Андрэ Нортон 
Колдовской мир. Хрустальный грифон

Колдовской мир – 

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67256523
«Колдовской мир. Хрустальный грифон»: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб; 2022
ISBN 978-5-389-20919-0
Аннотация

Перу американской писательницы Андрэ Нортон, «великой леди фантастики» XX столетия, принадлежит более 130 книг. Критики, увы, не спешили поддержать ее, а сама она была слишком скромным человеком, чтобы пробивать себе дорогу к пьедесталу. Тем не менее талант ее сиял так ярко, что не остался незамеченным. В нашей стране имя писательницы стало известно после выхода романа «Саргассы в космосе», блистательно переведенного Аркадием и Борисом Стругацкими. А в 1963 году в США вышла книга под названием «Колдовской мир» – так был создан один из известнейших фэнтези-миров в истории жанра.
Вселенная Нортон удивительна – магия здесь всесильна (и даже признана официально), а законы непреложны, и нарушившего их рано или поздно настигает справедливое возмездие. В Колдовской мир можно попасть через магические Ворота – и это дает любому человеку замечательный шанс начать новую жизнь на новой земле.
В настоящий том входят романы «Хрустальный грифон», «Грифон торжествующий», «Гнездо грифона» и рассказ «Наследник Ульмсдейла», посвященные приключениям лорда Керована – наследника Ульмсдейла – и его нареченной леди Джойсан. В союзе с волшебным грифоном, чье изображение украшает герб Ульмсдейла, они участвуют в вековом противостоянии Света и Тьмы.

Андрэ Нортон
Колдовской мир. Хрустальный грифон
Трилогия «Грифон» и рассказ из цикла «Колдовской мир» 

© Б. Сагаловский, перевод, 1992
© Г. Соловьева, перевод, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022
Издательство АЗБУКА®

* * *

Хрустальный грифон

1
Начало приключений Керована, некогда лорда-наследника Ульмсдейла из Высшего Холлака

Я родился дважды про́клятым. Прежде всего, моим отцом был Ульрик, лорд Ульмсдейла, и о нашем роде рассказывают ужасные истории. Мой дед Ульм привел свой народ в эту северную долину, разогнал морских разбойников, основавших Ульмпорт, и ограбил одно из зданий Древних, забрав оттуда сокровище. Все люди знали, что это сокровище необычное, потому что оно светилось в темноте. И после этого грабежа не только моего деда Ульма, но и всех, кто участвовал с ним в этом страшном деле, постигла ужасная болезнь, от которой большинство из них умерли.
К моменту моего рождения отец был уже немолод. До моей матери у него были две жены и дети от них. Но дети – все до единого слабые, болезненные создания – либо рождались мертвыми, либо покидали этот мир в раннем детстве. Но отец поклялся иметь наследника и поэтому предпочел мою мать своей второй жене, когда ему показалось, что наследника он не дождется.
Род моей матери тоже наложил на меня проклятие. Мать звали леди Тефана, она была дочерью Фортала из Палтендейла, что лежит далеко на северо-западе. Кое-кто еще и сейчас опасается обитателей тех краев, ибо говорят, что, когда мои предки пришли туда, там еще обитали Древние, похожие на нас, и те, кто жил на границах, породнились с Древними, в результате чего их потомки были не совсем людьми.
Как бы то ни было, мой отец отчаянно нуждался в наследнике. У Тефаны, недавно овдовевшей, уже был прекрасный ребенок, которому шел второй год. Звали его Хлаймер. Мой отец был готов отказаться от приданого, не желал ничего слышать о смешанной крови и приветствовал леди Тефану со всеми положенными почестями. Насколько я знаю, она тоже хотела соединиться с моим отцом и даже не убоялась проклятия, которое лежало на нашем семействе из-за похищения сокровища Древних.
Я родился раньше срока и при странных обстоятельствах. Мать ехала в Святилище Гунноры, чтобы попросить ее о благополучных родах и о сыне. Но после дня пути у нее вдруг начались схватки.
В окрестностях не было никакого подходящего пристанища, к тому же надвигалась сильная буря. Поэтому пришлось укрыться в месте, которого обычно избегали люди, – в одном из тех странных и внушающих страх зданий, что остались от Древних – народа сверхъестественной Силы, владевшего долинами задолго до того, как люди пришли сюда с юга.
Это здание прекрасно сохранилось, как и все, что было построено Древними. Похоже, они использовали могущественные заклинания, чтобы скреплять каменные плиты настолько прочно, что даже время не могло поглотить их, и поэтому некоторые здания выглядят так, как будто они были покинуты только вчера. Какой цели могли служить эти сооружения, никто не мог догадаться. На внутренних стенах были видны изображения мужчин и женщин, вернее, тех, кто выглядел как мужчины и женщины.
Роды были очень трудными, жизнь матери висела на волоске. Когда я родился, все пожалели об этом: едва мать увидела меня, она вскрикнула, потеряла сознание и почти лишилась разума. Еще несколько недель после родов она была не в себе.
Я не походил на других детей. Мои ноги заканчивались не стопами, а копытами – маленькими, раздвоенными, покрытыми роговой оболочкой.
Брови мои были скошены над глазами цвета маслянистого янтаря. Таких глаз никогда не было у людей. Поэтому каждый, взглянув на меня, тотчас понимал, что надо мной тяготеет проклятие. Но я не заболел и не умер – наоборот, рос и становился все сильнее.
Однако мать не желала меня видеть. Говорила, что демоны подменили дитя в ее чреве. Когда меня приносили, мать впадала в полубезумное состояние. Вскоре она объявила, что у нее нет детей, кроме Хлаймера и моей сестры Лисаны, родившейся через год после меня, – прекрасной малышки без единого изъяна. В ней моя мать находила утешение.
Что касается меня, то я не жил в Ульмсдейле, меня отправили к одному из лесничих. Отец, правда, навещал меня, но не знакомил ни с кем из родственников. Однако, хотя мать отреклась от меня, отец, не испытывая ко мне привязанности, пожелал, чтобы воспитание его сына было достойным.
Он дал мне имя известного воина из нашего рода – Керован. По настоянию отца меня обучали владеть оружием. Для этого отец приставил ко мне обедневшего дворянина Яго. Этот Яго долго служил моему отцу, пока не покалечился при падении с горы.
Яго был настоящим воином, мастером всех боевых искусств, которым можно обучить юношу с сильным телом и острым зрением. Владел он и более тонким искусством: повелевать людьми.
Некогда сильный и деятельный человек, получив увечье, он начал совершенно новую жизнь. Теперь он тренировал свой мозг, как раньше – тело. Он жадно поглощал новые знания о битвах, и иногда по ночам я наблюдал за тем, как он на полоске разглаженной коры терпеливо излагал факты, касающиеся прорыва осад, тактики нападений и тому подобного, яростно вгрызаясь в кору ножом, который он использовал вместо ручки, и при этом бубнил себе под нос, чтобы подчеркнуть для меня тот или иной момент.
Яго много путешествовал, а в юности плавал даже по морям с сулькарцами – опасными морскими грабителями, бывал в таких легендарных землях, как Карстен, Ализон, Эсткарп… Правда, о последней стране он говорил очень мало и казался встревоженным, когда я приставал к нему с расспросами. Сказал только, что заклинания и колдовство там так же обычны, как у нас колосья в поле, женщины – колдуньи и держатся особняком и все живут с оглядкой, держа язык за зубами.
Было еще кое-что, что заставляет меня с благодарностью вспоминать Яго. В его глазах я, очевидно, был похож на любого другого юнца, а не на юного монстра. Поэтому, когда я был с ним, я мог забыть о своих отличиях от сверстников.
Итак, Яго учил меня искусству войны – вернее, тому, что должен был знать о войне наследник. Тогда мы еще не ведали, что такое настоящая война, называя так поединки между соперничающими лордами или сражения с бандами преступников, живущих в Пустыне. Зимой голод и холод заставляли их нападать на селения, грабить амбары, пытаться захватить теплые дома. На самом деле война куда страшнее, это вовсе не игра по заранее разработанным и тщательно соблюдаемым правилам, как те игры, которыми мы развлекались долгими зимними вечерами, передвигая взад-вперед фигурки на доске.
Если Яго учил меня искусству войны, то Мудрый Ривал показал мне, что существуют и другие жизненные пути. У нас всегда считалось, что только женщина может постичь искусство исцеления тела и духа. Поэтому Ривал казался всем таким же странным, как и я. Обуреваемый жаждой знаний, он исходил все окрестности и даже побывал в Пустыне, а возвращался с огромным мешком за плечами, которому позавидовал бы любой странствующий торговец.
Он был родственником Главного лесничего и поэтому мог свободно бродить по лесам. Люди с опаской относились к Ривалу, но, когда заболевало животное или человек мучился от неведомой болезни, всегда звали именно его.
Ривал прекрасно изучил свойства трав, в том числе тех, о которых знал только он. Почти каждый фермер, желающий получить хороший урожай, звал его к себе на поле и просил совета. Причем дело не ограничивалось растениями. Птицы и животные, которые были ранены или больны, прилетали и приходили к нему по собственной воле. Или он бережно относил их к себе и ухаживал за ними, пока они снова не могли сами о себе позаботиться.
Понятно, почему люди старались держаться подальше от целителя. К тому же все хорошо знали, что он посещает земли Древних, пытается постигнуть их тайны, которые навевали на окружающих панический ужас. Меня же, напротив, влекло к Ривалу.
Я был как все дети: хорошо слышал то, что тайком говорят обо мне. Слышал рассказы о моем рождении, о проклятии, которое лежит на роде Ульма, слышал, что в роду моей матери течет кровь чужой расы. Доказательств долго искать не приходилось. Достаточно было посмотреться в отполированный щит Яго, чтобы увидеть свой облик – странный, необычный.
Я как-то пошел к Ривалу, внешне гордый и независимый, но с тайным трепетом в душе. Целитель стоял на коленях перед растением с длинными острыми листьями, похожими на копья, и даже не взглянул на меня, но заговорил так, как будто мы целое утро провели вместе:
– Мудрые женщины называют это растение «язык дракона». – Голос у него был мягкий, слегка вибрирующий. – Великолепно залечивает раны, словно языком зализывает. Посмотрим, посмотрим… Но ты ведь пришел не для того, чтобы расспросить о растениях, да, Керован?
– Да. Люди говорят, что ты многое знаешь о Древних.
Он сел на пятки и взглянул мне в глаза:
– Не очень. Мы можем смотреть, щупать, изучать, но их Сила… Она недоступна для наших сетей и ловушек. Остается лишь пробовать тут и там, вдруг что получится. Они знали намного больше нас. Мы даже не знаем, почему они почти исчезли из Высшего Холлака, когда прибыли первые из наших предков. Мы не вытесняли их – нет, их крепости и храмы, их Места Силы уже были пусты. Кое-где – да, некоторые задержались. И они все еще могут находиться в Пустыне и за пределами Пустыни, на той земле, куда мы не вошли. Но самое главное – они ушли, возможно, задолго до того, как появились люди, какими мы их знаем. И все же – искать то, что все еще может находиться здесь, – этого достаточно, чтобы заполнить всю жизнь и все же не найти и десятой доли десятой его части!
На его загорелом лице я видел то же самое оживление, что и у Яго, когда тот показывал хитроумный выпад мечом или объяснял, как устроить засаду. Ривал испытующе посмотрел на меня:
– Зачем тебе знать о Древних?
– Хочу выяснить, почему я не такой, как все…
Я замолчал. Гордость не позволила мне повторить вслух то, что я слышал от других.
Ривал кивнул:
– Знаний должен добиваться каждый человек, а знаний о себе – тем более. Но я не могу их тебе дать. Идем.
Он поднялся и пошел к своей хижине легким шагом лесного жителя. Не задавая вопросов, я двинулся следом. Так мы добрались до сказочного дома Ривала.
Я замер на пороге, не в силах пошевелиться. Никогда я не видел столько необычных вещей, каждая из которых притягивала мой взор. В корзинах и в гнездах сидели звери и птицы, смотревшие на меня яркими глазами. Они, казалось, чувствовали себя в безопасности и не собирались прятаться. На стенах было множество полок из грубо отесанных, едва отшлифованных досок, и все они были забиты глиняными горшками, пучками трав и кореньев; были тут и черепки, по всей видимости собранные в строениях Древних.
Хотя неподалеку от очага стояли кровать и два стула, комната явно была нежилой, скорее служила хранилищем. Ривал, уперев кулаки в бедра, вертел головой из стороны в сторону, как будто пытался разглядеть что-то особенное среди множества предметов. В воздухе стояла причудливая смесь тысячи запахов. Аромат трав смешивался с мускусным запахом зверей, а также пищи, варившейся в котелке над огнем. И все же это ни в коей мере не был нечистый или отвратительный запах.
– Ты ищешь Древних – тогда взгляни сюда! – Ривал указал на одну из множества полок.
Я пробрался между двумя корзинами с мохнатыми зверюшками и, подойдя поближе, увидел россыпь каких-то камушков и несколько фигурок, склеенных из обломков.
Может, среди Древних в самом деле жили такие существа, если только они не были плодом воображения скульптора. Но в том, что в них была своя красота, даже когда они выглядели гротескно, я мог убедиться сам.
Одна фигурка изображала крылатую женщину (к сожалению, без головы), другая – мужчину самого обыкновенного вида, за исключением того, что с его лба свисали два изогнутых рога. И все же лицо его было благородным и безмятежным, как будто он был Великим лордом по праву своего духа. Была фигурка с перепончатыми руками и ногами – видимо, обитатель морских глубин. Рядом стояла маленькая статуэтка женщины с такими длинными волосами, что они покрывали ее всю, как плащ. Эти фигурки Ривал постарался восстановить хотя бы частично. Еще были фрагменты утраченных скульптур: голова в короне, но без носа и с пустыми глазницами, тонкая рука с кольцами на пальцах… И рука, и кольца были сделаны из одного и того же неизвестного мне материала.
Чем дольше я смотрел, тем сильнее разгоралось во мне желание побольше узнать об этом народе. Я понимал теперь сжигающую Ривала страсть поисков, его терпеливые попытки восстановить разбитые фигурки, чтобы воочию увидеть создания Древних.
Ривал тоже стал моим учителем. Я ходил с ним по местам, которых избегали другие люди. Мы искали, размышляли, делали предположения, надеясь, что когда-нибудь обнаружим ключ к прошлому или хотя бы намек на него.
Раз в месяц приезжал отец. Когда мне исполнилось десять лет, он наконец обратился ко мне серьезно. Его что-то мучило. Он был угрюм и, вероятно, хотел сообщить нечто важное.
– Ты мой единственный сын, – начал отец. Было видно, что он с трудом подбирает слова. – И ты полноправный наследник моего трона в Ульмсдейле.
– Многие считают иначе, – сказал я без вопросительной интонации, будто констатируя факт.
Отец нахмурился:
– Тебе кто-нибудь говорил об этом?
– Я и сам знаю.
Он еще больше посуровел:
– Ты пришел к правильному выводу. Я взял Хлаймера под свое покровительство, так как его мать – леди Ульмсдейла. Но он не имеет права быть поднятым на щите к трону после моей смерти. Трон принадлежит тебе. Однако меня склоняют к тому, чтобы Лисана обручилась с Роджером, твоим кузеном.
Я сразу понял, что он хочет сказать, и без колебаний спросил:
– И Роджер, как муж твоей дочери, унаследует Ульмсдейл?
Рука отца стиснула рукоять меча. Он поднялся и стал расхаживать взад-вперед, твердо ставя ноги на землю, словно готовясь к отражению атаки.
– Хотя это противоречит законам, все вокруг жужжат и жужжат день и ночь, так что я почти оглох в собственном доме.
Я понял, что «все» – это моя мать, которая не считает меня своим сыном. Но я промолчал.
– Поэтому я хочу женить тебя, Керован. По этой свадьбе, свадьбе наследника, люди поймут, что я полностью признаю твои права. Через десять дней Нолон поедет в Иткрипт. Там есть очень красивая девушка по имени Джойсан, она младше тебя на два года, что вполне уместно. После женитьбы уже никто не посмеет отодвинуть тебя от престола – хотя твоя жена не приедет до года Огненного Тролля.
Я быстро прикинул в уме – восемь лет. Это хорошо. Свадьба не имела для меня большого значения, хотя отец считал ее делом особой важности. Интересно (впрочем, отца спросить я не отважился), скажут ли девушке или ее родственникам, кого прочат ей в мужья? Но мальчику моих лет тот роковой день казался очень далеким, и, возможно, думал я, что-то может помешать и этого никогда не случится. Я не был уверен, что Нолон намеревался сыграть мою роль в браке топора, потому что он выехал из Ульмскипа, когда меня там не было.
Через два месяца приехал отец, уже не такой несчастный и озабоченный, как раньше. Он сказал, что Нолон вернулся и я обручен с девушкой, которую я никогда не видел и, вероятно, не увижу еще по крайней мере восемь лет. Так что пока меня не слишком заботил тот факт, что у меня была жена.
Дни шли за днями. Все больше времени я проводил с Ривалом в поисках тайн Древних. Яго, которому я был поручен, не возражал против моих походов с Ривалом. Они давно дружили, несмотря на то что разительно отличались друг от друга – как мыслями, так и поступками.
Вскоре наставник уже не мог противостоять мне в поединке на мечах и топорах, оставаясь непревзойденным только в стрельбе из лука. Он продолжал чертить карты, разрабатывать планы сражений. И хотя я не видел в этих занятиях особой пользы, я не хотел обижать старика и внимательно выслушивал его рассуждения. Впоследствии полученные знания не раз меня спасали.
А вот Ривал, казалось, совсем не старился. Так же как и раньше, он без устали ходил по лесам, с удивительной легкостью преодолевая большие расстояния. Я, к сожалению, не сумел в полной мере постичь искусство лекаря, зато познал мир птиц и животных, перестал охотиться ради развлечения и находил удовольствие в том, что дикие звери меня не боятся.
Но самое приятное заключалось в посещении замков Древних. Ривал проникал в своих походах все дальше и дальше в Пустыню. Самым большим его желанием было найти какие-нибудь книги или свитки.
Я считал, что их вряд ли удастся прочесть, ведь никто не знал языка Древних. Ривал соглашался, однако в душе был уверен в успехе: стоит только найти книги, а уж он-то сумеет в них разобраться.
Я женился в год Плюющейся Жабы. По мере того как я приближался к зрелости, мысль об этой далекой леди начала время от времени странно беспокоить меня.
В доме лесничего были два мальчика моих лет. Мы так и не стали друзьями. Не только происхождение разделяло нас, я и сам старался не сближаться с ними. Моя нечеловеческая внешность не позволяла мне приобрести друзей. Я подарил свою дружбу лишь двоим – Яго, который годился мне в отцы, и Ривалу. Он мог бы быть моим старшим братом, и порой мне этого очень хотелось!.. Но эти парнишки уже ходили на осеннюю ярмарку с ленточками, привязанными к верхним застежкам курток, а потом, хихикая, шептались о приключениях, к которым это их привело. Это зародило в моей душе первое сильное предчувствие, что, когда наконец придет время лично предъявить права на леди Джойсан, она может увидеть меня таким же монстром, каким видит меня моя мать. И чем ближе я подходил к порогу мужества, тем чаще думал о том, что произойдет, когда моя жена приедет в Ульмсдейл и я должен буду поехать, чтобы остаться с ней. Что, если она отвернется от меня с неприкрытой ненавистью, как моя мать…
По ночам мне снились кошмары, и Ривал наконец с сочувствием спросил, что со мной происходит.
Я поведал ему правду о своих сомнениях, в надежде, что он успокоит меня, скажет, что я вижу чудовищ там, где их нет.
Однако Ривал не стал меня успокаивать. Он долго молчал, глядя на руки, которые только что пытались восстановить разбитую фигурку, а теперь покоились на столе.
– Мы всегда говорили друг другу правду, Керован, мой единственный спутник. Разве я могу обещать, что приведу тебя к счастью?.. Когда-то я тоже ждал свадьбы. Но я тоже не похож на других – не внешне, как ты, а своими привычками, мыслями. И это отпугнуло ту, с которой я должен был разделить Чашу и Пламя.
– И ты никогда не был женат?! – воскликнул я.
– Нет. Зато в моей жизни есть другое!
– Что же?
– Это! – И он раскинул руки, как бы обнимая все, что находилось в доме.
– Значит, со мною произойдет то же самое… – промолвил я.
Я был обручен, так как этого требовали обычаи и воля моего отца. То, что я слышал о браках, заключающихся лордами, не обещало мне счастья. Наследники женились, чтобы увеличить свои поместья за счет приданого невест, чтобы продолжить линию рода. Если впоследствии появлялись любовь и уважение, то в дом приходило счастье. Но так бывало редко.
– Поговорим о другом, – тактично предложил Ривал. – Есть одно дело, о котором я давно думаю.
– Пойти по дороге!
Я вскочил на ноги, намереваясь тут же отправиться в путь, чтобы открыть тайну. Эта дорога действительно была загадочной.
Мы набрели на нее во время скитаний по Пустыне. Привычные нам дороги представляли собой всего лишь протоптанные кривые тропы, пригодные только для передвижения верхом. Дорога же, на которую мы наткнулись, была вымощена тщательно подогнанными каменными плитами. Ничто не указывало на ее предназначение. Дорога начиналась примерно в половине дня пути от дома Ривала и вела вглубь Пустыни – широкая, прямая, местами засыпанная желтым песком. Дойти до ее конца было нашим давним желанием.
То, что мы решились на путешествие, полностью вытеснило у меня из головы мысли о жене. Джойсан была для меня всего лишь именем, пустым звуком, встреча наша была еще так далека! Путешествие же должно начаться немедленно.
Я ни перед кем не отчитывался в своих действиях, кроме Яго. А он в это время года ездил в Ульмсдейл, чтобы встретиться с товарищами по оружию и доложить отцу, как здесь обстоят дела. Поэтому я был полностью свободен и мог делать что хочу.
А хотел я сейчас только одного: поскорее двинуться в путь по таинственной дороге.

2
Начало приключений Джойсан, девы из Иткрипта, в Итдейле, Высший Холлак

Я, Джойсан из Иткрипта, вышла замуж во время сбора урожая в год Плюющейся Жабы.
Вообще-то, этот год считался неподходящим для новых начинаний, и потому мой дядя, лорд Кьярт, обратился за советом к даме Лорлиас из аббатства Норстед. Она настолько хорошо понимала язык звезд, что к ней приезжали за помощью из дальних краев. Прорицательница обратилась к звездам и сказала, что брак совершенно необходим для моего счастья. Свадьба меня мало беспокоила, но связанные с ней долгие церемонии были настолько утомительными, что я чуть не плакала.
Восьмилетнему ребенку невозможно вникнуть в думы и тревоги, владеющие взрослыми людьми. Обручение мне виделось ярким, пышным действом; одного я не могла понять – своей роли.
Я помню свой наряд, расшитый узорами из золотой нити и пресноводного жемчуга (которым по праву славятся ручьи Итдейла). Однако все мое внимание было занято тем, чтобы выполнить суровый приказ госпожи Мэт: не запачкать и не помять мой наряд. Платье было голубое, хотя мне никогда не нравился этот цвет. Я больше любила цвета, богатые оттенками, например цвет осенних листьев. Но голубой – это цвет невесты, и я была вынуждена следовать обычаям.
Мой жених не приехал и не выпил со мной Чашу Жизни, не зажег свечу Дома. На его месте сидел человек такой же суровый, как и мой дядя. Мне запомнился ужасный шрам на его руке: я очень испугалась, когда во время церемонии он взял меня за руку. В другой руке он держал огромный боевой топор, символизирующий моего настоящего жениха. Правда, жениху нужно было прожить еще по крайней мере лет шесть, прежде чем он смог бы оторвать такой топор от земли.
– Лорд Керован и леди Джойсан! – прокричали гости и обнажили ножи. Лезвия засверкали в свете факелов.
Гости поклялись доказывать в будущем законность этого обручения даже с помощью оружия. От страшного шума у меня заболела голова, возбуждение прошло, и я как во сне дожидалась конца празднества. Старый лорд Нолон, представляющий на свадьбе жениха, ел со мной из одного блюда. Он то и дело спрашивал, какое из блюд я желаю отведать, а я настолько его боялась, что не могла вымолвить ни слова. Его вкус в выборе блюд совершенно не совпадал с моим. Желудок отчаянно протестовал против такого насилия, и накатывала тошнота.
Много позже женщины уложили меня в одной сорочке на громадную кровать с балдахином. Мужчины во главе с дядей принесли этот ужасный топор и положили его рядом со мной, как будто это был действительно мой жених. Так состоялась моя свадьба, потом она уже не казалась мне странной: просто это было событие, которое ребенку трудно понять и которое я поскорее задвинула на задворки сознания.
И лишь топор, который был моим партнером вместо жениха из плоти и крови, был суровым предвестием того, что со временем ждало не только меня, но и всю мою родную страну – Высший Холлак.
После отъезда лорда Нолона жизнь вернулась в прежнюю колею. Мне предстояло жить под родительским кровом, пока я не достигну брачного возраста и пока мой лорд не призовет меня.
Однако незначительные изменения в моей жизни все же произошли. На больших празднествах я теперь сидела по левую руку от дяди и ко мне обращались, называя новым титулом – леди Ульмсдейла. На моей праздничной одежде теперь был не один герб, а два, разделенные золотой лентой. Слева – грифон Ульмсдейла, сверкающий драгоценными камнями, а справа – Сломанный Меч Харба. Этот знаменитый воин основал наш род в Высшем Холлаке и прославил его, когда победил Сломанным Мечом ужасного Демона Пустыни.
На именины я получала подарки от лорда Керована с приветствиями и поздравлениями. Тем не менее сам Керован был для меня чем-то нереальным.
Овдовев, мой дядя поручил управление замком Иткрипт своей сестре – госпоже Мэт. И она же взяла на себя мое воспитание. Тому-то и тому-то обязательно следовало научиться, чтобы стать хорошей хозяйкой в доме мужа. Задания госпожи Мэт становились все труднее. Порой мне хотелось навсегда забыть об Ульмсдейле и его наследнике, и все мое существо охватывало страстное желание быть незамужней и свободной. Увы, ускользнуть от госпожи Мэт и ее чувства долга было невозможно.
Я совсем не помнила дядину жену. У него почему-то не было наследника, и за годы, прошедшие со дня смерти супруги, он так больше и не женился. Я иногда думала, что дядя просто не осмеливался хоть немного поколебать авторитет госпожи Мэт. Нельзя отрицать, что она была хорошей хозяйкой, она умело управляла замком и приносила мир и покой всем, кто жил под его сенью.
В юности (с трудом верилось, что леди Мэт была когда-то молодой девушкой) ее обручили – тоже с помощью топора – с лордом из южных долин. Но прежде чем она стала настоящей супругой, пришла весть о его смерти от изнуряющей лихорадки. Никто не знал, сожалела ли она об этой потере. Когда минуло время траура, она удалилась в Норстед – монастырь, весьма почитаемый за ученость и благочестие обитающих в нем женщин. Но смерть жены ее брата произошла до того, как госпожа Мэт дала монашеский обет, и она вернулась в Иткрипт, чтобы выполнять обязанности его хозяйки.
Мэт всегда носила строгое платье и дважды в год совершала паломничество в Норстед. Когда я подросла, она стала брать меня с собой.
Вопрос о наследнике дяди оставался нерешенным, так как он не сделал никакого распоряжения на сей счет. У него была младшая сестра – Ислога, которая вышла замуж и родила сына и дочь. Но этот сын уже был объявлен наследником своего отца и, следовательно, не мог являться наследником дяди.
Я была дочерью дядиного младшего сводного брата, но, не будучи мужчиной, не могла стать наследницей, кроме как по прямому распоряжению, которого мой дядя не отдавал. Мое приданое было достаточно богатым, чтобы привлечь хорошего мужа, и дядя мог, если бы захотел (нет, это даже было его долгом!), назвать наследником моего супруга.
Я думаю, что госпоже Мэт хотелось бы видеть меня в монастыре, она не желала моей свадьбы. И по правде говоря, поездки в Норстед мне нравились. Мой ум был пытлив от рождения, и это привлекло ко мне внимание бывшей настоятельницы Малвинны, старой и очень мудрой. После доверительной беседы она позволила мне заниматься в библиотеке монастыря.
В шкафах библиотеки хранились настоящие сокровища – свитки с записями о путешествиях, о войнах, о прошлом. Эти истории меня зачаровывали.
Но больше всего меня увлекали упоминания о Древних, которые правили этой страной до того, как на север пришли наши люди. Я хорошо понимала, что эти сведения искажены, ведь Древние ушли отсюда еще до появления моих предков. Они встретили лишь немногих из Древних, которые, возможно, были низшими существами и были оставлены здесь, как если бы кто-то сбросил поношенный плащ лишь для того, чтобы исказить наше представление об их народе.
Некоторые из Древних были связаны со Злом, как тот Демон, которого убил Харб, и сохранились еще места, где таилось черное колдовство; они были весьма опасны для неосторожного человека. Другие Древние заслуживали благодарности и даров. Такова была Гуннора – Мать Плодородия, которой поклонялись все женщины и чьи тайны были по-своему столь же велики, как Поклонение Очищающему Пламени, которому был посвящен женский монастырь. Я сама носила амулет Гунноры – пшеничный колос, перевитый с виноградной лозой.
Были и иные Древние – ни плохие, ни хорошие. Они не укладывались в человеческие стандарты и порой проявляли удивительную капризность: одним делали добро, другим – зло, будто взвешивали людей на своих собственных весах, а затем поступали с ними так, как считали нужным.
Было рискованно иметь дело с кем-либо из Древних, кроме Гунноры. Отчеты, которые я нашла в библиотеке Норстеда, были полны примеров того, как люди пробуждали от долгого сна Силы, которые никогда не следовало тревожить.
Иногда я отыскивала в маленьком садике аббатису Малвинну и расспрашивала ее о Древних. Она отвечала, если могла, а когда не знала ответа, то сознавалась в своем неведении. В последний раз я застала аббатису сидящей с чашей на коленях. Чаша была сделана из зеленого камня, обработанного так искусно, что тень пальцев аббатисы, обхвативших ее, просвечивала насквозь. На чаше я не заметила никаких украшений, но ее линии были изящны и четки: настоящее произведение искусства!
В чаше было немного вина. Я знала, что это вино, так как его пьянящий запах ударил мне в ноздри, – тепло пальцев аббатисы высвободило аромат винограда. Малвинна медленно покачивала чашу, и вино омывало ее. Аббатиса испытующе посмотрела на меня. Мне стало как-то неловко, и я быстро проверила в уме свою совесть: не совершила ли я каких-либо прегрешений?
– Я много раз пыталась сделать это, Джойсан, – промолвила она. – И вот сегодня утром проснулась с желанием повторить попытку для тебя. В юности у меня был Дар Предвидения. Действительно Дар, хотя многие сомневаются в этом – те, кто боится того, чего нельзя потрогать, попробовать на вкус или услышать. Этим Даром нельзя управлять. Обладающие им не могут вызвать его, надо ждать, когда он сам проявится. И сегодня, если ты хочешь, я попытаюсь использовать мой Дар для тебя. Впрочем, еще неизвестно, что из этого получится.
Меня охватило возбуждение. Я слышала о Даре Предвидения. Им обладают Мудрые женщины – вернее, некоторые из них. Но, как сказала аббатиса, этот Дар нельзя заострить, чтобы он всегда был готов к использованию, как меч мужчины или швейная игла женщины. К моему возбуждению, однако, примешивался страх. Одно дело – читать, слушать рассказы о Силе, и совсем другое – видеть это в действии и применительно к себе. Впрочем, даже страх не заставил меня сказать «нет» в ответ на предложение аббатисы.
– Встань передо мною на колени, Джойсан. Возьми чашу двумя руками и держи ровно.
Я сделала, как было велено, держа чашу, словно головешку, готовую вспыхнуть в любой момент. Затем Малвинна наклонилась вперед и притронулась пальцами правой руки к моему лбу:
– Смотри в вино, думай, что это картина… картина…
Голос затихал. Я смотрела в чашу – и видела уже не только темную жидкость. Это было похоже на то, как если бы я повисла в воздухе над безграничным пространством тьмы – гигантским зеркалом, в котором нет того блеска, каким обладает истинное зеркало. Поверхность черноты подернулась дымкой, и из струящегося тумана постепенно стали выплывать какие-то шевелящиеся тени. Я увидела круглый блестящий шар и в нем то, что было мне знакомо, – грифон, отливающий белым блеском.
Сначала шар был большим, занимал все зеркало. Затем он начал быстро уменьшаться, и мне стало ясно, что он прикреплен к цепи. Цепь держала рука. И шар вращался. грифон то обращал свой взор на меня, то отворачивался прочь.
Теперь шар стал совсем маленьким, словно отдалившись; уменьшилась и рука, держащая его. Вскоре в поле зрения возникла фигура мужчины. Он смотрел куда-то в сторону, и я не видела его глаз. Кольчуга закрывала тело незнакомца, на поясе висел меч, а через плечо – лук.
Я не могла определить, к какому роду он принадлежит: не было эмблем. Ничего, кроме загадочного шара.
Затем мужчина ушел, как будто его кто-то позвал. Зеркало вновь стало темным и безжизненным.
Малвинна убрала руку с моего лба. Когда я подняла глаза, то увидела, что ее лицо побледнело. Поэтому я быстро отставила чашу и осмелилась взять ее руки в свои, стремясь помочь ей.
Аббатиса слабо улыбнулась:
– Требуется очень много сил, а их у меня и так мало. Но я должна была это сделать. Скажи, дочь моя, что ты узнала?
– Разве ты ничего не видела? – с удивлением спросила я.
– Нет. Видение предназначалось только тебе.
Я рассказала обо всем, что прошло передо мною, – о грифоне, заключенном в шар, о человеке в боевых доспехах, который держал шар…
– грифон – это герб Ульмсдейла. Может, я видела лорда Керована, с которым я обручена?
– Вероятно, – согласилась аббатиса. – И мне кажется, этот грифон имеет большое значение для твоего будущего. Если он когда-нибудь попадет в твои руки, храни его. Вполне может быть, что в нем фокусируется Сила, которой обладали Древние. А теперь позови госпожу Алусан. Мне нужно одно из ее укрепляющих сердечных средств. Но не говори о том, что мы сделали здесь сегодня утром, ибо Предвидение – это личное дело и о нем нельзя говорить легкомысленно.
Я не сказала об этом никому, даже госпоже Мэт. Бывшая настоятельница позволила всем поверить, что она просто немного устала, и они засуетились вокруг нее, потому что ее очень любили. Чашу я отнесла в гостиную и поставила на стол.
Я смотрела и смотрела в нее, но не видела ничего, кроме вина, – ни темного зеркала, ни движущихся теней. Однако грифон как будто впечатался в память; если бы я могла рисовать, то изобразила бы его в мельчайших деталях. Этот грифон несколько отличался от грифона на гербе Ульмсдейла. Как положено, у него были крылья и голова орла, но задняя часть с ногами и хвостом была как у льва – зверя, которого можно встретить только на юге. Голову орла венчали львиные уши.
По верованиям нашего народа, грифон символизирует золото, тепло и величие солнца. В старых легендах говорится, что грифоны охраняют спрятанные сокровища. Поэтому их всегда изображали красным и золотым цветом – цветом солнца. Однако грифон, который явился мне, был заключен в хрустальный шар.
Вскоре после этих событий госпожа Мэт и я вернулись домой в Иткрипт. В год Коронованного Лебедя мне исполнилось четырнадцать лет, пора было готовить одежду и утварь для переезда в дом мужа. Через год-другой меня призовет лорд Керован.
Мы отправились в Тревампер – город, расположенный на стыке торговых путей. Здесь собирались все торговцы севера и предлагали свои товары. Даже сулькарцы – морские разбойники, весьма неохотно покидавшие царство ветра и волн, тоже приезжали в Тревампер.
Случайно мы повстречались тут с моей тетей Ислогой, ее сыном Тороссом и дочерью Ингильдой.
Хотя тетя сердечно приветствовала госпожу Мэт, я понимала, что это простая вежливость, – сестры не любили друг друга. Леди Ислога, изобразив улыбку на лице, поздравила меня с прекрасным браком, который соединил наш Дом с Домом Ульмсдейла.
Когда старшие с головой ушли в разговоры и перестали обращать на нас внимание, ко мне придвинулась Ингильда и уставилась на меня, как мне показалось, неприязненно. Она была полной девушкой, облаченной в богатую одежду, по которой струились ее косы; концы их были перевязаны лентами, а на лентах висели маленькие серебряные колокольчики, призванные сладко звенеть, когда она двигалась. Такое украшение не шло к ее широкому, плоскому лицу со слишком маленьким ртом и слегка поджатыми губами, как будто она пережевывала пряный секрет и раздумывала, стоит ли им делиться.
– Ты знаешь, как выглядит твой лорд? – спросила она почти резко.
Мне стало не по себе под ее пристальным взглядом. Я чувствовала ее недружелюбие, хотя чем оно вызвано – ведь мы едва знали друг друга, – не могла догадаться.
– Нет.
Я сразу насторожилась, как всегда, когда чувствовала враждебное отношение. Но лучше узнать правду сейчас, чем тревожиться понапрасну. Я впервые подумала о том, что раньше не приходило мне в голову. Почему Керован не прислал мне свой портрет? Обычно во время обручения вместе с топором привозили портрет жениха.
– Жаль. – Во взгляде Ингильды я прочла торжество. – Посмотри, вот мой жених, Элван из Ришдейла. – Она достала из кармана на поясе продолговатую деревянную дощечку, на которой было нарисовано лицо. – Он прислал свой портрет вместе со своим подарком невесте два года назад.
Это было лицо не юноши, а человека средних лет. И оно мне совсем не понравилось, хотя, может быть, просто художник был не очень искусен. Тем не менее Ингильда явно гордилась женихом.
– Кажется, это человек серьезный.
Я не смогла придумать ничего иного. Чем дольше я смотрела на портрет, тем меньше он мне нравился. Ингильда восприняла мои слова как похвалу, на что я и надеялась.
– Ришдейл – горная долина, там все торгуют шерстью. Мой жених уже прислал мне подарки.
Она похлопала по янтарному ожерелью на своей шее и протянула мне руку, чтобы я могла взглянуть на массивное кольцо в виде змеи на большом пальце, глаза змеи были из красных драгоценных камушков.
– Змея – эмблема его рода. Это его собственное кольцо. Следующей осенью я поеду к нему.
– Желаю тебе счастья.
Ее бледный язычок облизнул верхнюю губу. Ингильда явно что-то хотела сказать и не решалась. Наконец она наклонила свою голову ко мне. Я изо всех сил старалась не отодвинуться.
– Мне бы тоже хотелось пожелать тебе счастья…
Спрашивать ее ни о чем не следовало, но я спросила помимо своей воли:
– А почему бы нет?
– Мы живем гораздо ближе к Ульмсдейлу. И многое… слышали.
Она так выразительно произнесла последнее слово, что это произвело на меня впечатление. При всей своей неприязни я не могла не выслушать ее.
– Что же именно?
В моем голосе прозвучал вызов. Она заметила это и наверняка получила удовольствие.
– Разве тебе не сказали, что наследник Ульмсдейла находится под двойным проклятием? Даже его собственная мать отказывается видеть его с самого момента рождения. Разве тебе не сказали этого? – повторила она с торжеством. – Жаль, конечно, разрушать твои мечты об отважном юном лорде. Он – чудовище и должен жить отдельно от людей, так как люди не могут смотреть на него без содрогания.
– Ингильда!
Резкий окрик прозвучал как удар хлыста, и она вздрогнула, как будто ее действительно ударили. Рядом с нами стояла госпожа Мэт, и ярость ее была так велика, что мне стало ясно: Ингильда говорила правду или что-то очень близкое к ней. Только правда могла вывести из себя невозмутимую госпожу Мэт.
Она ничего больше не сказала, но так грозно взглянула на Ингильду, что та отшатнулась, побледнела, вскрикнула и убежала. А я осталась на месте и встретила взгляд госпожи Мэт. Во мне родился холод.
Он все рос и рос. Я задрожала.
Проклятие! Монстр, на которого отказывается смотреть собственная мать? О Гуннора! Что они сделали со мной, навязав свадьбу?
Я думала, что кричу это вслух, но я молчала. Вскоре мне удалось взять себя в руки и заговорить – медленно, стараясь, чтобы голос не срывался. Я решила узнать всю правду именно сейчас и здесь.
– Во имя Пламени, которому ты служишь, скажи: я обручена с человеком, не похожим на других людей? – Я не могла заставить себя произнести слово «монстр».
Я думала, госпожа Мэт все смягчит, скажет, что это неправда… Но она молча села рядом. Лицо ее стало строгим, вспышка гнева угасла.
– Ты уже не ребенок, Джойсан. Я скажу тебе все, что знаю. Керован действительно живет отдельно от родных, но он не монстр. На род Ульма действительно наложено проклятие. Его мать родилась в северных долинах, где, как говорят, кровь людей смешалась с кровью Древних. Однако он вовсе не монстр. Лорд Кьярт удостоверился в этом перед тем, как согласиться на обручение.
– Но почему он живет отдельно? И почему его отказывается видеть мать? – Холод во мне стал таким жестоким, что я едва сдерживалась.
– Только из-за обстоятельств рождения. Она просто не в себе.
И госпожа Мэт рассказала о том, как лорд Ульмсдейла из-за проклятия не мог получить наследника от своих жен. Тогда он женился в третий раз на вдове, которая родила сына раньше времени в стенах одного из строений Древних. Мать в страхе отвернулась от ребенка, приняв его за посланца Древних. Но Керован – обычный человек. Его отец поклялся в этом Великой клятвой, нарушить которую не осмелится никто.
После этого откровенного рассказа смятение мое улеглось. Затем госпожа Мэт добавила:
– Джойсан, радуйся, что тебе достался молодой муж. Ингильда, несмотря на свое хвастовство, вышла замуж за человека, у которого уже была жена. Он годится ей в отцы и не будет потакать глупостям молоденькой дурочки. Ингильда еще не раз пожалеет, что сменила родительский дом на жилище мужа.
Немного погодя госпожа Мэт снова заговорила:
– Керован – человек, с которым интересно общаться. Он не только искусен в обращении с оружием, как большинство мужчин. Лорд читает старинные книги, как и ты, изучает все, что осталось от Древних. Да, таким мужем можно гордиться. Ты умная девушка, и негоже тебе слушать завистливые речи дурочки. Могу поклясться Пламенем – и ты хорошо знаешь значение такой клятвы для меня, – что я не допустила бы твоей свадьбы с монстром!
Я хорошо знала госпожу Мэт, и ее слова меня полностью успокоили. И все же в последующие дни я снова и снова думала о том, какое, должно быть, странное воспитание получил Керован. Трудно было поверить, что мать могла отвернуться от своего ребенка. Не помутился ли ее разум из-за родов в здании Древних? Ведь многие жилища Древних полны черного колдовства, враждебного людям.
До конца нашего пребывания в городе ни тетя, ни ее дочь больше не подходили к нам. Должно быть, госпожа Мэт ясно изложила свое мнение о том, что рассказала мне Ингильда. Я радовалась: больше не нужно было видеть ее пухлое лицо, поджатые губы, выдерживать испытующий взгляд.

3
Керован

На большинство наших людей Пустыня наводила ужас. Люди, объявленные вне закона, были вынуждены искать там убежища; возможно, со временем они стали относиться к Пустыне так же, как к своим родным долинам. Там бродили и охотники, которые были еще страшнее преступников. Они приносили из Пустыни шкуры неведомых зверей, а также золото – не самородки, а куски каких-то искореженных золотых изделий.
Приносили и неизвестный металл, который очень ценился у нас. Из него кузнецы ковали великолепные мечи и кольчуги, необычайно крепкие и неподвластные ржавчине. Хотя порой металл вел себя непредсказуемо: взрывался и разрушал все вокруг, так что кузнецы, хоть и брались за работу охотно, каждый раз опасались, не попал ли в их кузницу проклятый кусок.
Те, кто приносил металл, тщательно скрывали место его добычи. Ривал был уверен, что его выкапывали из-под земли. Видимо, какое-то строение Древних постигла катастрофа, в результате которой металл сплавился в бесформенные глыбы. Ривал хотел выпытать что-нибудь у некоего Хагона – торговца, который дважды проходил через наш лес. Но Хагон упорно молчал.
Поэтому не только дорога привлекала нас. Пустыня хранила много тайн, требующих разгадки. И такое путешествие мне заранее нравилось.
К середине утра мы добрались до дороги и остановились, не решаясь ступить на гладкую поверхность, кое-где присыпанную песком. Здесь была первая загадка: дорога начиналась – или кончалась? – резко, как будто прямую полосу каменных плит обрубил меч какого-то великана. Почему дорога вела именно сюда, к непримечательному пустому месту? И почему она могла прийти к такому бесцельному концу? Возможно, это правда, что цели Древних были не такими, как у людей, и мы не можем судить об их действиях по нашим.
– Сколько лет прошло с тех пор, как здесь ходили люди, Ривал? – спросил я.
Он пожал плечами:
– Кто знает? Неизвестно даже, кто построил дорогу: люди или?.. Но если она так кончается, то начало может быть еще интереснее.
Мы ехали на маленьких неприхотливых лошадках, привычных к езде по Пустыне; они могли преодолевать большие расстояния почти без еды и питья. На третью лошадь были навьючены наши пожитки. Оделись мы так, как одеваются торговцы металлом. Со стороны должно казаться, что мы тоже обитатели Пустыни. Ехали очень осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Только тот, кто постоянно настороже, может избежать ловушек и прочих опасностей неизведанных земель.
Пустыня не была пустынной в полном смысле слова, тем не менее растения здесь почти отсутствовали, а трава выгорела под солнцем. Временами попадались рощи из сплетенных друг с другом деревьев. Кое-где виднелись валуны, возвышающиеся, как колонны. Некоторые из них были обработаны если не людьми, то какими-то существами, использующими инструменты. Время и непогода сделали свое дело, и на камнях остались лишь еле заметные следы резца.
Мы проезжали мимо таких мест без остановки. День стоял безветренный, кругом царила тишина, нарушаемая лишь стуком копыт наших лошадей по каменным плитам.
Вскоре я начал беспокойно оглядываться через плечо. Появилось ощущение, что за нами следят… Преступники?
Моя рука помимо воли потянулась к рукояти меча. Но когда я взглянул на Ривала, то увидел, что он едет спокойно, правда изредка посматривая по сторонам.
– Мне кажется, – я подъехал поближе к нему, – что за нами следят.
Пришлось поступиться гордостью, чтобы сказать это, но он лучше знал местность, чем я.
– Так всегда бывает здесь, в Пустыне.
– Преступники? – Мои пальцы сжали рукоять меча.
– Возможно. Хотя скорее что-нибудь другое.
Его глаза не желали встречаться с моими, и я понял, что он не в силах объяснить. Или просто хочет скрыть свою тревогу. Я ведь был моложе его и менее опытен в таких путешествиях.
– А правда, что Древние оставили после себя Стражей?
– Что могут знать люди о Древних? – вопросом на вопрос ответил Ривал. – Не исключено. Когда человек идет по дорогам Древних, ему часто кажется, что за ним следят. Однако со мной никогда ничего не происходило. Если Древние действительно оставили Стражей, то они уже слишком стары и бессильны и способны только следить.
Его слова меня не успокоили, и я продолжал озираться по сторонам. Ничто не двигалось в бескрайней пустынной местности, где пролегала дорога, – прямая словно стрела.
К полудню мы остановились, поели, напоили лошадей из бурдюков. Солнца не было, небо посерело. Но я не видел туч, которые означали бы приближение бури. Ривал, задрав голову, принюхался.
– Нужно искать укрытие. – В его голосе прозвучала тревога.
– Я не вижу туч.
– Буря приходит здесь быстро и без предупреждения.
Он посмотрел вдаль и показал на темное пятно впереди – возможно, развалины. Мы поехали туда и вскоре поняли, что развалины находятся довольно далеко от нас. Над землей висела дымка, искажающая расстояние. Наконец мы добрались до намеченного места. И как раз вовремя, так как небо темнело на глазах.
К счастью, здесь можно было укрыться. Хотя никто не мог бы сказать, что́ стояло раньше на месте развалин, не все разрушилось одинаково сильно. Среди обломков вырисовывалась часть комнаты с остатками крыши, и мы вошли туда с лошадьми и кладью.
Ветер уже свирепствовал, поднимал клубы пыли, которая забивала нам рты, глаза, ноздри. Мы едва успели укрыться. Комнату скрыла плотная темная завеса. Вскоре послышались жуткие раскаты грома, как будто в бой шла могучая армия. Ослепительная молния прочертила небо и ударила в землю совсем неподалеку. Затем хлынул дождь. Он мгновенно прибил пыль. Но и это не помогло нам оглядеться, так как появилась другая завеса – водяная.
Вода ручьями бежала по выщербленному полу, и мы забрались в самый дальний угол помещения.
Лошади ржали, фыркали, косили глазами, напуганные разбушевавшейся стихией. Затем начали успокаиваться, перестали вертеть головами, и я постепенно расслабился.
Тьма стояла кромешная, как глухой ночью, а факелов у нас не было. Хотя мы тесно прижались друг к другу, дождь барабанил так, что слова тонули в шуме. Кричать же здесь мы не осмеливались.
Чем были прежде эти руины? Здание располагалось близ дороги и вполне могло служить таверной или казармой для патрульных. Кому дано понять замысел Древних?
Одной рукой я ощупал стену – поверхность была совершенно гладкая, в отличие от внешних стен, выщербленных временем. Мои пальцы не могли отыскать швов. Но как же плиты соединялись между собой?
Внезапно…
Я могу поклясться, что не спал. Во всяком случае, таких снов я в жизни не видел.
По дороге что-то двигалось. Плотная мгла не давала ничего рассмотреть. Различались только силуэты, напоминавшие людей.
Все они шли в одном направлении. Отступление. Нет, не бегство от наседающего врага, а отступление перед какими-то обстоятельствами. Казалось, люди уходят из родных мест, где долго жили и пустили глубокие корни.
Я понимал, что путники не принадлежат к одному народу. Одни из них, проходя мимо нас, вызывали острое чувство сожаления, потери – такое отчетливое, как будто они кричали вслух. Чувства других беглецов читались труднее, хотя они тоже были глубоки и остры.
Слышу ли я плач сквозь шум дождя? Скорее всего, путники плачут мысленно, и их горе так подействовало на меня, что я закрыл глаза руками. По пыльным щекам потекли горькие слезы…
– Керован!
Призрачные тени исчезли. Рука Ривала лежала на моем плече. Он тряс меня, будто стараясь пробудить ото сна.
– Керован! – В его голосе послышались повелительные нотки.
– В чем дело?
– Ты… ты плачешь. Что с тобой?
Я поведал ему о народе, который уходил куда-то, охваченный горем.
– Похоже, у тебя было видение, – произнес он задумчиво, когда я закончил рассказ. – Возможно, так Древние покидали эту страну. Ты никогда не пробовал себя в дальновидении? Не искал в себе проявлений Силы?
– О нет!
Мне не нужна еще одна тяжесть, которая окончательно отделила бы меня от людей. Достаточно проклятия, лежащего на нашем роду. Я не хотел идти по пути, по которому идут Мудрые женщины и некоторые мужчины вроде Ривала. И когда он предложил мне испытание, я сразу и без сомнений отказался. Ривал не настаивал. Только добровольцы могут ступить на трудный путь дальновидца, требующий более суровой дисциплины, чем путь воина.
Когда буря стихла и небо вновь просветлело, можно было продолжать путь. В выбоинах и ямах стояла вода. Мы наполнили бурдюки, напоили лошадей.
Что же это было: сон или видение? Впрочем, вскоре я уже забыл об остром переживании, которое так на меня подействовало. И был рад, что забыл.
Дорога, которая прежде шла прямо, теперь стала описывать широкую дугу, отклоняясь к северу. Она вела все дальше в неизвестность Пустыни. Впереди в вечернем небе мы увидели темную голубую линию, напоминающую горную цепь.
Земля здесь была более гостеприимной. Все чаще попадались деревья, а не чахлые кустарники, окруженные засохшей травой. Вскоре мы дошли до моста, переброшенного через бурный поток, и приготовились к ночлегу. Ривал решил расположиться не на берегу, а на песчаном мысе. Вода в реке поднялась после дождя, бурные волны разбивались о прибрежные камни, обдавая нас брызгами.
Я согласился с неудовольствием, ибо считал, что место выбрано неудачно. Ривал почувствовал мое настроение:
– Здесь опасно, Керован. Лучше принять обычные предосторожности… и необычные тоже.
– Обычные предосторожности?
Он показал на воду:
– Через такой бурный поток не перейти. В случае нападения нам придется защищаться только с одной стороны.
Я раскидал камни, расчистив место для нас и для лошадей. Ривал запретил разводить костер, хотя бурная речка нанесла много топлива. В воде бурлила своя жизнь. Я увидел темный силуэт такой длины, что можно было предположить, что рыбы этой страны были огромных размеров, хотя меня и мучило тревожное подозрение, что эта тень под поверхностью воды не похожа ни на одну из рыб, которых я знал. Я решил, что в Пустыне лучше не слишком глубоко копаться в неизвестном.
Мы решили поочередно стоять на страже, как будто находились в окружении противника. Когда пришла моя очередь сторожить, я был настолько встревожен, что в каждой тени видел подползающих врагов. Но потом я постарался взять себя в руки и успокоиться.
Луна вышла во всем блеске. Яркие лучи, освещая долину, делали ее черной и серебряной – серебряной на открытом пространстве, черной в тени. Вдали слышался стук копыт, и наши лошади ржали и беспокоились. Видимо, это были их дикие собратья. Однажды донесся печальный вой, подобный вою волка, вышедшего на охоту. И что-то большое и крылатое медленно и бесшумно пролетело над нами, словно осматривая незваных гостей. Но эти звуки не были пугающими сами по себе: все знали о существовании диких лошадей, волки нередко забегали даже в долины, а крылатые хищники водились повсюду.
Нет, вовсе не звуки тревожили меня. Меня тревожило то, чего я не слышал. Складывалось впечатление, что в этой черно-серебряной долине скрывается кто-то или что-то – следит за нами и слушает наши разговоры. Только я никак не мог решить, хорошо это или плохо.
Утро и солнце прогнали мои фантазии. В дневном свете открытая пустынная долина вовсе не была жуткой. Мы переехали мост, двинулись по дороге дальше и в полдень добрались до подножия гор. Их вершины были остры как ножи. Дорога сузилась – по ней можно было проехать только двоим – и часто петляла, бежала то вверх, то вниз. Те, кто прокладывал дорогу, похоже, следовали по самому легкому маршруту в этом лабиринте гор.
Здесь Древние тоже оставили свой след. На каменных стенах были высечены лица, некоторые гротескные, другие человеческие и добрые. Кое-где встречались надписи, и Ривал их терпеливо срисовывал, надеясь, что когда-нибудь ему удастся прочесть письмена Древних.
Он потратил так много времени на копирование, что полдень застал нас в узком ущелье. Решив отдохнуть, мы устроились под самым подбородком широкого лица, надменно смотрящего на нас из глубины утеса.
Я долго изучал его и чем больше вглядывался, тем более знакомым казалось мне это лицо. И хотя мы были со всех сторон окружены причудливыми изображениями, ощущение слежки пропало. Впервые за все время нашего путешествия настроение мое улучшилось.
– Почему здесь столько наскальных рисунков? – спросил я. – Чем дальше, тем их становится больше.
Ривал прожевал кусок хлеба и ответил:
– Возможно, мы приближаемся к очень важному месту – часовне, Святилищу или даже к городу. Я годами собирал и анализировал рассказы торговцев: никто из них не забирался так далеко по дороге.
Я видел, что он возбужден, ждет какого-то важного открытия. Самого важного из сделанных за долгие годы путешествий по Пустыне.
Быстро закончив перекус – нами уже овладело нетерпение, – мы поехали дальше. Дорога все извивалась между холмами, изображения стали более сложными. Теперь линии образовывали замысловатые узоры. Перед одним из них Ривал остановился:
– Великая Звезда! – Он был охвачен трепетом.
Я всмотрелся и наконец выделил взглядом пятиконечную звезду. В хитросплетении линий найти ее было довольно трудно.
– Великая Звезда? – переспросил я.
Ривал соскочил с лошади, подошел к утесу и начал ощупывать глубоко высеченные линии, словно желая пальцами подтвердить истинность того, что видят глаза.
– Это способ, насколько нам известно, призвать одну из высших Сил, – сказал он, – хотя всё, кроме замысла, для нас утрачено. Никогда раньше я не встречал такого сложного рисунка. Надо его скопировать.
Ривал достал рог с чернилами, плотно закупоренный для путешествий, перо, новый кусок пергамента и принялся за работу. Я изнемогал от нетерпения, глядя, как аккуратно и любовно прорисовывает он каждую черточку, то и дело сверяясь с оригиналом.
– Проедусь немного, – сказал я.
Ривал что-то хмыкнул в ответ, не поворачивая головы.
Я двинулся вперед, повернул и…
Передо мной возвышалась каменная плита – и никаких намеков на дверь или ворота.
Мощеная дорога обрывалась.
Не веря глазам, я смотрел на внезапный и бессмысленный конец нашего путешествия, на которое возлагалось столько надежд. Дорога начиналась ниоткуда и вела в тупик. Зачем же она нужна?
Я спешился и подошел к каменной громаде, тронул ее рукой. Прошел сначала в одну сторону, затем в другую, пытаясь найти во всем этом хоть какой-нибудь смысл. По обе стороны стояли колонны, как будто охраняя какой-то вход, портал. Но самого портала не было!
Я подошел, чтобы положить руку на левую колонну, и у ее подножия мельком заметил что-то. Это было слабое мерцание, почти скрытое в гравии. Я сразу же опустился на колени и попытался, используя сначала пальцы, а затем острие ножа, вытащить свою находку из трещины, в которой она была наполовину погребена. Блестящий предмет, который я держал в руке, был странной находкой. Это был шар, маленький хрустальный шар, который, как можно было ожидать, давным-давно разбился бы среди этих суровых скал. И все же на его гладкой поверхности не было даже царапины.
Внутри шара я увидел изображение грифона, как будто сделанное искусным ювелиром – резчиком драгоценных камней. грифон, между прочим, был гербом нашего рода. Этот, в шаре, одну ногу с когтями приподнял, а клюв раскрыл, словно хотел изречь какую-то мудрость, к которой мне велено было прислушаться. В шар прямо над головой грифона была вделана витая золотая петля, как будто когда-то ее так крепили к цепочке для ношения.
Я мог бы поклясться, что шар начинает светиться и даже нагревается, но тепло, исходящее от него, было мне приятно.
Я поднял шар повыше, чтобы повнимательнее рассмотреть грифона. Его глаза были сделаны из красных камушков и вспыхивали, хотя на них не попадали лучи солнца. Они словно жили.
У Ривала я видел много странных предметов, но впервые мне попалась такая вещь – совершенно целая и неповрежденная, за исключением остатка цепочки, которую легко можно было восстановить. Отдать находку Ривалу? Однако, глядя на грифона, я ощущал умиротворяющее тепло шара, видел, что в нем скрыты мудрость и предупреждение, чувствовал, что он предназначен мне одному. Эта находка – не просто везение, шар сделан именно для меня. Но для чего? Или в моих жилах действительно течет доставшаяся от матери кровь Древних и поэтому шар так странно мне знаком?
Я принес его Ривалу. На его лице выразилось безграничное удивление.
– Сокровище – и оно только твое, – медленно сказал он, как будто ему не хотелось этого произносить.
– Нашел его я, но оно принадлежит в равной степени нам обоим. – Я заставил себя быть великодушным.
Он покачал головой:
– Нет. Не зря в твоем гербе изображение грифона.
Ривал протянул руку и коснулся левой стороны моего камзола, где красовалась голова грифона. Он даже не стал брать шар в руки, хотя внимательно его осмотрел.
– Эта вещь обладает Силой. Ты чувствуешь в нем жизнь?
Я чувствовал. Шар излучал тепло.
– Его можно использовать по-разному, – тихо проговорил Ривал, закрыв глаза. – Он может осуществлять связь между людьми, может открывать двери без ключа… грифон будет твоей судьбой, поведет тебя в загадочные места.
Хотя Ривал никогда не говорил о своей способности к дальновидению, сейчас он был охвачен некой тайной Силой, которая позволяла ему видеть будущее.
Я завернул шар в пергамент и для большей надежности спрятал во внутренний карман камзола.
Подойдя к каменной плите, Ривал разделил мое изумление. По всему было ясно, что портал – место чрезвычайной важности. Но ведь его не было, как не было и какого-либо намека на вход. В конце концов мы удовлетворились тем, что́ нашли, и двинулись в обратный путь.
В дороге Ривал ни разу не попросил у меня шар, я тоже не доставал свою находку. В те две ночи, проведенные в Пустыне, мне снились странные сны. Я забыл их; осталось только страстное желание вернуться домой, ибо там меня ждало дело чрезвычайной важности.

4
Джойсан

Хотя Ингильда мне очень не нравилась, я обнаружила, что ее брат Торосс не похож на нее. Осенью после нашего возвращения в Иткрипт он приехал верхом через холмы с небольшим эскортом, все их мечи были в ножнах с завязками, означающими мирные намерения. Они хотели принять участие в большой охоте, после которой наши кладовые заполнились бы на зиму соленым и копченым мясом.
Он отличался от сестры как разумом, так и фигурой: стройный, хорошо сложенный юноша. Волосы его были более рыжими, чем у жителей долин. Кроме того, Торосс отличался быстрым и острым умом и хорошо пел по ночам в зале.
Я слышала, как госпожа Мэт говорила женщинам, что Тороссу в пору всю жизнь носить с собой рог, чтобы собирать слезы вздыхающих по нему девушек. Он же не предпринимал ничего, чтобы заслужить их внимание, и всегда был готов принять участие в мужских развлечениях – скачках или фехтовании.
Мне Торосс стал другом, какого у меня никогда еще не было. Он обучил меня многим песням, а также игре на лютне. Иногда он приносил мне ветку с яркими осенними листьями или еще что-нибудь такое же простое, но красивое.
У Торосса было мало времени для развлечений – приходилось много работать, чтобы запастись пищей на зиму. Мы наварили разных фруктов и разложили их по банкам, плотно завязанным пергаментом; другие плоды высушили; принесли тяжелую одежду и осмотрели ее на предмет необходимости ремонта.
Все больше и больше работы леди Мэт возлагала на меня.
Она говорила, что я теперь не маленькая и мне нужно набраться опыта, ведь скоро я стану хозяйкой в доме мужа. Я часто делала ошибки, но и многому училась, так как была горда и не хотела, чтобы надо мной посмеивались в чужом доме. И я чувствовала гордость, когда мой дядя хвалил какое-нибудь блюдо моего изобретения. Он был сладкоежкой, и розовый и фиолетовый сахар, искусно превращенный в цветы, были для него забавным наслаждением, которым можно закончить трапезу, и одним из моих величайших триумфов.
Хотя целыми днями я была занята и даже по вечерам чинила одежду, я все же не могла выбросить из головы мысли, которые пробудила во мне Ингильда. И я сделала то, до чего могла додуматься только молодая девчонка. Сделала втайне от всех.
На западе нашей долины был колодец, о котором рассказывали, что если отправиться туда в полнолуние, когда полная луна отразится в его воде, и бросить в него булавку, то обретешь счастье. Не совсем веря легендам, но все же влекомая слабой надеждой на то, что, возможно, это принесет мне удачу, я улизнула с восходом луны (что само по себе было непросто) и направилась по только что сжатым полям к колодцу.
Ночь была холодной, и я натянула на голову капюшон. И вот я стояла, глядя в сверкающее отражение луны и держа наготове булавку, чтобы уронить ее в центр блестящего круга. Но вдруг изображение луны задрожало и превратилось во что-то другое. Долгое мгновение я была уверена – то, что я там увидела, сильно отличалось от луны, а больше походило на хрустальный шар. Должно быть, я уронила булавку, потому что внезапно вода забурлила и видение, если это было видение, исчезло.
Удивленная, я забыла произнести заклинание, так что все мои усилия были напрасны, счастье ускользнуло. Я рассмеялась над своей глупостью и побежала прочь от колодца.
Что в мире есть колдовство и наложение чар, мы все знали. Есть Мудрые женщины, которые разбираются в таких вещах, а также другие, такие, как бывшая настоятельница, контролирующие Силы, которых большинство мужчин не понимает. Можно вызвать некоторые из этих Сил, если у тебя есть Дар и подготовка, но у меня не было ни того ни другого.
Может, мне лучше не вмешиваться в эти дела?
Только… Почему я снова увидела грифона, заключенного в шар?
Грифон… Мои пальцы нащупали под накидкой вышитую на платье эмблему грифона, герб Дома Ульма, с которым я связана торжественной клятвой. Что же представляет собой мой муж? Почему он не прислал мне своего портрета, как жених Ингильды?
Чудовище… У Ингильды не было причин говорить злобную ложь; в том, что она сказала мне, должна быть какая-то доля правды. Был только один способ…
Из Ульмсдейла ко дню моих именин ежегодно присылали подарки. Когда они придут в этом году, я отыщу начальника каравана и попрошу, чтобы он передал мое желание мужу: мы должны обменяться портретами. У меня был мой портрет, нарисованный писцом дяди, у которого был талант живописца. Да, именно так я и поступлю!
Мне казалось, что это колодец вложил такую счастливую мысль в мою голову. И поэтому я вернулась радостная и никем не замеченная.
Теперь я стала думать над выполнением плана.
Сначала нужно было подыскать подходящий футляр для моего портрета, который я аккуратно наклеила на отполированную деревянную пластинку.
Затем я сшила небольшой мешочек. На лицевой стороне красовался вышитый грифон, а на обратной – Сломанный Меч. Я надеялась, что мой лорд поймет эти нехитрые символы, поймет, что мое прошлое – Иткрипт, а будущее – Ульмсдейл.
Все это я делала тайно, ибо никого не хотела посвящать в свои планы. Но как-то поздним вечером внезапно вошел Торосс. Портрет лежал на столе. Когда Торосс увидел его, он спросил:
– Чья искусная рука сделала это? Портрет очень похож на тебя.
– Аркан, писец дяди.
– И для кого же он предназначен?
В его голосе прозвучали повелительные нотки, словно он имел право требовать у меня отчета. Я была очень удивлена и даже немножко разозлилась, что он говорит со мной таким тоном. Ведь он всегда был вежлив и мягок.
– Это будет сюрпризом для лорда Керована. Скоро он пришлет подарки на мои именины, а это я пошлю ему.
Я не хотела раскрывать свои планы Тороссу, однако вопрос был поставлен слишком прямо.
– Ваш господин! – Он немного отвернулся от меня. – Кое-кто забыл, что эти узы существуют. Джойсан, ты когда-нибудь думала, что значит поехать к незнакомым людям, к лорду, которого ты никогда не видела?
Снова в голосе друга я ощутила неожиданную горечь… Я отложила иглу, взяла в руки портрет и мешочек, завернула их в ткань.
Мне не следовало отвечать ни «да» ни «нет» на вопрос, который Торосс не имел права задавать.
– Джойсан, существует право отказа от свадьбы! Можно им воспользоваться.
Рука Торосса лежала на рукояти меча, и я видела, как его пальцы судорожно сжались.
– Обесчестить его Дом? И мой тоже? – спросила я. – Ты хочешь, чтобы меня презирали? Какого же ты обо мне мнения, родственник? Почему ты решил, что я могу так оскорбить человека?
– Человека?! – Он резко повернулся ко мне. Его губы были сжаты, в глазах появилось выражение, которого я никогда раньше не видела. – Знаешь, что говорят о наследнике Ульмсдейла? Человек!.. О чем думал твой дядя, когда согласился на обручение? Джойсан, никто не осудит девушку, которая откажется от свадьбы, если узнает, что ее обманули. Будь разумна, откажись от свадьбы. И немедленно!
Я встала, во мне разгорался гнев. Однако внешне я была совершенно невозмутима, ибо всегда умела скрывать свои истинные чувства. За это я должна благодарить судьбу: она дала мне превосходное оружие против злобного мира.
– Родственник, ты забываешься. Такие речи неприличны, и мне стыдно, что ты мог подумать, будто я настолько низка, что буду слушать их. Тебе лучше научиться держать язык за зубами.
И я вышла из комнаты, не обращая внимания на его робкую попытку задержать меня.
Придя к себе, я встала у северного окна, глядя вдаль. Я дрожала, но не от холода, а скорее от страха, который, как мне казалось, я преодолела за те недели, что прошли после разговора с Ингильдой.
Злоба Ингильды, а теперь эта странная вспышка Торосса, я никогда бы не поверила, что он мог сказать мне такое! Да, право отказаться от свадьбы существовало. Но оно всегда вело к смертельной вражде между Домами. «Чудовище», – сказала Ингильда. А теперь Торосс сказал слово «человек» таким тоном, будто его нельзя применить по отношению к моему мужу! Но ведь мой дядя не желал мне зла, он наверняка все обдумал, прежде чем дать согласие на обручение. И госпожа Мэт мне торжественно поклялась…
Я вдруг затосковала по аббатисе Малвинне. Только с ней одной я могла бы поговорить об этом деле.
Мнение госпожи Мэт я уже знала: Керован стал жертвой несчастья. В это я могла поверить с большей готовностью, чем в то, что он не человек. Ведь после клятв, которыми обменялись его отец и мой дядя, обмана просто не может быть!.. Я успокоила душу такими размышлениями, еще больше укрепившись в намерении послать свой портрет Керовану.
После этого я всячески избегала Торосса, хотя он неоднократно делал попытки встретиться со мной. Я ссылалась на занятость, на недостаток времени и уходила прочь. Затем настал день, когда у него состоялся личный разговор с моим дядей, и еще до конца дня он и его люди выехали из Иткрипта.
Дядя вызвал к себе госпожу Мэт, а затем за мной пришел Аркан.
Дядя хмурился, как всегда, когда был чем-то недоволен. И его хмурый взгляд мрачно обратился на меня, едва я появилась на пороге.
– Что ты затеваешь, девчонка? – закричал он. – Неужели ты так легкомысленна, что…
Госпожа Мэт встала с кресла. Ее лицо было таким же разгневанным, как и у дяди, но она смотрела на него, а не на меня.
– Сначала нужно выслушать Джойсан! – Ее повелительный голос отрезвил его. – Джойсан, сегодня Торосс пришел к твоему дяде и говорил об отказе от свадьбы…
Меня охватил гнев, когда дядя стал кричать на меня, даже не дав открыть рта.
– Он и мне говорил о том же. Но я не стала его слушать. Я сказала, что не нарушу клятвы. Неужели вы меня так плохо знаете, что поверили его словам?
Госпожа Мэт кивнула:
– Так я и думала. Джойсан росла у тебя на глазах все эти годы, брат, а ты совсем ее не знаешь!.. Что говорил тебе Торосс, Джойсан?
– Торосс плохо думает о лорде Кероване, он уговаривал меня отказаться от свадьбы. Я ответила, что мне не подобает слушать его постыдные слова, и ушла прочь, и после этого у меня не было никаких личных бесед с ним.
– Отказ от свадьбы! – Дядя изо всех сил ударил кулаком по столу. – Он сумасшедший? Вступить в кровную вражду не только с Ульмсдейлом, но с половиной северных родов, которые встанут на сторону Ульрика в таком вопросе! Почему он упорствует?
В глазах госпожи Мэт появился холод.
– Я вижу здесь две причины, брат. Первая – это его горячая кровь, а вторая…
– Хватит! Нет нужды перечислять все, что могло или не могло подвигнуть Торосса на эту глупость. Слушай, девочка! – Дядя повернулся ко мне. – Ульрик поклялся, что его наследник может быть мужем самой достойной леди. Что его жена слегка тронулась при рождении сына, – об этом знают все. Она так невзлюбила своего отпрыска, что называет его не иначе как чудовищем. Ульрик со мной объяснился. Я расскажу тебе все, но ты впредь будешь молчать об этом, запомни, девочка!
– Конечно, дядя, – пообещала я ему, когда он сделал паузу, как будто ожидая от меня подтверждения.
– Хорошо. Тогда слушай. За такими дикими историями всегда что-то кроется, так что учись в будущем отделять правду от лжи. Леди Тефана, мать твоего мужа, имеет сына Хлаймера от первого брака. Так как он не получил наследства от своего отца, леди Тефана привезла его с собой в Ульмсдейл. К тому же у нее есть дочь Лисана – на год моложе твоего мужа. Лисана помолвлена с кем-то из рода матери. Свою дочь Тефана обожает так же сильно, как ненавидит Керована. Ульрик уверен, что в его доме гнездится заговор против истинного наследника: они хотят, чтобы трон унаследовал муж Лисаны. Ульрик не может ничего поделать, ибо у него нет доказательств заговора, но он не хочет, чтобы сына изгнали и лишили наследства, когда он сам уже не сможет его защищать. Поэтому он решил обеспечить сына мощной поддержкой, связать его с сильным родом, который будет в силах отстоять трон Керована. Трон нельзя занимать человеку, тело и душа которого не такие, как у других людей. Есть ли более верный способ посеять сомнение в тех, кто будет поддерживать наследника? И Торосс пришел ко мне с этими нелепыми выдумками! Так как я обещал Ульрику не рассказывать никому о его опасениях, пришлось просто приказать Тороссу уехать, если он не может держать язык за зубами. Но ты, вероятно, выслушала его…
Я покачала головой:
– Я слышала об этом раньше от его сестры в Тревампере.
– Мэт мне рассказывала. – Гнев сошел с лица дяди, ему стало стыдно за свою вспыльчивость. – Видишь, девочка, куда дошли сплетни… Я далек от мысли, что Ульрик плохой правитель, но каждый должен держать свой Дом в руках. Знай, что ты помолвлена с лордом, стать женой которого совсем не постыдно. Не обращай внимания на глупые россказни, теперь ты знаешь их источник и цель.
– За что я должна благодарить тебя, – ответила я.
Когда мы с госпожой Мэт вышли, она увлекла меня в свою комнату и долго смотрела в глаза, будто с помощью взгляда старалась выяснить, что же на самом деле я думаю.
– Как Торосс осмелился заговорить с тобой об этом? Нужны очень веские причины, чтобы нарушить обычаи. Ты замужняя леди, Джойсан, и тебе не пристало строить глазки направо и налево.
– Все не так, госпожа Мэт!
И я рассказала ей о своем плане. К моему удивлению, она меня ни в чем не упрекнула.
– Правильно, Джойсан. Если бы у тебя был портрет лорда Керована во время разговора с Ингильдой, ты могла бы ответить ей достойно. Значит, Торосс был в бешенстве от того, что ты хотела сделать? Теперь этот мальчишка уже вернулся к тем, кто послал его сеять здесь смуту.
Она снова была в ярости, но я не понимала, на кого эта ярость направлена. Леди Мэт ничего мне не объяснила.
Вскоре я закончила работу над мешочком и положила его в свой шкафчик до прибытия каравана из Ульмсдейла.
Караван пришел через несколько дней – совершенно не похожий на прежние. Охранники были старые, израненные в боях. Их командир – согбенный пожилой человек по имени Яго – сильно прихрамывал. Помимо шкатулки, которую он торжественно вручил мне, у него была трубка для сообщений, запечатанная символом Ульрика для моего дяди, и он сразу же вступил с ним в личную беседу, как будто это было делом большой важности. Может быть, вызов в Ульмсдейл? Хотя нет, вряд ли. Моему господину надлежало самому приехать во главе пышной процессии, чтобы с почестями доставить меня в свой дом.
В шкатулке были ожерелье из северного янтаря и золотой кулон с цепочкой. Богатые дары – и все же мне хотелось получить портрет.
Я ожидала, что госпожа Мэт устроит мне возможность поговорить с Яго наедине, и тогда я смогла бы вручить ему свой подарок и просьбу. Однако Яго очень долго беседовал с дядей и не удосужился войти в дом до самого ужина.
Я была рада, что Яго посадили рядом со мной: теперь я могла попросить его о встрече наедине. Но Яго заговорил первым:
– Госпожа, помимо дара Дома Ульма, у меня еще есть подарок от самого лорда Керована, который он просил вручить тебе в руки.
Я почувствовала страшное возбуждение. Неужели лорд прислал мне свой портрет?
Увы, это был не портрет. Мы отошли от стола подальше, и Яго вложил в мою дрожащую руку маленький пакет. Я быстро открыла его и… У меня в руках находился шар с грифоном внутри!
Тот самый, что я видела в монастыре!
Я едва не выронила подарок. Когда Сила входит в чью-то жизнь, человек наполняется трепетом и страхом. В шар над головой грифона было вделано кольцо, так что его можно было носить, как кулон на цепочке.
– Прекрасная вещь!
Я с трудом обрела дар речи и очень надеялась, что не выдала своих страхов. Ведь я бы не смогла объяснить причин овладевшей мною паники. Чем дольше я рассматривала подарок, тем более убеждалась, что это настоящее произведение искусства.
– Лорд просит тебя принять подарок и носить его на груди.
Яго говорил так, как будто старательно припоминал слова, сказанные Керованом. Я решила не задавать вопросов: может быть, он не слишком близок с лордом.
– Скажи лорду, что подарок доставил мне большую радость. – Я уже полностью овладела собой и с легкостью произносила положенные фразы. – Когда я буду смотреть на этот шар, он не только будет восхищать меня своей красотой, но и напоминать о доброте того, кто его подарил. – Я торопливо достала свой подарок. – А вот это передай в руки моего господина. Попроси его, если он сочтет возможным, пусть пришлет в ответ то же самое.
– Твои слова для меня закон, госпожа.
Прежде чем Яго успел что-либо добавить, к нам подошел слуга и пригласил его в покои дяди, и я больше не видела его в ту ночь. И у меня не было больше случая поговорить с ним в течение двух дней, пока караван оставался в Иткрипте. Я церемонно попрощалась с Яго, когда он уезжал, и к тому времени все в замке знали новости, привезенные из Ульмсдейла.
Люди из долин ни по рождению, ни по наклонностям не были мореходами. У нас на побережье, конечно, были торговые порты и деревни рыбаков, но ни один большой корабль не ходил под флагом лорда из долин. А те, кто торговал за морями – такие, как сулькарцы, – никогда не принадлежали к нашим родам.
Новости из-за морей безнадежно устаревали, пока достигали нас. Мы слышали, что на востоке давно шла война. Время от времени упоминалась страна, город или даже какой-нибудь военачальник или лорд, чьи деяния доходили до нас такими искаженными, что их не стоило принимать всерьез.
Обычно к нам приплывали торговцы из Сулькара за нашей шерстяной тканью, нашим чудесным металлом из Пустыни, нашим пресноводным жемчугом. Но два года назад сулькарцы потерпели тяжелое поражение в восточных водах, и поэтому их торговые корабли перестали приходить к нам. Однако в последнее время у наших берегов стали появляться корабли иноземцев. Эти чужаки вступали в торги, вынуждая нас заключать невыгодные сделки, и, казалось, чрезмерно интересовались нашей землей. Часто, пока их корабли оставались в гавани, они целыми отрядами путешествовали по округе, будто исследуя ее.
Все, что мы знали о войне, ограничивалось столкновениями между долинами, которые временами могли быть жестокими и кровавыми, но в них редко участвовало больше нескольких десятков человек с каждой стороны. У нас не было ни короля, ни повелителя, и мы гордились этим.
И это же было нашей слабостью. Изредка лорды объединяли силы, чтобы совершить рейд в Пустыню и разогнать преступников. Но такие союзы были кратковременны. И хотя было несколько лордов, у которых было больше сторонников, чем у других (главным образом потому, что они владели более богатыми и густонаселенными долинами), никто не мог послать призыв к объединению, на который откликнулись бы все остальные.
Должно быть, те, кто шпионил за нами, поняли, что мы слабые противники, которых легко одолеть. Однако они не брали в расчет характер жителей долин, ибо каждый из нас был готов яростно сражаться за свободу и до конца хранить верность своему лорду.
Недавно в Ульмспорт прибыли два корабля. Люди с кораблей говорили, что они из Ализона, и надменно рассказывали о могуществе своей страны. Один из их людей был ранен, и его лечила Мудрая. Благодаря своему искусству она могла отличить правду от лжи. Когда раненый, охваченный жаром, бредил, она внимательно слушала. Позже, когда его увезли, целительница пошла к лорду Ульрику.
Лорд Ульрик был достаточно умен, чтобы понять, что над страной нависла опасность: судя по бормотанию раненого, он действительно был шпионом, разведчиком армии, которая скоро высадится на нашем берегу. Лорд немедленно послал сообщения всем соседям, в том числе и в Иткрипт.
Да, страшная тень нависла над страной. Но я держала в руках хрустальный шар с грифоном, не думая об ализонцах и их шпионах. Я только мечтала, что в следующий раз мне привезут портрет Керована – человека, а не монстра.

5
Керован

К моему великому удивлению, Яго вернулся раньше, чем мы с Ривалом вышли из Пустыни. Он был так разгневан, что, будь я помладше, мой воспитатель срезал бы с ближайшей ивы прут и хорошенько отстегал бы меня. Но его гнев был вызван не только моим путешествием в опасные земли, но и тем, что он узнал в Ульмскипе. Яго говорил со мной так строго, так серьезно, что я забыл свою обиду на него и приготовился слушать.
Я дважды бывал в Ульмскипе – и оба раза в отсутствие матери, когда она уезжала навестить родственников. Так что он, как и нижняя часть долины, не был мне незнаком. Кроме того, навещая меня, отец рассказывал о нуждах народа и обо всем, что он считал необходимым знать будущему лорду.
Однако Яго привез неслыханные вести. Впервые я узнал о захватчиках, хотя тогда они так не назывались, поскольку выдавали себя за торговцев, временно сошедших со своих кораблей в Ульмспорте.
Впервые они сунули нос в наши порты в устьях рек примерно годом раньше. Тогда они были очень осторожны и осмотрительны, изображая безобидных торговцев. То, что они предлагали в обмен на товары, было ново для жителей долин, и они нашли радушный прием. Но чужаки держались особняком, хотя и выходили на берег по двое, по трое, никогда не оставаясь в одиночестве. Сойдя на берег, они не задерживались в порту, а отправлялись вглубь страны – якобы для обмена товарами.
Встречали гостей уважительно, хотя они только и знали, что высматривать и расспрашивать. Мой отец, собрав все донесения по маршрутам их путешествий заключил: мы имеем дело не с торговцами, а с разведчиками.
Он тут же отправил письма ближайшим соседям – в Аппсдейл, Финдейл, который чужаки посетили под предлогом проходившей там большой ярмарки, Флатингдейл и даже Вестдейл, известный портом Джорби. С этими лордами у отца были хорошие отношения – никакая вражда их не разделяла. Лорды к сообщению отнеслись серьезно и отрядили людей присматривать за пришельцами.
Предстояло решить, будут ли лорды действовать сообща и запретят ли кораблям из Ализона бросать якоря возле наших берегов. Однако наши лорды – люди упрямые. Ни один лорд не признает открыто, что он подчиняется воле другого. Нет предводителя, который мог бы собрать всех лордов под одно знамя и заставить их выполнять общее решение. И в этом наша огромная слабость.
Теперь пятеро северных лордов должны были собраться в Ульмскипе для обмена мнениями. Оставалось только найти подходящий предлог, чтобы не беспокоить своих людей и ввести в заблуждение пришельцев. И вот мой отец решил устроить посвящение своего наследника в воины, ввести его в круг своих советников.
Слушая Яго, я думал о том, что стану центром предстоящей встречи. Удивительно – меня так долго держали вдали от замка и от всех родных, что я считал такую жизнь единственно возможной.
– Но…
Яго забарабанил пальцами по столу:
– Нет, он прав, лорд Ульрик прав. Слишком долго ты был отстранен от того, что по праву принадлежит тебе. Твой отец должен сделать это не только для того, чтобы скрыть настоящий повод для встречи с лордами, но и ради тебя самого. Он осознал всю глупость курса, которому следовал все эти последние годы.
– Глупость? – Я был поражен тем, что Яго так отозвался о моем отце, поскольку он был настолько преданным вассалом Ульрика, что благоговел перед ним.
– Да, я говорю: это глупость! – Это слово вторично сорвалось с его губ, как стрела из арбалета. – В окружении лорда есть люди, которые хотели бы все изменить. Посмотри на себя! – Яго снова разгневался. – Ты не чудовище! И все же разносятся слухи, что лорд Ульрик вынужден держать тебя здесь в цепях, потому что ты отвратителен на вид, с поврежденным разумом, что ты меньше чем человек и даже животное! – Его жар высек во мне искру. Так вот что говорили обо мне в моем собственном замке! – Ты должен достойно представиться тем лордам, владения которых граничат с Ульмсдейлом. Показать себя наследником. Тогда уж никто не посмеет оболгать тебя. Лорд Ульрик сам слышал слухи о тебе. Нашлись даже наглецы, которые осмелились сказать ему это в лицо.
Я встал из-за стола и направился к стене, где висел боевой щит Яго. Старый воин провел много времени, полируя щит, и теперь он сверкал как зеркало.
– В сапогах я вполне могу сойти за обычного человека.
Сапоги были сделаны так, что я мог легко сунуть туда свои копыта. Сам Яго сшил их из прекрасной кожи, которую прислал отец.
Яго кивнул:
– Да, ты поедешь. И ни один из недоброжелателей не сможет сказать, что ты неспособен быть настоящим наследником, дать клятву лорда. Оружием ты владеешь лучше любого из воинов, а твой острый ум предохранит тебя от коварства.
Это была самая большая похвала, какую я когда-либо слышал от него.
Облаченный в доспехи и вооруженный, я возвращался с Яго из изгнания, ехал наконец в замок своего отца. Но я чувствовал беспокойство: обладая, как заметил Яго, остротой ума, я хорошо понимал, что многим членам семейства мое возвращение придется не по нраву.
На прощание с Ривалом времени почти не осталось. Конечно, я предложил ему ехать со мной, хотя предвидел его отказ. Он смотрел на меня как-то особенно пристально. Мне казалось, что этот взор проникает в мой разум и видит всю мою неуверенность, весь мой страх.
– Перед тобою долгая дорога, Керован.
– Всего два дня, – поправил я его. – Мы всего лишь едем в Ульмскип.
Ривал покачал головой:
– Ты поедешь дальше, обладатель грифона. Опасности и смерть подстерегают тебя на пути. Ты будешь давать и, давая, получать. И то и другое – в крови и огне…
Я понял, что в нем проснулся Дар дальновидения, и почувствовал желание заткнуть уши.
– Смерть идет по пятам за каждым смертным. – Я собрал все свое мужество для ответа. – Если ты видишь будущее, скажи, какой щит я должен поднять, чтобы защитить себя.
– Как я могу? – с горечью произнес Ривал. – Будущее неопределенно. Оно – как множество дорог, расходящихся от перекрестка. По какой дороге пойти – выбирать тебе. Но никому не увернуться от того, что ждет его в конце. Твои пути лежат перед тобой. Иди осторожно, Керован. И знай: в тебе есть нечто глубоко спрятанное. Если ты найдешь его и научишься использовать, твой Дар будет защищать тебя надежнее, чем любой меч и любой щит из самого лучшего металла.
– Скажи мне… – начал я.
– Нет! – Ривал отвернулся. – Я и так сказал слишком много. Ступай с миром.
Затем он поднял руку и пальцем нарисовал в воздухе светящийся знак, который быстро пропал. Я понял, что кое-какие изыскания Ривала по части наследия Древних увенчались успехом. Его знак обладал Силой.
– Ну, до встречи, дружище, – напоследок произнес я.
Он не взглянул мне в глаза, лишь молча поднял руку в прощальном жесте. Теперь я знаю, что он понимал, что это была наша последняя встреча, и, очевидно, сожалел об этом. Но я не был напуган его предостережением, хотя оно может ранить гораздо сильнее, чем защищает. Какой человек хочет по-настоящему заглянуть в будущее, когда его там подстерегает так много бед?
Пока мы ехали в Ульмскип, Яго много говорил со мной. Он рассказывал об обитателях замка моего отца и, чтобы я мог составить о них представление, давал каждому меткие характеристики. Он поучал меня, как ребенка, чтобы я не совершил какой-нибудь роковой ошибки, которая привела бы к катастрофе.
Мой старший сводный брат для посвящения в воины был отправлен к родственникам матери, но в прошлом году вернулся в Ульмскип и подружился с Роджером, женихом моей сестры. Я хорошо понимал, что он не может быть моим другом.
Его следует остерегаться.
У моей матери хватало сторонников в доме, и Яго очень деликатно перечислил их, дав краткие характеристики и описав положение, которое они занимают. Но на стороне отца было гораздо больше людей, и среди них высшие офицеры. В сущности, род разделился на два лагеря, хотя на поверхности все было гладко. Я внимательно слушал, изредка задавая вопросы. Не знаю, сам ли Яго решил просветить меня, или его об этом попросил отец.
Мы подъехали к замку на закате. Яго протрубил в рог, и ворота замка распахнулись. Я заметил развевающиеся под нашим грифоном на башне знамена Аппсдейла и Флатингдейла. Значит, два гостя, приглашенные отцом, уже здесь, и я с самого начала окажусь под взглядами как любопытными, так и враждебными.
Надо с достоинством сыграть свою роль, тогда все поймут, кто я на самом деле. Удастся ли?
Охранники отсалютовали нам мечами. Мой отец, одетый в свободную церемониальную мантию, вышел из глубокой тени главного портала в зал. Я опустился на одно колено, протянув свой меч так, чтобы он мог легко положить пальцы на его рукоять в знак приветствия.
Затем отец обнял меня, и мы вместе пошли в Большой зал, где был накрыт праздничный стол, а слуги и служанки были заняты тем, что устилали его полосками светлого полотна и расставляли тарелки и рога для питья.
Отец представил меня лорду Саврону из Аппсдейла и лорду Уинтофу из Флатингдейла – мужчинам среднего возраста, в мантиях. Они смотрели на меня с любопытством. Однако я знал, что в кольчуге и сапогах ничем не отличаюсь от их собственных сыновей, и это давало мне силы держаться невозмутимо. Сейчас никто не назвал бы меня монстром. Лорды восприняли мое появление как обыкновенную встречу, словно я отсутствовал в Ульмскипе лишь несколько часов, а не всю жизнь.
Я все еще считался ребенком, а потому быстро покинул общество старших и удалился в ту часть замка, где жили молодые неженатые мужчины. Как наследнику мне выделили отдельную комнату с узкой жесткой кроватью, двумя стульями и маленьким столом, гораздо менее уютную, чем мое жилище у лесничего.
Слуга принес мои седельные сумки и предложил горячей воды для умывания. Когда я кивнул, он явно обрадовался возможности поближе рассмотреть монстра, чтобы потом рассказать обо всем товарищам.
Я скинул кольчугу и камзол, оставшись в одной рубашке. Слуга внес в комнату таз с водой, от которой поднимался пар. Затем поставил таз на стол и, сняв с плеча полотенце, положил его рядом.
– Если я тебе нужен, лорд Керован…
Я решительно расстегнул рубашку, снял ее, оставшись таким образом голым до пояса. Пусть посмотрит, что у меня все в порядке. Пока я в сапогах…
– Поищи мне свежую рубашку, – велел я, указав на сумки.
Слуга неотрывно глядел на меня. Что он ожидал увидеть? Какое-то ужасно искореженное тело? На мне осталось еще нечто, что нужно было снять. грифон. Перекинув цепь через голову, я положил шар на стол и начал мыться, обратив внимание, что слуга смотрит на грифона. Пусть думает, что это мой талисман. Люди часто носят талисманы. Эмблема рода, ничего необычного.
Слуга нашел рубашку и держал ее, пока я надевал цепь. Затем, подав мне камзол и пояс с ножом, ушел, вероятно торопясь рассказать все товарищам.
Я снял грифона с шеи и стиснул в руке. Как обычно, в нем было нежное тепло. С этим теплом пришло ощущение покоя и комфорта, как будто эта вещь, созданная задолго до того, как мой первый предок отправился в южные долины, ждала все эти столетия, чтобы просто лечь в мою руку.
Пока все шло так, как и должно было идти. Но мне предстояло тяжелое испытание, о котором я не переставал думать с тех пор, как впервые понял, что должен приехать в Ульмсдейл: встреча с матерью. Что могу я сказать ей и что скажет мне она? Между нами лежала непреодолимая пропасть.
Я стоял, крепко сжимая в руках хрустальный шар и думая о том, что я мог бы сделать или сказать в тот момент, который больше нельзя было откладывать. Внезапно мне показалось, что кто-то заговорил вслух, но это было только в моем сознании.
Я понял, что встреча не сделает нас менее чужими, чем мы были до сих пор, однако не ощутил никакой потери. Напротив, с плеч будто упал тяжкий груз. Нас ничто не связывало. Ничем ей не обязанный, я должен держаться с матерью, как с любой высокородной леди, оказывать формальную почтительность, ничего не требуя взамен. Хрустальный шар в моей руке стал теплым и начал слабо светиться.
Звук открывающейся двери заставил меня поспешно спрятать шар. Вошедший юноша был выше меня ростом, так что мне приходилось смотреть на него снизу вверх. Мощная шея, широкие плечи, волосы густые и непослушные. Ему, вероятно, стоило немалого труда расчесать эту соломенную гриву. На толстых губах вошедшего застыла полуулыбка. Камзол, расшитый золотыми узорами, туго обтягивал грудь. Юноша непрерывно приглаживал складки камзола, будто желая, чтобы все обратили на него внимание.
А рядом с ним в дверном проеме стоял второй человек, невысокий и худощавый. Его лицо и цвет волос – более темный, чем у первого, – с очевидностью свидетельствовали о том, что он принадлежит к нашему роду. Сразу чувствовалось, что за невыразительной внешностью скрывается острый ум.
Описание Яго было абсолютно точным. Гигант приходился мне более близким родственником. Пришли мой сводный брат Хлаймер и его товарищ, кузен Роджер, жених сестры.
– Приветствую вас, родственники, – сказал я.
Улыбка на лице Хлаймера стала еще шире.
– Смотри-ка, он не покрыт шерстью, у него нет когтей, насколько можно видеть! Интересно, в чем выражается его безобразие, Роджер?
Хлаймер говорил так, словно я был бессловесным существом, на которое можно не обращать внимания. Но если он хотел таким образом вывести меня из себя, то повел себя очень глупо. Предварительные оценки его умственных способностей полностью подтвердились.
Наедине с самим собой Хлаймер, вероятно, стал бы развивать эту тему дальше, но тут заговорил Роджер. Он ответил не на слова Хлаймера, а на мое приветствие.
Ответил почтительно и с уважением, ничем не показывая, каково его истинное отношение ко мне.
– И мы приветствуем тебя, родственник.
У Хлаймера был высокий голос, как у многих массивных людей, а теплый голос Роджера располагал к доверию и дружбе. Если бы я не знал, кто он такой, я мог бы подумать, что моему прибытию рады.
Они проводили меня в Большой зал. Судя по отсутствию кресел для женщин, пир был предназначен только для мужчин. Несомненно, моя мать решила ужинать у себя.
Я видел, что отец время от времени бросает на меня испытующие взгляды. Мое место было в дальнем конце стола между Хлаймером и Роджером. Но специально ли меня здесь посадили, или так вышло случайно – этого я не знал.
Мои соседи сразу же приступили к шуткам.
Хлаймер настаивал, чтобы я опустошил свой кубок с вином, утверждая, что воздержание обособит меня от остальных. Роджер в изысканных и мягких выражениях давал понять, что сказывается мое воспитание вдали от дома и мне недостает хороших манер, лоска и ума. Их уколы не достигали цели, и Хлаймер уже начал злиться: хмурился и бормотал под нос слова, которых я предпочел бы не слышать. А вот Роджер говорил по-прежнему вежливо и мягко, и никто не мог бы определить, что творится в его душе.
К концу обеда Хлаймер попался в свою же ловушку: он напился, речь его стала громкой, бессвязной; многие стали оборачиваться в его сторону и усмехаться.
Так началась моя жизнь в замке отца.
К счастью, мне не приходилось проводить много времени с Хлаймером и Роджером. Отец, сообщив, что я прибыл для посвящения в воины и утверждения в качестве наследника, держал меня при себе: представлял соседям, знакомил с подробностями церемонии, которая состоялась через три дня.
Я произнес клятву перед собравшимися лордами, принял меч от отца и таким образом перешел из юношей в мужчины, став вторым после него в Ульмсдейле.
Затем состоялся совет лордов по поводу замыслов ализонцев. Все согласились с тем, что пришельцы из-за моря таят угрозу, но относительно того, как поступить, мнения резко разошлись. Спорили тщетно: лорды не выработали согласованного плана действий.
Моя карьера как наследника Ульмсдейла едва не закончилась, едва начавшись. В соответствии со своим новым статусом, я провожал лорда Аппсдейла. В знак уважения к гостю мой меч был туго затянут в ножнах шнуром мира, и я был без кольчуги. Когда у меня вдруг возникло острое ощущение опасности, я не стал терять время на распутывание шнуров. Выхватив меч, я ударом кнута послал лошадь вперед так, что жесткая грива моего скакуна царапнула мне щеку и подбородок. И тут же мимо моего плеча просвистела стрела – смерть была совсем рядом. Я хорошо знал приемы лесничих, которым часто приходилось сталкиваться с преступниками Пустыни. Я метнул нож, и раздался крик человека, который вышел из-за камней, чтобы снова прицелиться. Теперь я выхватил меч и бросился на второго, который появился с мечом в руке. Копыто моей лошади ударило его в грудь, и он с воплем покатился по земле.
Обнаружилось, что мы взяли важного пленника.
Одетые как крестьяне, лазутчики шли от долины к долине, будто бы в поисках работы. На самом же деле это были переодетые ализонцы, о которых только что говорили лорды.
Один из них умер, второй был тяжело ранен. Отец вызвал Мудрую, чтобы та им занялась. И шпион в бреду заговорил.
Почему они напали на меня, мы не выяснили, зато узнали много другого, и Тень, нависшая над нашей страной, стала еще чернее.
Отец пригласил меня, Яго, других верных офицеров и высказал свои опасения:
– Я не дальновидец, но каждый умный человек в состоянии сообразить, что замышляют эти люди. Если мы не примем ответных мер… – Он замялся. – Новые опасности требуют новых способов их преодоления. Скоро наступит день, когда нам потребуются союзники, но кое-что надо предпринять немедленно. Итак… – Отец разложил на столе карту долин. – Аппсдейлу и другим уже сказано, какая опасность нависла над нами. Теперь нужно предупредить южных соседей – и в первую очередь Иткрипт.
Иткрипт – это леди Джойсан. Я совсем о ней забыл. Неужели настал тот день, когда мой отец прикажет, чтобы наш брак действительно был заключен? Мы оба достигли возраста, когда такое было обычным делом.
Я подумал о матери и сестре, которые упрямо не покидали своих комнат с тех пор, как я приехал. И внезапно мне пришло в голову, что леди Джойсан не сможет занять здесь то место, какое ей положено.
Нет, она должна приехать ко мне только добровольно – или не приезжать совсем!
Могу ли я быть уверенным, что она захочет ехать ко мне?
И, подобно внезапному предупреждению об опасности, спасшему мою жизнь, мне пришел ответ, ясный и четкий, словно произнесенный вслух.
Поэтому, когда Яго получил от отца инструкции по поводу переговоров с лордом Кьяртом, я пришел к своему старому воспитателю и, повинуясь странному порыву, отдал ему хрустальный шар с грифоном для леди Джойсан. Истинно ли она предназначена мне в спутницы, я узнаю, лишь встретившись с ней лицом к лицу.

6
Джойсан

После прибытия вестей из Ульмсдейла планы насчет меня изменились. Было решено, что в этом году я не поеду туда, чтобы присоединиться к лорду, как было условлено раньше, а подожду более спокойного времени. Ведь если по Ульмсдейлу так нагло бродят шпионы, значит не за горами нападение главных вражеских сил. Мой дядя передал с Яго письмо со своим решением. Ни от лорда Ульрика, ни от лорда Керована возражений не пришло. После этого дядя направил послов в Тревампер и другие долины, где жили наши родственники или близкие друзья.
Наступило беспокойное время. Мы снимали урожай тщательнее, чем когда-либо, обирали все дикие ягоды с полевых кустов, собирали орехи с лесных деревьев, запасались всем, чем только могли. Это было так, как будто предзнаменование грядущих голодных лет уже маячило перед нами.
На следующее лето дядя приказал расширить посевные площади. Погода была такой же неустойчивой, как наше будущее. Дважды свирепые бури размывали дороги, и мы оказывались в полной изоляции, пока не удавалось их починить.
К нам доходили лишь обрывки новостей, пока наконец посланец одного из лордов не добрался до нас. Оказалось, что в Ульмспорте шпионов больше не видели. Зато с юга пришли слухи о каких-то странных кораблях, которые открыто не бросали якорь ни в одном из портов долин, а патрулировали побережье. Затем корабли исчезли, и долгое время никаких тревожных вестей не приходило. Это нас немного успокоило.
Дядя, казалось, опасался худшего. Он послал своего маршала в Тревампер за странным металлом из Пустыни, а кузнецу велел изготавливать новое и ремонтировать старое оружие. К моему удивлению, дядя приказал кузнецу снять с меня мерки и сделать кольчугу.
Когда госпожа Мэт запротестовала, дядя угрюмо взглянул на нее:
– Спокойно, сестра. Я бы и тебе заказал кольчугу, но уверен, что ты не станешь ее носить. Боюсь, времена впереди тяжелые. Завоеватели, высадившись на наших берегах, будут разбивать поодиночке силы местных лордов. Пойдут от долины к долине. Следовательно…
Госпожа Мэт глубоко вздохнула. Ее негодование испарилось, и на лицо легло выражение, которого я не могла прочесть.
– Кьярт, значит… значит, ты… – Она не закончила, но от ее слов страх сковал меня тугими кольцами.
– Снилось ли мне? Да, Мэт. Один раз!
– Дух Пламени, защити нас! – Ее руки побежали по серебряным четкам, а губы шептали молитвы, которым она обучилась в монастыре.
– Как мне было обещано, – дядя взглянул на нее, – я видел сон… Первый.
– Значит, будут еще два. – Госпожа Мэт вскинула голову. – Жаль, что в Предвидении ничего не говорится о сроках.
– Предвидение!.. – вырвалось у него. – Что лучше: знать, что впереди Тьма, и вечно жить в ее ожидании или же вести безмятежную жизнь, ни о чем не догадываясь, и встретить ужасы неподготовленным? Лично я предпочитаю знание. Мы можем удержать Иткрипт, если враг придет по реке или со стороны гор. – Он пожал плечами. – Однако должны быть готовы и к бегству – в Норсдейл или даже в Пустыню.
– Но ведь, кроме шпионов, еще никто не приходил.
– Они придут, Мэт, придут наверняка!
Когда мы с госпожой Мэт вернулись к себе, я осмелилась задать вопрос:
– Что это за сон, о котором говорил дядя?
Она стояла у окна и смотрела вдаль невидящим взглядом, полностью погруженная в свои мысли.
– Сон?.. – Услышав вопрос, госпожа Мэт повернулась, перебирая четки. – Наше Предвидение. Для тех, кто посвящен Пламени, такие вещи… Нет, не могу… Когда-то лорд Рандор, наш отец, взял под свою защиту Мудрую, которую обвинили в общении с Древними. Тихая женщина жила уединенно, но она обладала Даром лечить животных, а ее овцы были лучшими в долине. Многие ей завидовали и распространяли о ней разные жуткие россказни. Она часто ходила одна в Пустыню в поисках растений. И хотя знала их великое множество, никогда не применяла во вред кому-либо. Грязные слухи настроили людей враждебно, и однажды ночью они пришли, чтобы забрать овец, а саму ее изгнать из страны. Лорд Рандор ездил в Тревампер, и пришедшие думали, что он все еще там, иначе не осмелились бы на такое. Но когда они уже поджигали ее дом, появился лорд и его люди. Лорд разогнал непрошеных гостей, а ее взял под свой щит на глазах у всех: это означало полное покровительство.
Тогда она сказала, что не может оставаться здесь, так как ее покой нарушен и не подлежит восстановлению. Однако она захотела увидеть нашу мать, которая была беременна. Целительница положила обе руки на живот леди Алисы и обещала, что роды будут легкими. Мать с радостью выслушала эти слова, так как при предыдущих родах, к великому горю всех домашних, ребенок появился на свет мертвым. Мудрая сказала, что у ее сына будет Дар: время большой опасности он сможет предвидеть во сне. После первых двух снов ему удастся спасти себя и свою семью, но опасности, увиденной в третьем сне, не избежать. Затем Мудрая ушла из Иткрипта и из долины. Никто больше никогда ее не видел. Предсказанное оказалось правдой. Мать через месяц благополучно разрешилась от бремени. Родился твой дядя, лорд Кьярт. И он видит сны. Последний раз Кьярт увидел смерть жены. Загнал лошадь, пытаясь успеть попрощаться с нею… Если он видит сон, ему можно верить.
Итак, мне пришлось учиться носить кольчугу, потому что мой дядя увидел сон. Кроме того, он показал мне, как обращаться с легким мечом. Я не достигла больших успехов в фехтовании, зато стала прекрасным стрелком из лука. И впоследствии мне часто приходилось благодарить дядю за предусмотрительность: его уроки много раз спасали мне жизнь. Правда, лорд уже не узнал об этом.
Так прошел год Лишайника – год, когда я должна была стать хозяйкой в доме лорда Керована. Иногда с мыслью о нем я брала в руки грифона. Несмотря на мои ожидания, никто из Ульмсдейла не приезжал и не привозил портрет молодого лорда. Может, в Ульмсдейле нет достойного живописца? Ведь такой талант чрезвычайно редок, а ехать куда-либо в нынешнее смутное время по меньшей мере неразумно.
Хотя мы сделали большие запасы, дядя приказал экономить. Он посылал разведчиков на границы своих владений и всякий раз с нетерпением ждал их возвращения.
Прошел месяц Ледяного Дракона. Потом месяцем Снежной Птицы начался новый год, затрещали морозы. Однажды к нам пробился гонец с известием.
Он почти окоченел. Вестника с трудом сняли с лошади, несчастный упал наземь и не мог подняться без посторонней помощи.
На юге шла война. Вторжение началось, и оно удивило даже тех лордов, кого мы предупредили…
Заморские дьяволы воевали не так, как мы, – мечами и луками. Они привезли на своих кораблях железных чудовищ, внутри которых прятались люди. И когда чудовища ползли вперед, ничто не могло их остановить. Они изрыгали пламя из длинных железных носов. Люди погибали в этом пламени или под колесами железных монстров. Когда воины отступали к крепости, чудовища ползли прямо на стены и своим весом сокрушали их. Кровь и плоть не могли устоять перед неумолимым железом.
Те, кто спрятался в замках, надеясь отсидеться за стенами, просчитались самым роковым образом: неприятель брал замки один за другим. Однако многие пришли под знамена четырех южных лордов и создали армию. Они смогли окружить четырех чудовищ, которым для передвижения требовался подвоз топлива, и уничтожить их. Но мы уже потеряли побережье, и враги постоянно подтягивали резервы. К счастью, страшных машин у них было не так много.
Вскоре прибыли первые беглецы – наши родственники. Отряд воинов сопровождал носилки и двух женщин: леди Ислогу и леди Ингильду. На носилках лежал в бреду тяжело раненный Торосс.
Все они теперь остались без дома, без богатства.
Ингильда, вышедшая замуж и тут же овдовевшая, смотрела на меня абсолютно бессмысленными глазами. Ее подвели к огню, вложили ей в руку кубок и приказали выпить. Она словно не понимала, что происходит. Мы так и не смогли добиться от Ингильды связного рассказа о том, как она выбралась из замка мужа, который железные монстры стерли с лица земли.
Каким-то образом один из лучников проводил ее в военный лагерь в долине, куда вскоре прибыла и леди Ислога – ухаживать за сыном, раненным в бою. Вскоре на юге оставаться уже было невозможно, и они решили просить убежища у нас. Госпожа Мэт тут же занялась раненым; впрочем, леди Ислога не отходила от него ни днем ни ночью.
Перед моим дядей встала проблема выбора: либо послать армию на юг на борьбу с пришельцами, либо готовиться к битве здесь, чтобы защитить свои земли. Кьярт с самого начала был сторонником объединения сил и потому выбрал первое.
Дядя возглавил силы, которые смог собрать, не оставив полностью беззащитным свой замок. В замке был небольшой, но хорошо обученный гарнизон под командой маршала Дагэйла, тем более в месяц Ястреба на дорогах стояла непролазная грязь, мешавшая продвижению механических чудовищ. Отряд лорда Кьярта выступил на юг.
Я провожала их, стоя на башне. Госпожа Мэт неотлучно находилась при Тороссе, которому стало хуже. Перед этим я во дворе разливала по кубкам воинов питательный напиток из бочонка войны. Этот бочонок был сделан в виде всадника на коне, жидкость выливалась из пасти лошади. Капля жидкости упала на снег, красная, как кровь; я вздрогнула и быстро перешагнула через пятно, чтобы не видеть страшного предзнаменования.
В Иткрипте готовились отразить нападение. Но мы не знали, где идут боевые действия, так как гонцы к нам не приезжали. Опасность могла приблизиться в любой момент.
Вскоре настал месяц Снегов, и завалило все проходы в горах. Мы почувствовали себя в относительной безопасности. Увы, весна пришла в этом году рано. И в разгар весенней распутицы прибыл посланец моего дяди. Он передал, что мы должны держаться, пока возможно. Он мало говорил о военных действиях, сказал только, что настоящих битв нет. Наши люди переняли тактику разбойников Пустыни: делают короткие внезапные налеты на вражеские отряды, перерезают коммуникации, перехватывают обозы. Наносят как можно больше вреда, стараясь не подвергать себя опасности.
Он же сообщил, что лорд Ульрик из Ульмсдейла послал на юг отряд, а сам из-за болезни остался в замке. Отряд повел Керован. Но если к берегам Ульмсдейла подойдут вражеские корабли, отряд вернется, чтобы не допустить высадки врагов, как это произошло в Джорби и других портах побережья.
В тот вечер я была свободна от дел и впервые за долгое время взяла в руки шар с грифоном. Где мой господин сейчас? Стоит под звездами с мечом в руках, не ведая, когда звуки рога позовут его на бой? Да, я совсем не знала Керована, однако от всей души желала ему удачи.
Шар излучал приятное тепло и слабо светился в полумраке. Его тепло успокаивало меня, снимало тяжкий груз тревоги.
Внезапно шар затуманился, в клубящемся мареве возникли движущиеся тени, в которых угадывались сражающиеся люди. Один из них был окружен плотным кольцом наседавших врагов. Я вскрикнула от страха, хотя и не могла различить, кто же там сражается.
Казалось, талисман, присланный мне Керованом, теперь показывал его смерть. Я сорвала цепь с шеи и отшвырнула прочь. Вернее, попыталась – шар не повиновался. грифон смотрел на меня блестящими красными глазами. Конечно же, я стала жертвой своего воображения.
– Вот ты где! – раздался укоризненный голос Ингильды. – Тороссу очень плохо. Он хочет тебя видеть.
Оправившись от потери супруга, она вновь стала Ингильдой из Тревампера. Временами мне требовалось огромное самообладание, чтобы сдержаться и не ответить ей резкостью.
Ингильда вела себя так, словно была здесь хозяйкой, а я – ее ленивой прислужницей.
Торосс поправлялся очень медленно. Лихорадка поддавалась лечению госпожи Мэт, однако болезнь неохотно покидала тело юноши. Вскоре выяснилось, что только мне удается заставить его поесть или просто успокоить, когда он начинал метаться в постели. Я охотно делала это. Тем не менее мне не очень нравилось, когда Торосс брал мою руку, не нравились его странный взгляд и улыбка. В этот вечер мне совсем не хотелось идти к нему.
Я была потрясена тем, что разглядела в шаре, заставляла себя не верить, что это было дальновидение. Но шла война, и мой господин сражался вместе со всеми. Так что вполне могло быть, что он погибнет. Я страстно желала обладать Даром дальновидения или же иметь возле себя Мудрую, обладающую таким Даром. Однако госпожа Мэт с неприязнью относилась к тем, кто использует загадочные Силы.
Родственники были лишь первыми беглецами, пришедшими под защиту стен замка. Дядя, вероятно, предвидел, что нам придется кормить много людей, когда распорядился запасать пищу. Теперь мы могли оценить его предусмотрительность. И все равно, выдавая продукты на день, я каждый раз задумывалась, хватит ли запасов до следующего урожая.
Спасались у нас в основном крестьяне – женщины, дети, старики и раненые мужчины. Мало кто из них мог помочь в защите крепости, если такая необходимость возникнет. Поэтому мы с маршалом и госпожой Мэт решили, что неразумно держать в крепости столько лишних ртов. Как только установится подходящая погода, людей надо отослать на запад, в нетронутые войной долины – может быть, в монастырь Норстед.
Когда я входила в комнату, где лежал Торосс, моя голова была занята мыслями о беженцах, а не о видениях в шаре. Казалось, Тороссу стало лучше. Зачем же он позвал меня? Этот вопрос вертелся у меня на языке, когда леди Ислога, сидевшая возле постели, встала и вышла из комнаты. Торосс поднял руку в приветствии.
– Джойсан, сядь сюда, чтобы я мог тебя видеть! – Его голос был уже твердым и уверенным. – Под глазами круги… Изнуряешь себя работой, дорогая моя!
Я подошла к стулу, однако не села, а вгляделась в его лицо, осунувшееся и бледное. И все же в глазах не было тумана, вызванного бредом и лихорадкой. Беспокойство, всегда охватывавшее меня наедине с Тороссом, снова вернулось.
– Очень много забот. Я делаю не больше того, что от меня требуется.
Я не могла решить, стоит ли мне поведать о своем обручении и о безнадежности его нежных чувств.
– Скоро все кончится, – сказал Торосс. – Война и ее ужасы в Норстеде тебя не коснутся…
– О чем ты говоришь? В Норстед отправятся беженцы. Мы не можем оставить их здесь, у нас мало еды. Может, ты тоже отправишься в Норстед…
Сказав это, я почувствовала облегчение. Мне будет легче жить, когда все они уедут.
– Ты должна поехать со мной! – Торосс произнес это тоном, не терпящим возражений. – Девушке не место в осажденной крепости.
Торосс не имеет права мне приказывать. Я уеду отсюда только по распоряжению дяди… или лорда Керована.
– Ты забыл, что я обручена. Мой лорд знает, что я в Иткрипте, и придет за мной. Я останусь здесь и буду его ждать.
Лицо Торосса вспыхнуло.
– Джойсан! Ты что, ничего не видишь? Почему ты так предана ему? Ведь он не вызвал тебя, когда пришло время свадьбы. Теперь ты вполне можешь ее расторгнуть. Если бы ты была нужна ему, разве он не явился бы за тобой раньше?
– Сквозь вражеские войска? Лорд Керован повел отряд Ульмсдейла на юг. Сейчас не время думать о свадьбах и об исполнении обычаев. Я не разорву наши узы, если только он сам того не захочет.
Может, я говорила не совсем то, что думала, ведь я была горда. Но я хотела, чтобы Торосс не настаивал на невозможном. Если он продолжит уговоры, то нашей дружбе придет конец.
– Ты можешь стать свободной, – упрямо продолжал он. – Признайся, ты ведь сама этого хочешь! Джойсан, меня влечет к тебе с первого дня. И ты чувствуешь то же самое. Если бы ты позволила…
– Неправда! Я жена лорда Керована и буду ею до тех пор, пока он сам не откажется от меня. Поэтому мне не подобает слушать твои речи. Я не могу больше оставаться с тобой!
Торосс заворочался в постели, застонал от боли и позвал меня. Не оглядываясь, я выбежала в холл.
Леди Ислога переливала бульон из кастрюли в чашку.
– Твой сын зовет тебя, – сказала я. – Больше не проси меня подходить к нему.
Видимо, она поняла, что́ произошло. На ее лице мелькнула ненависть, ведь я отвергла ее сына!
– Идиотка! – бросила она мне.
– Я была бы идиоткой, если бы слушала его речи!
Я позволила себе резкость, затем посторонилась и пропустила ее, спешившую с чашкой бульона в комнату сына. Я осталась у очага, протянула иззябшие руки к огню. Что связывает меня с Керованом? Безделушка из хрусталя – после восьми лет брака, который не был браком. Но я не жалела о том, что сделала.

7
Керован

Я с трудом мог вспомнить время, когда не было войны, – так быстро человек привыкает к постоянной тревоге, опасностям и лишениям. Когда пришло известие о вторжении, мой отец приготовился выступить на юг по призыву тех, кому больше всех грозила осада. Но прежде чем сесть в седло, он передумал по двум причинам. Он все еще верил, что одной из целей вражеского флота был Ульмспорт. К тому же его мучил застарелый ревматизм, он был подвержен приступам лихорадки и озноба и не мог спать в холодной палатке.
И поэтому отряд под знаменем грифона на помощь южным соседям повел я. Яго очень хотел поехать со мной, но помешали его старые раны. Меня сопровождал маршал Юго.
Мой сводный брат и Роджер вернулись к родне моей матери. Там было их место во время войны. И хорошо. Хотя между нами не было открытых столкновений и даже Хлаймер перестал меня провоцировать, я все же чувствовал себя неспокойно в их компании.
На самом деле в те дни я почти не бывал в замке: бродил по долине, посещал Ульмспорт, собирал информацию для своего отца, пока он был прикован к постели. И этим я преследовал две цели: не только быть его глазами и ушами, но и узнать больше об этой земле и ее народе, которым, если повезет, я когда-нибудь буду править. Сначала меня встречали со скрытой враждебностью, даже со страхом, и я понял, что опасения Яго имели под собой веские основания. Слухи о том, что я чудовище, проникли глубоко в умы людей. Но те, с кем я ездил по стране, кому отдавал приказы, от кого выслушивал донесения, постепенно проникались мыслью, что я обычный человек, их господин. Они не считали меня монстром.
Позже Яго сказал мне, что те, кто общался со мной, уже полностью на моей стороне и разоблачают ложные слухи. Они говорят, что любой, у кого есть голова на плечах и два глаза, может видеть, что наследник лорда ничем не отличается от остальных людей.
Мой сводный брат снискал себе дурную славу своим вздорным характером. По его мнению, ни у кого из людей меньшего ранга не было ни ума, ни чувств и их можно было просто использовать, как человек использует инструмент. Нет, не совсем так – ведь опытный работник уважает хороший инструмент и относится к нему бережно.
С другой стороны, Хлаймер умел обращаться с оружием и, несмотря на свою массивность, был опытным фехтовальщиком с большой выносливостью. Длинные руки давали ему преимущество перед более слабым противником, таким как я. Вряд ли в те времена я охотно встретился бы с ним на поединке.
У Хлаймера было много союзников в замке, и он постоянно это демонстрировал. Я же ни разу не уклонился от своего решения ни с кем не сближаться после того, как меня предупредил Яго. К тому же я столько времени был предоставлен самому себе, что просто не умел привлекать людей на свою сторону. Меня не боялись – и меня не любили. Я всегда был особняком.
В те дни я иногда задавался вопросом, какой могла бы быть моя жизнь, если бы не нашествие. Яго, вернувшись из Иткрипта, куда он возил письма отца и мои подарки, отозвал меня в сторону и сунул в руку плоский вышитый мешочек размером с ладонь. Там был портрет. Он сказал, что леди Джойсан просит прислать ей мое изображение.
Я поблагодарил старого воина и, еле дождавшись, когда он уйдет, впился глазами в портрет. Не знаю, чего я ожидал – за исключением, возможно, странной надежды, что Джойсан не была особой красавицей. Красивое лицо могло бы сделать ее еще более несчастной, если бы она досталась такому, как я, после того как ей льстили и за ней ухаживали.
Существуют определенные виды красоты, которые привлекают мужчин даже против их воли. То, на что я смотрел сейчас, было лицом девушки, еще не отмеченным, как мне показалось, какой-либо великой печалью или сильными чувствами. Это было утонченное лицо, и глаза на нем казались огромными, какого-то неопределенного цвета – не голубые, не зеленые. Впрочем, тот, кто рисовал портрет, мог и ошибиться. Я почему-то был уверен, что художник не старался приукрасить Джойсан. Ее нельзя было назвать очень красивой, однако такое лицо трудно забыть, даже увидев лишь однажды. Волосы ее, как и мои, были темнее, чем у большинства жителей долин, как правило белокурых. Это был цвет осенних листьев – коричневый с красным оттенком.
На портрете девушка не улыбалась, но смотрела вперед с каким-то живым интересом. Я думаю, что, держа ее портрет и глядя на него, я впервые по-настоящему и остро осознал, что передо мною была та, с кем связана моя жизнь и от кого я не могу убежать. И все же мне казалось странным так относиться к этой худенькой неулыбчивой девушке – как будто она каким-то образом угрожала ограничить мою свободу. При этой мысли мне стало немного стыдно, поэтому я поспешно сунул портрет обратно в футляр и положил в поясную сумку, чтобы убрать ее долой с глаз и из головы.
Такова была Джойсан. И она просит мой портрет. При всем желании выполнить эту просьбу я был не в силах. Я не знал ни одного живописца. А затем наступили дни новых тревог, забот, опасностей, и я забыл о ее просьбе.
Тем не менее портрет оставался при мне. Время от времени я доставал расшитый мешочек, тут же одергивал себя и снова прятал. Я боялся, что вид этого лица заставит меня сделать то, о чем впоследствии я пожалею.
Согласно обычаю, Джойсан должна была бы приехать ко мне в конце этого года. Но обстановка была очень тревожной, близилась война, нашу встречу отложили. А следующий год застал меня уже на юге, в гуще событий.
Сражения – нет, я не мог претендовать на это! Моя подготовка лесничего сделала меня не героем сражений, а скорее одним из тех, кто шнырял повсюду и вынюхивал сведения о вражеской линии фронта, собирая обрывки информации, чтобы передать их в наш военный лагерь. Первые поражения, когда прибрежные крепости пали одна за другой под ударами металлических монстров Ализона, наконец-то заставили нас заключить прочный союз между собой. К сожалению, это решение запоздало. Враг, продемонстрировав способность предугадывать наши действия, которая почти так же, как и их оружие, превосходила нашу, устранил, подослав убийц, нескольких великих южных лордов, которые были достаточно популярны среди солдат, чтобы повести их за собой.
Трое оставшихся были более предусмотрительны – или более везучи. Мы сформировали Совет. Таким образом, появилась объединенная армия, которая перешла к тактике преступников Пустыни: молниеносные удары и мгновенный отход. Таким образом нам удавалось наносить урон врагам и не терять при этом своих людей.
Вторжение началось в год Огненного Тролля, а первые успехи пришли в год Леопарда. Мы не гордились ими – никакие победы не могли возместить наши потери. Мы стремились лишь к тому, чтобы сбросить пришельцев обратно в море, откуда они явились. Все южное побережье уже было в их руках, и через три порта к ним постоянно прибывали подкрепления. К счастью, у врага иссякли железные монстры, иначе мы бы давно уже откатились на север и запад, как перепуганные кролики.
Мы захватили пленников и от них узнали, что эти металлические монстры не принадлежат ализонцам. Их делают в стране, которая лежит рядом с Ализоном и сейчас воюет на другом конце мира. Вторжение ализонцев должно было подготовить путь для нападения на нас более могущественной армии.
Ализонцы, несмотря на все их высокомерие, похоже, сами боялись тех, чьим оружием пользовались. Они угрожали нам страшной местью, когда те чужаки закончат войну и обратят свою мощь против нас.
Лорды поняли, что сейчас не время думать о будущем. Наш долг – защитить родину и изгнать пришельцев из долин. В душе мы были уверены, что конец не за горами. Но о капитуляции никто не помышлял. Судьба пленников, попавших в руки врагов, была ужасна. Смерть казалась милосердием по сравнению с тем, что́ их ожидало.
В лагере, когда я вернулся из разведки, меня ждал гонец от военного предводителя этой части страны – лорда Имгри. Он сообщил, что получено известие, переданное с помощью факелов и щитов. Лорд, расшифровав послание, срочно отправил за мной гонца.
Передача сообщений с помощью факелов и отражающих их свет щитов широко применялась в нашей стране. Каким образом известие могло касаться меня, было неясно. Усталый и голодный, я схватил кусок хлеба и вскочил на свежую лошадь.
Из всех лордов, входивших в Совет, лорд Имгри вызывал у меня меньше всего симпатий. Причем внешность лорда полностью соответствовала его характеру. Зато он был очень хитер, и именно ему мы в значительной степени были обязаны своими успехами.
Всегда мрачный, без тени улыбки на лице, лорд Имгри использовал людей как орудия, но относился к ним бережно: заботился, чтобы все были сыты и устроены на ночлег, делил со своим отрядом трудности походной жизни. Имгри уважали и боялись, хотя вряд ли его кто-нибудь любил.
Вскоре я уже был в лагере лорда. Голова кружилась от недостатка сна, пищи, от долгой езды верхом. И все же я старался твердо стоять на ногах, когда соскочил с коня. Это было делом чести – предстать перед лордом Имгри невозмутимым и уверенным в себе.
Имгри моложе моего отца, но, казалось, никогда не был молодым. Словно бы с самой колыбели он все планировал и предусматривал – если не свои действия, то изменения внешней ситуации.
В камине простого крестьянского дома горел огонь. Лорд вглядывался в пляшущие языки пламени, как будто стараясь что-то прочесть в их игре. Его люди расположились вокруг; только оруженосец сидел на стуле возле камина и начищал грязной тряпкой шлем. Над огнем висел котелок, распространяя по комнате аромат. Мой рот невольно наполнился слюной, хотя прежде я с презрением отнесся бы к столь скудному ужину.
Когда я затворил дверь, лорд повернулся и устремил на меня проницательный взор, который был его главным оружием. Усталый, измученный, я собрал все силы и твердо встретил этот взгляд.
– Керован из Ульмсдейла… – Он не спрашивал, он удостоверял факт.
Я поднял руку, приветствуя его, как приветствовал бы любого лорда:
– Я здесь.
– Ты опоздал.
– Я был в разведке. И поехал сюда, как только получил послание.
– Так. И что же ты узнал?
Сдерживая себя, я рассказал, что́ мы видели, когда ездили по вражеским тылам.
– Значит, они передвигаются вдоль Колдера? Да, реки для них служат удобными дорогами. И все же я хочу поговорить об Ульмсдейле. Пока они высадились только на юге, но с тех пор, как пал Джорби…
Я попытался вспомнить, где находится этот Джорби. Но я так устал, что с трудом представил себе карту.
– Порт в Вестдейле пал? – спросил я.
Лорд Имгри пожал плечами:
– Если он еще не сдан неприятелю, то падет непременно в ближайшем будущем. И тогда перед врагом откроется путь дальше на север. За мысом Черных Ветров единственный порт – Ульмспорт. Если они захватят его и высадят там большие силы, мы будем раздавлены, как ракушка маракса на кухонном столе.
Этих слов было достаточно, чтобы заставить меня забыть об усталости. Я привел с собой небольшой отряд, но потеря каждого человека – это чувствительный удар по Ульмсдейлу. С тех пор как мы вступили в войну, мы потеряли пятерых, а тяжелораненые вряд ли когда-нибудь смогут взять в руки оружие. Если враги нападут на Ульмсдейл, то мой отец и его люди не отступят. Им не устоять перед бронированными монстрами ализонцев. Значит, погибнет все, что было мне родным.
Говоря это, лорд Имгри взял со стола миску и положил в нее ковшом с длинной ручкой немного горячего рагу. Он поставил дымящуюся миску обратно на стол и сделал приглашающий жест:
– Ешь. Ты выглядишь так, будто бы тебе от этого станет лучше.
В его приглашении не было ни тени гостеприимства, но меня не надо было уговаривать. Его оруженосец встал и пододвинул мне свой табурет. На него я скорее рухнул, чем сел, потянувшись за миской, еще слишком горячей, чтобы начать есть, но, сбросив перчатки для верховой езды, я согрел об нее свои озябшие руки.
– У меня нет никаких вестей из Ульмсдейла в течение…
Я перебирал в памяти прошедшие дни; казалось, будто я все время уставал до изнеможения, промерзал до костей, голодал как собака…
– Тебе нужно отправиться на север. – Имгри снова отошел к огню и говорил, не глядя на меня. – Мы не можем выделить тебе отряд. Поедешь с одним оруженосцем.
Я был горд, что он считает меня способным проделать опасное путешествие без вооруженного эскорта. Должно быть, мои рейды в тыл противника доказали, что я вполне зрелый воин и не нуждаюсь в особой защите.
– Могу поехать и один, – коротко сказал я. И начал потягивать тушеное мясо прямо из миски, так как ложки мне не дали. Еда согревала, я наслаждался теплом и сытостью.
Имгри кивнул:
– Хорошо. Отправишься утром. Я сам сообщу твоим людям, так что можешь спать здесь.
Я провел ночь на полу, закутавшись в плащ. А утром, захватив два куска хлеба, уселся на свежую лошадь, которую подвел оруженосец. Лорд Имгри не попрощался со мной и не пожелал мне счастливого пути.
Путь на север был непрост. Частенько приходилось сворачивать на овечьи тропы; нередко я даже спешивался, чтобы провести лошадь по крутым горным склонам.
У меня был с собой кремень, так что я мог развести огонь, чтобы согреть и осветить заброшенные пастушеские хижины, где останавливался на ночь. Но я этого не делал, так как говорили о том, что в последнее время волки собрались в громадные стаи. Шла война, и на местах боев для них оставалось много поживы.
Иногда я проводил ночи в маленьких крепостях, где перепуганные люди, разинув рот и замирая от страха, выспрашивали у меня последние новости. Изредка я останавливался в придорожных тавернах. Путники расспрашивали меня не так жадно, но слушали очень внимательно.
На пятый день пути я увидел Кулак Великана – самую высокую гору моей родной долины. Над головой плыли облака, холодный ветер рвал одежду. Я продолжал идти овечьими тропами. И все же это не спасло меня. Враг, должно быть, расставил дозорных на всех путях в долину. И я сам шел в ловушку. Да, я шел в ловушку с беспомощностью овцы, которую ведут на бойню.
Сама природа создала прекрасные условия для западни. Я ехал по узкой тропе, по самому краю пропасти. Вдруг мой конь опустил голову и тревожно заржал. Увы, предостережение запоздало. Сокрушительный удар между лопатками заставил меня выпустить поводья. Я обмяк и свалился с лошади.

Мрак вокруг меня – мрак и боль, которая то надвигалась, то удалялась с каждым вдохом. Словно сквозь туман я сообразил, что лежу вниз головой в зарослях кустарника.
После падения я, видимо, покатился в пропасть, и только кусты остановили меня и спасли. Нападавшие наверняка решили, что я разбился насмерть. А может быть, они спускаются, чтобы добить меня камнями?
Но я думал лишь о боли во всем теле и хотел только изменить позу, чтобы стало полегче. Я долго барахтался, прежде чем осознал, что́ нужно сделать. И тут снова покатился вниз, во мрак.
Второй раз я очнулся оттого, что ледяная вода горного источника заморозила мне щеку. Со стоном я приподнял голову, пытаясь откатиться от ручья. Увы, руки не слушались, и я упал лицом в воду.
Жгучий холод пробрал еще сильнее, зато вода прояснила рассудок, привела в порядок мысли.
Сколько времени я валялся без сознания – неизвестно. Взошла луна, необычайно яркая и чистая. Я с трудом сел.
На меня напали, конечно же, не преступники Пустыни, так как они наверняка постарались бы забрать кольчугу и оружие. Неужели подозрения лорда Имгри подтвердились так быстро? Неужели захватчики уже двинулись на Ульмсдейл и я наткнулся на первый отряд разведчиков?
Да, но западня была устроена так искусно!.. Вряд ли это дело рук тех, с кем я воевал на юге. Нет, здесь что-то не то…
Я ощупал свое тело и с радостью понял, что все кости целы и серьезных повреждений нет. Похоже, отделался ссадинами и раной на голове. Возможно, меня защитили кольчуга и кусты. Тем не менее я дрожал от холода и возбуждения, а когда попытался встать, то обнаружил, что ноги не держат. Я снова рухнул на землю и судорожно ухватился за валун.
Где лошадь? Увели нападавшие? Куда они ушли? Эти мысли заставили меня обнажить меч. Так я и лежал, тяжело дыша и прижав меч к себе. До крепости было недалеко. Если бы я мог встать и идти, то быстро добрался бы до первых пастбищ. Но каждое движение причиняло мне невыносимую боль. Дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы. Я до крови прикусил губу и лишь тогда взял себя в руки.
Мне здорово повезло, что я остался жив. Пока я не наберусь сил, нужно двигаться очень медленно и осторожно.
Вокруг раздавались обычные ночные звуки – птицы, звери… Ветер стих, и ночь была неестественно безмолвной. Она как будто выжидала.
Кого? Чего?
Я осторожно менял положение тела, тщательно проверяя мышцы, и наконец встал, хотя земля уходила у меня из-под ног. Вокруг царила тишина, лишь мирно журчал ручеек. Никто не мог подобраться ко мне незамеченным.
Я сделал пару шагов, стараясь твердо ставить ноги на каменистую почву и хватаясь руками за ветки деревьев, чтобы не упасть. И вдруг увидел стену. Луна заливала ее серебряным светом. К ней я и направился, а затем пошел вдоль нее, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться.
Добредя до открытого пространства, я опустился на четвереньки и пополз между камнями.
Невдалеке паслось стадо овец, и эта мирная картина меня успокоила. Если бы здесь появились пришельцы, долина была бы уже разграблена. Вот только настоящие ли это овцы? У нас говорили, что многие пастухи видели стада овец-призраков, которые иногда даже смешивались с настоящими овцами. А глухой ночью или туманным утром ни один пастух не мог, дважды считая овец, получить одинаковое число. Гнать такое стадо в деревню нельзя: если реальных овец поместить в одну овчарню с фантомами, все они обратятся в призраков.
Я отбросил эти фантастические бредни и сосредоточился на первоочередной задаче: доползти до стены.
Вскоре я добрался до места, откуда мне была хорошо видна крепость, стоявшая на каменистом холме над дорогой в Ульмспорт. Яркого лунного света было достаточно, чтобы разглядеть знамя лорда на башне. Но что-то с ним было не так. И словно бы для того, чтобы все мне объяснить, подул ветер с востока. Он шевельнул полотнище, висевшее на шпиле, и на мгновение развернул его. Этого мгновения мне хватило, чтобы все увидеть и понять.
Не знаю, вскрикнул ли я вслух, но внутри у меня все кричало. Знамя лорда могло быть так изодрано только по одной причине.
Значит, мой отец…
Я ухватился за стену, не смог удержаться и упал на колени.
Ульрик из Ульмсдейла мертв. Зная это, я мог предположить, почему была устроена засада. Меня, очевидно, поджидали. Если сообщение о смерти отца и послали, то оно почему-то меня не нашло. Те, кто хотел схватить меня, должно быть, перекрыли все южные дороги в долину, чтобы я наверняка не миновал засады.
Действовать сейчас означало подвергнуться страшной опасности, к которой я еще не был готов. Я должен убедиться в правильности своего пути, прежде чем отправлюсь по нему.

8
Джойсан

Хоть я и решила отослать Торосса и его родственниц прочь из Иткрипта, это было не так легко сделать. Торосс все еще был прикован к постели. Не могла же я отправить его на носилках? Но я больше не заходила в его комнату. С Ислогой и Ингильдой я тоже не разговаривала. Хорошо, что забот у меня хватало и мне редко приходилось оказываться с ними рядом.
В юбке для верховой езды, захватив хлеб и сыр на обед, я в сопровождении оруженосца объезжала поля, проверяла посты в горах. Теперь я не снимала кольчугу и не расставалась с мечом, который подарил мне дядя. И никто не указывал мне на неподобающее одеяние – в такое время каждый обязан делать все, что в его силах.
Болезнь настигла нас внезапно, принеся лихорадку, озноб и глубокий мучительный кашель. По какой-то милости Пламени сие испытание меня миновало, и поэтому управление замком перешло в мои руки, ибо госпожа Мэт была одной из первых заболевших. И хотя с постели она тоже встала одной из первых, она была еще очень слаба, но, несмотря на это, старалась помочь мне и больным. Маршал Дагэйл тоже заболел, его люди получали приказы от меня. Мы выставили часовых в горах и в то же время старались убрать урожай.
Приходилось очень трудно: дел было невпроворот, рабочих рук не хватало. Все, кто держался на ногах, работали. Даже маленькие дети выходили в поле со своими матерями и помогали, чем могли. Но силы наши были на исходе, и урожай собрали небольшой.
В середине лета, вместо традиционного пира, я собрала всех, кого наметила отправить в Норсдейл. И они пошли на север, в основном пешком, так как лошадей мы дать не могли.
Торосс не поехал с ними. Он мог бы перенести путешествие – рана зажила, – и я надеялась, что у него хватит здравого смысла уехать. И все же Торосс остался. Он даже стал другом маршала Дагэйла и его ближайшим помощником, когда маршал поправился и приступил к исполнению своих обязанностей.
В те недели мне было неспокойно. Хотя Торосс не искал встреч со мной, я постоянно ощущала на себе его взгляды, а его воля опутывала меня невидимыми нитями. Я могла только надеяться, что у меня хватит сил для сопротивления. Торосс мне нравился с самой первой нашей встречи. Тогда я увидела веселого, жизнерадостного юношу, столь не похожего на угрюмых занятых людей, окружавших меня всю жизнь. Он был умен, интересно рассказывал, великолепно умел поддерживать беседу, чувствовал себя свободно в любой компании. Я видела, как девушки не сводят с него глаз, и сама ощущала его очарование.
Ранение сказалось на его характере. И все же Торосс облегчал наше существование в те суровые дни. Он был уверен, что рано или поздно я приду к нему. Однако на чем была основана эта уверенность?
Наши мужчины смотрели на женщин как на собственность. Сначала, конечно, мужчина ухаживал за дамой, потакал ее капризам, но когда вводил в дом, жена становилась вещью: как охотничий сокол, гончая собака, лошадь. Женщина служила средством заключения союзов между лордами и не могла протестовать, даже если намеченная свадьба была ей не по душе.
Если какая-либо женщина пыталась восстать против своей судьбы, то считалось, что она примкнула к Темным Силам. От бунтарки отворачивались даже кровные родственники.
Моя жизнь складывалась сравнительно просто и легко – до этого момента. Госпожа Мэт, умная и энергичная, хорошо знала место, которое женщина долин должна занимать в доме. Брат доверил ей управление хозяйством. От госпожи Мэт я узнала многое, что было совсем необязательно знать девушке, которой предстоит войти в дом мужа. Изредка я присутствовала на совещаниях дяди и госпожи Мэт. Правда, я не осмеливалась по собственной инициативе высказывать свое мнение, но госпожа Мэт нередко обращалась ко мне с вопросами. По ее словам, будущая хозяйка должна принимать решения, однако для этого ей нужно немало знать и уметь.
Мой дядя считал своим правом отдавать приказы, которым все должны повиноваться, но он часто полагал необходимым объяснять их причину, хотя у него был скверный характер и он мог быть резким. Но по мере того, как я становилась старше, он стал интересоваться моим мнением даже в мелочах и позволял мне открыто высказывать его. Я знала, что среди жителей долин ходили слухи обо мне. Мне досталось наследство от моего отца, кроме земли, так как он был вторым сыном и сводным братом Кьярта. Кьярт мог, по обычаю, назвать меня наследницей, хотя я была девушкой, но выбор также мог пасть на Торосса как на мужчину.
До бегства с юга Торосс был прямым наследником своего отца. Теперь он потерял право на трон. И постоянные его разговоры о том, чтобы я оставила Керована, зародили в моей душе подозрение, что главная его цель не я, а право стать наследником Кьярта.
Вероятно, и Ислога лелеяла такую мысль. Поэтому она пыталась скрыть свою неприязнь ко мне и часто оставляла нас с Тороссом наедине, думая, что он сможет уговорить меня разорвать брачный договор с Керованом. Этим летом я чувствовала себя зайцем, которого стараются загнать две собаки. Все чаще и чаще приходилось спасаться от них, отговариваясь хлопотами.
Когда мы отправили на север первую партию беженцев, стало полегче, но ненадолго. Прибавились заботы о госпоже Мэт. Хотя она делала, что могла, работа давалась ей с трудом. Она худела, кожа стала совсем прозрачной. Часто она перебирала пальцами четки и безмолвно молилась.
Я старалась проводить с ней как можно больше времени. Нам не нужно было ни о чем спрашивать друг друга, все было ясно без слов. Но теперь госпожа Мэт стала говорить намного больше, чем раньше. Как будто чувствовала, что конец близок, и хотела передать мне все, что знала. О целительстве и травах я уже немного знала, так как это было частью ее уроков еще с моего детства. Кроме того, она говорила о других вещах, некоторые из них были очень странными, и поэтому я узнала многое из того, что, возможно, редко передавалось от одного поколения к другому.
Мы все знали, что живем в странном мире. Стоит только повернуть голову – и увидишь остатки жилищ Древних. Там царит мертвое спокойствие, будто ждущее чего-то. Госпожа Мэт открыла мне тайну. Оказалось, что Пламя, которому она посвятила жизнь, не обладает Силой Древних. И те, кто поклоняется ему, порой вынуждены идти в горы, чтобы искать Силу, которая могла бы противостоять Злу. Даже монастырь обращался к помощи не только своего божества – Пламени.
Однажды госпожа Мэт пришла ко мне рано утром. И застыла, перебирая четки и глядя куда-то в стену, как будто боялась встретиться со мной взглядом.
– Джойсан, с Кьяртом что-то случилось…
– Вы получили письмо?
Я удивилась, что не слышала рога. Теперь все были обязаны оповещать о своем приближении к крепости.
– Да, только не словами и не буквами. Оно у меня здесь. – Госпожа Мэт оставила четки и тонкими пальцами показала на лоб.
– Сон? – Неужели она тоже?..
– Не такой, как ты думаешь. Весьма расплывчатый. Знаю лишь, что Кьярту сейчас плохо. Я должна пойти к лунному колодцу.
– Сейчас не ночь и не полнолуние, – напомнила я ей.
– Но воду из колодца можно использовать. И я должна это сделать. Боюсь только, что не дойду. Слишком далеко. – Госпожа Мэт покачнулась и оперлась рукой о стену. – Я должна идти… должна.
Ее голос возвысился, и в нем была скрытая тревога, которая напугала меня. Когда тот, кто всегда был тверд как скала, становится слабым, кажется, что сами стены вот-вот рухнут.
– Хорошо. Вы в состоянии ехать верхом?
На ее верхней губе блестели капли пота. Я вдруг увидела, что госпожа Мэт, строгая и чопорная госпожа Мэт, превратилась в старуху. Груз прожитых лет обрушился на нее, пригнул к земле.
Но ее твердая воля сделала свое дело. Госпожа Мэт выпрямилась, расправила плечи:
– Дай мне одного из пони, Джойсан.
Тяжело опираясь на меня, она вышла во двор. Я послала мальчика на конюшню за пони. Этих смирных животных мы держали для перевозки грузов.
Когда мальчик вернулся, госпожа Мэт уже преобразилась, как будто выпила укрепляющее средство. С легкостью села в седло, и я повела пони через поля к тому самому колодцу, куда частенько бегала и сама.
Никто не заметил нашего ухода. Было раннее утро, и, наверное, еще не закончился завтрак. Я шла за пони и ощущала голод.
– Кьярт… – прошептала госпожа Мэт.
Я никогда не думала о том, что связывает этих двоих, кроме имени. И теперь, услышав ее голос, многое осознала. Хотя они и относились друг к другу по-деловому, на самом деле брат и сестра нежно любили друг друга.
Колодец был выложен камнями, за ним росли кусты. К веткам были привязаны кусочки ткани, потерявшие свой первоначальный цвет под действием ветра и дождей. Висели еще фигурки овец, лошадей… и все это покачивалось на ветру. Много лет приходили сюда люди в поисках Силы.
Я помогла госпоже Мэт спуститься на землю. Она отказалась от моей поддержки и пошла вперед сама, как будто при виде колодца к ней вернулись силы.
Из глубокого кармана юбки госпожа Мэт достала чашу размером не больше, чем могло бы вместиться в ее ладонь. Я знала, что серебро – любимый металл Древних, так же как опал, жемчуг, нефрит и янтарь были их любимыми драгоценными камнями.
Госпожа Мэт жестом подозвала меня и показала на неизвестное мне растение, которое росло возле колодца. У него были широкие темно-зеленые листья с белыми прожилками.
– Сорви лист и налей воды в мою чашу, – велела она.
Сорванный лист распространял приятный аромат и как будто сам, по собственной воле, скрутился в чашу для зачерпывания воды. Я зачерпнула три раза, и госпожа Мэт остановила меня. Она взяла чашу, подняла и легонько подула на ее поверхность.
– Это, конечно, не вода Девятой волны, которая лучше всего подходит для подобных целей, но ничего иного у нас нет.
Она перестала дуть, и поверхность воды успокоилась. Затем госпожа Мэт бросила на меня один их тех взглядов, которые сковывали мою волю:
– Думай о Кьярте! Создай мысленно его портрет!
Я попыталась нарисовать перед глазами изображение дяди, и это мне удалось. Я увидела его в момент, когда он во дворе пил из чаши, которую я поднесла ему перед отъездом. Я была удивлена, что всего несколько месяцев спустя уже с трудом вспоминаю его лицо. Ведь я же знала дядю всю жизнь.
– Что-то тебе мешает. – Госпожа Мэт строго посмотрела на меня. – Что, Джойсан?
Что? Моя рука потянулась к груди, где прятался хрустальный грифон. Неохотно, подстегиваемая взглядом госпожи Мэт, я достала шар.
– Повесь его туда.
Я не посмела ослушаться и повесила шар на одну из веток, где уже висело много безделушек. Госпожа Мэт проследила за мной, затем вновь стала смотреть в чашу:
– Думай о Кьярте!
Теперь как будто бы через отворенную дверь я увидела дядю четко и ясно.
– Брат! – вскрикнула госпожа Мэт. И замолчала, только всхлипывала. – Пусть так и будет! – Она сделала шаг, затем другой, перевернула чашу и выплеснула воду в колодец.
Резкий, удивительно чистый звук раздался в утреннем воздухе: гонг тревоги с крепостной башни! То, чего мы так долго боялись, пришло – враг рядом!
Пони ржал и бился, мне пришлось схватить его за уздцы. Я старалась успокоить испуганное животное, а в утреннем воздухе гулко разносились звуки гонга – тяжелые удары, предвестники близящейся грозы. Госпожа Мэт протянула чашу, словно подавая ее кому-то, и выронила ее в колодец. Затем она подошла ко мне.
Ее хрупкое тело горело жаждой действий, опасность пробудила в ней молодость. Но на ее лице нельзя было прочесть надежду; нет, я смотрела в лицо человека, глядящего в нескончаемую ночь.
– Кьярт видел это в своем последнем сне, – сказала она, садясь в седло.
Больше о брате она не говорила. Что же она увидела в чаше? Тревога вытеснила из моей головы все, кроме необходимости поскорее вернуться.
Вести были действительно плохие, и Дагэйл быстро изложил нам все, одновременно отдавая распоряжения своим людям. Воинам надлежало сделать отчаянную попытку, чтобы выиграть время и спасти остальных. Враги шли вдоль реки: это был самый простой путь от побережья.
Мы уже давно решили, что оставаться в крепости и погибнуть в ней – неразумно. Тем, кто не мог сражаться, лучше было уйти в горы и пробиваться на запад. И мы тщательно спланировали это бегство.
При первых звуках гонга пастухи погнали стада, женщины и дети тоже собирались в путь.
Я прошла в свою комнату, натянула кольчугу, тяжелый плащ, взяла меч и заранее упакованные необходимые вещи. Ингильда уже ушла. В ее покоях как будто похозяйничал враг: все было в полном беспорядке.
Я побежала через холл в комнату госпожи Мэт. Она сидела в кресле с высокой спинкой, держа в руке незнакомый мне жезл – цвета слоновой кости, с вырезанными письменами.
– Ваш плащ, вещи!.. – Я быстро огляделась, однако не увидела никаких приготовлений к бегству. – Нужно уходить!
Госпожа Мэт медленно покачала головой. Она тяжело дышала, как будто ее измученным легким не хватало воздуха. Она с трудом прошептала одно слово:
– Иди… – И затем: – Иди… быстрее, Джойсан!
– Я не могу оставить вас здесь. Крепость нам не удержать. Вы же знаете, мы давно так решили.
– Знаю… И… – Госпожа Мэт подняла жезл. – Я долго поклонялась Пламени и старалась забыть иные учения. Но когда уходят надежда и жизнь, каждый должен бороться, как может. Теперь мне ясно, что делать. Надеюсь, я смогу отомстить за Кьярта и за тех, кто уехал с ним. – С каждым словом голос ее становился крепче, она выпрямилась, хотя вставать с кресла не собиралась.
– Мы должны идти! – Я положила руку на ее плечо. Оно было твердое и сильное.
– Уходи, Джойсан. Ты молода, у тебя есть будущее. Оставь меня. Это мой последний приказ. Оставь. Пусть враги идут сюда… на свою погибель!
Ее губы шевелились, произнося неразборчивые слова. Видимо, она молилась. Она не перебирала четки, а крепко сжимала жезл. Он двигался в ее руках, будто им водила неведомая Сила.
Конец посоха скользил по полу, вырисовывая какие-то письмена, но следов не оставлял.
Я знала: ничто не изменит ее решения. Госпожа Мэт даже не взглянула на меня и не ответила на мое прощание. Словно ушла куда-то невообразимо далеко и полностью забыла о моем существовании.
Может, кликнуть людей, чтобы вывести госпожу против ее воли? Я была уверена, что сейчас она не отвечает за свои слова и поступки. Госпожа Мэт будто прочла мои мысли: широко открыла глаза и повернула посох в мою сторону, как будто нацелилась на меня копьем:
– Дурочка, я скоро умру… Доверь мне нашу честь, и враги пожалеют, что пришли в Иткрипт. Они уже задолжали мне, и я заставлю заплатить этот кровавый долг. Достойный финал для человека из рода Сломанного Меча!.. Постарайся заслужить такой же, когда придет твое время, Джойсан.
Жезл грозно указывал на меня. Я повернулась и пошла. Не могла поступить иначе: меня словно заколдовали.
– Джойсан! – Гонг стих, и я услышала свое имя. – Джойсан, где ты?
Я сбежала по ступеням и увидела Торосса в надвинутом на лоб капюшоне.
– Чего ты ждешь? – сердито спросил он и, схватив меня за руку, потащил за собой к двери. – Садись на лошадь и уезжай!
– Госпожа Мэт… Она не хочет уходить…
Торосс посмотрел на лестницу, затем на меня. Покачал головой:
– Пусть остается! У нас нет времени. Дагэйл с отрядом уже на берегу реки. А те… Они сами похожи на реку в половодье! У них есть оружие, которое стреляет дальше, чем любой лук.
Он вывел меня на улицу. Там стояла лошадь, другая была у ворот. Торосс с силой закинул меня в седло:
– Поезжай!
– А ты?
– Я к реке, куда же мне еще? Начнем отступать, как только получим сигнал, что вы вошли в ущелье. Все по плану.
Он стегнул лошадь, и та рванулась вперед. Мне пришлось призвать на помощь все свое умение, чтобы удержаться в седле.
Сзади донеслись крики и какие-то резкие хлопки – загадочные, никогда не слышанные мною звуки. К тому времени, как я справилась с лошадью, Торосс уже скакал во весь опор в противоположном направлении, к реке. Мне очень хотелось поехать с ним, но я понимала, что буду только помехой воинам. Мне предстояло вести тех, кто не мог сражаться. Поднявшись в горы, мы разделимся на маленькие отряды, каждый из которых поведут по своему пути пастухи и лесничии. Все должны были пробираться на запад – единственное место в Высшем Холлаке, где было еще безопасно.
Однако, пройдя немного, я вдруг вспомнила: хрустальный грифон! Он остался на ветке возле колодца! Нужно забрать его! Я повернула лошадь и понеслась назад по хлебному полю, не думая о том, что топчу посевы. Вот и кольцо деревьев. Схвачу шар – и тут же обратно.
Я въехала под деревья и спрыгнула на землю, не дожидаясь, пока лошадь остановится. Но у меня хватило здравого смысла привязать поводья к веткам.
Я обошла вокруг куста, отыскивая среди множества фигурок свой шар. Вот он! Как я могла забыть его? Я не стала расстегивать кольчугу, а просто сунула шар за ворот, перекинув цепочку через шею.
Затем я повернулась и поспешила к внезапно заржавшей лошади. Возбужденная тем, что грифон снова у меня, я ни на что не обращала внимания и шла прямо навстречу опасности, как глупое животное.
Враги, должно быть, заметили, как я ехала сюда, и устроили мне западню. Как только я взяла поводья лошади, меня окружили – очень быстро и четко. Вероятно, большая практика. Откуда-то прилетела петля и опустилась мне на плечи, крепко стянув руки. Я попала в плен к ализонцам – из-за собственной глупости!

9
Керован

Итак, мой отец умер, а меня оставили умирать. Кто же правит теперь в Ульмскипе? Я подумал о единственном друге, которого я мог бы сейчас найти в этих стенах впереди, – Яго. За те несколько месяцев, которые я провел здесь как заместитель своего отца, я так и не обрел надежных сторонников, на поддержку которых мог бы положиться. Но должен же я выяснить, что случилось!
Я притаился в кустах близ стены. Ночной ветер был холодным, меня бросало в дрожь.
Крепость в этот час закрыта. Кроме…
Вернулась способность соображать. Видимо, потрясение, которое я испытал при виде порванного флага, привело меня в чувство. Был еще потайной вход…
Я не знаю, что привело наших предков сюда с юга. Они не оставили никаких записей, которые раскрыли бы причины миграции. Но укрепления, которые они построили здесь, говорили о том, что им постоянно угрожала опасность. Ибо мелкие стычки, в которые они ввязывались здесь после своего прихода, никак не могли быть настолько серьезными, чтобы потребовались такие особые меры предосторожности. Они не воевали с Древними за обладание долинами. Тогда почему же здесь вырастали крепости – одна сильнее другой? И каждая – с тайным ходом, о котором знали только лорд и его наследник. Как будто они предвидели, что наступит момент крайней опасности…
Однажды отец показал мне тайный вход в Ульмскип.
У меня была возможность проникнуть в самое сердце того, что, очевидно, уже стало вражеской территорией, и узнать все. К тому же – я облизнул губы, и соленый привкус крови появился у меня во рту, – возможно, это последнее место, где они будут меня искать. Там, в суровом здании, под разорванным в клочья флагом, я буду в безопасности.
Теперь, когда у меня появилась цель, я двигался уверенно, но не забывал об осторожности. Я должен был пройти довольно большой путь – от стены к стене, от укрытия к укрытию. В окнах замка и в деревенских домиках светились окна, один за другим они гасли, пока я шел черепашьим шагом. Меня сызмальства приучали к терпению, а теперь, когда один неверный шаг грозил смертью, терпение было более чем необходимо.
Залаяла собака возле крестьянского дома, и я замер с бешено бьющимся сердцем. По счастью, вышедший мужчина сердитым окликом унял собаку.
Постепенно я приближался к цели.
В Ульмсдейле сохранилось гораздо меньше строений Древних, чем в большинстве северных долин. Только здесь, в тени Кулака Великана, остались следы тех, кто жил в долине до того, как сюда пришли наши предки. И это сооружение не было чем-то потрясающим – просто каменная плита среди камней. Никто не мог сказать, чему она служила.
От других плит ее отличало только то, что на гладкой поверхности было вырезано существо, которое первый лорд Ульмсдейла сделал своим символом, – грифон. Даже сейчас, ночью, я хорошо видел четкие линии изображения. Они указывали мне путь.
Я поднялся чуть выше по склону. Измученное, избитое тело яростно протестовало против любого движения. Вскоре я нашел нужное место: здесь начинался подземный ход, скрытый под искусно выложенными камнями.
Я пролез в темную расщелину. Отсутствие света создавало дополнительные трудности. Я начал осторожно ощупывать стены мечом, пытаясь вспомнить, куда нужно двигаться. И вот меч нашел пустоту: заветный лаз, довольно круто спускавшийся вниз. Я вложил клинок в ножны и присел, чтобы ощупать лаз голыми руками. Да, это был край вентиляционного отверстия, по которому я должен был спуститься. Я обдумал спуск. Сапоги, сшитые на обычную ногу, изрядно мне мешали. Я разулся и привязал сапоги к поясу.
Мои копыта почти не чувствовали холода камня, так что спускался я уверенно. Но долго ли придется идти? Мы с отцом не были в подземелье, он только показал мне вход.
Я спускался все глубже под землю. Казалось, время остановилось в этом кромешном мраке. Но вот мое копыто коснулось твердой поверхности. Не останавливаясь, чтобы надеть сапоги, ибо я все больше и больше наслаждался свободой своих копыт, я двинулся по наклонному пути, который должен был привести меня в крепость. Подземный ход большей частью представлял собой естественный туннель – видимо, русло высохшей подземной реки. В некоторых местах приходилось двигаться на четвереньках.
Зато мне не грозила опасность быть замеченным!.. Вскоре путь стал пологим. Я понял, что нахожусь под долиной и до крепости осталось пройти совсем немного.
Свет факела выхватил из темноты проход в стене. Грубые ступени вели вниз и в сторону. Видимо, выход в пещеру на берегу моря, отец говорил мне о нем. Теперь я поднимался – длинная лестница вела в крепость, в комнату отца. Я остановился и погасил факел: мне могли понадобиться обе руки. К тому же в стенах были смотровые окошки, и свет мог меня выдать.
Я заглянул в первое из них. У дальней стены комнаты тускло горел светильник, на полу спали несколько человек. Я подошел к следующему окошку, и моим глазам открылся приемный зал. Я смотрел в него откуда-то из-за трона отца. В очаге горел огонь, которому никогда не давали угаснуть. Неподалеку на скамье сидел слуга, рядом с ним на полу свернулись две собаки. Самая обычная мирная картина.
Конец тайного хода был близок, но я медлил: я боялся того, что может ждать меня впереди.
Люди часто используют слово «любовь». Оно обозначает как чистые чувства вроде привязанности, нежности, так и обычную похоть. Я вообще никогда не пользовался этим словом, ибо в юности мне не довелось испытать этого чувства, – страх, благоговение, уважение были для меня более реальны, чем любовь. Я не любил своего отца. В те дни, которые я провел с ним после того, как он публично признал меня, я уважал его и преданно ему служил. Но между нами неизменно стояло мое изгнание.
Отец приезжал ко мне, присылал подарки, которые привели бы в восторг любого мальчишку, хорошо заботился обо мне, но, когда мы были вместе, я всегда чувствовал в нем неловкость. Я не мог сказать, было ли это вызвано его реакцией на мое уродство, или он упрекал себя за то, что, общаясь со мной, он все же не мог заставить себя бросить вызов чувствам моей матери и открыто назвать меня своим сыном. Только я с самых ранних лет знал, что наши отношения не были похожи на отношения других отцов и сыновей. И долгое время я думал, что это моя вина, поэтому мне было стыдно и тяжело в его присутствии.
Между нами постепенно воздвигалась стена, сломать ее мы так и не смогли. К сожалению, лорд Ульрик был именно тем человеком, которого я мог бы полюбить всем сердцем. Теперь, стоя в темноте потайного хода возле его комнаты, я ощущал, что потеря отца опустошила мою душу. Как будто я стоял у двери комнаты, наполненной всеми благами этого мира, и все же мне не позволили войти.
Моя рука лежала на защелке панели, которая открывалась внутрь, скрытая спинкой огромной отцовской кровати с балдахином. Я чуть-чуть приотворил панель, прислушался. И тут же поспешно прикрыл ее – в комнате горел свет, слышались чужие голоса. Я вспомнил, что можно обойти вокруг кровати и проникнуть в комнату незаметно. Вот возможность сразу узнать все, что здесь произошло!
Я проскользнул за балдахин кровати. Это было великолепное укрытие. Нашлась даже щелочка, через которую я мог все видеть.
В комнате находились четверо. Двое сидели на скамье у стены, один на стуле, а четвертый – в отцовском кресле.
Хлаймер и Роджер. На стуле – девушка. У меня перехватило дыхание: ее лицо было похоже на мое как две капли воды! А в кресле, несомненно, сидела леди Тефана – я впервые в жизни увидел свою мать.
Она была в пепельно-серой одежде вдовы. Вуаль была отброшена назад и закрывала только волосы. Ее лицо было таким юным, что леди Тефана выглядела всего лишь на один-два года старше своей дочери. Хлаймер не унаследовал ее облика – в отличие от меня.
Я не испытывал никаких чувств, кроме любопытства, когда смотрел на мать. Меня с нею ничего не связывало.
Она быстро говорила и делала стремительные жесты красивыми руками с длинными пальцами. Но что меня возмутило, так это то, что на ее большом пальце поблескивал перстень-печатка моего отца, который имел право носить только правитель Ульмсдейла и который в этот момент должен был сверкать на моем указательном пальце.
– Идиоты! Но нам-то зачем повторять их ошибки? Когда придут вести, что Керован убит, Лисана станет наследницей, а ее муж, – она показала на Роджера, – будет править здесь от ее имени. Пришельцы предлагают нам хорошие условия. Им нужен Ульмспорт, но они не хотят брать его с боем. Сражение нам ничего не даст, нам не устоять. Кому нужны смерть и разрушение? Условия щедрые; мы спасем нашу долину, заключив такой договор.
– Я охотно соглашусь быть мужем Лисаны и правителем Ульмсдейла, – сказал Роджер. – Что касается остального… – Он покачал головой. – Это совсем другое дело. Договор заключить легко, соблюдать его гораздо труднее. Мы можем открыть ворота, но как потом закрыть их? Враги хорошо знают, насколько мы слабы.
– Слабы? Мы? И это говоришь ты, Роджер? – Леди Тефана окинула его пренебрежительным взглядом. – Глупый мальчик, неужели ты сбрасываешь со счетов ту Силу, какую мы унаследовали от нашего рода? Я не верю, что эти захватчики сталкивались с чем-нибудь подобным.
Роджер улыбнулся своей обычной, едва заметной улыбкой. Она всегда наводила меня на мысль, что Роджер очень уверен в себе. Как будто он владеет каким-то страшным оружием – вроде того, что захватчики применили против нас.
– Значит, моя дорогая госпожа, ты хочешь обратиться к ним ? Подумай хорошенько: может ведь произойти непредвиденное. Они способны выйти из-под контроля и пойти своим путем. Мы их родственники, но не очень-то близкие.
Я видел, как вспыхнуло лицо леди Тефаны.
– Как ты смеешь мне такое говорить, Роджер? – Ее голос стал пронзительным.
– Я не твой покойный муж, госпожа. – Если он и испугался окрика, то ничем не выдал себя. – Его род был проклят, поэтому он легко поддавался всему, что исходило от них . Однако во мне течет та же кровь, что и в тебе. Мною не так просто руководить. Хотя даже твой муж вышел из-под контроля – назвал своего сына наследником, несмотря на все твои заклинания.
Ее лицо еле заметно изменилось, и мне стало как-то не по себе. Что-то гнетущее возникло в комнате. Зло.
Я ощущал его, чувствовал, как оно втекает, чтобы наполнить поджидающий сосуд. Сосуд-женщину. Я отказывался поверить в то, что именно она дала мне жизнь.
– Интересно, с кем ты общалась в том Святилище, когда рожала моего обожаемого кузена? – продолжал Роджер, все еще улыбаясь, хотя Хлаймер встал со скамьи и отошел подальше, словно не желая сидеть напротив вытянутого пальца матери. – Какую сделку ты заключила? Или она была заключена до рождения моего кузена? Ты произнесла заклинание, чтобы привести лорда Ульмсдейла в свою постель в качестве мужа? Ты ведь давно имеешь дело с ними , а не с теми, кто идет по Белому Пути… О нет, не пытайся повторить это со мной. Неужели ты думаешь, что я пришел сюда без защиты?
Ее палец быстро чертил какие-то фигуры. Точно так же, как Ривал, прощаясь со мной, начертил в воздухе символ и я увидел его слабый отблеск, так и теперь ее палец оставил след или узор. Он был дымчато-темным. И все же его можно было разглядеть в приглушенном свете комнаты, которую наполняло черное Зло.
Роджер поднял руку и закрыл ею лицо. На ладони, направленной вперед, выделялись те самые линии, по которым Мудрые женщины могли предсказывать будущее человека. Эти линии начали светиться бледно-розовым, а затем ярко-красным цветом. Роджер все еще улыбался из-под руки.
Я услышал сдавленный крик леди Тефаны.
Затем ее рука безвольно опустилась. Кольцо на пальце потускнело, как будто его блеск был съеден дьявольскими Силами, которые она только что призвала.
Мне очень хотелось сорвать перстень с ее руки.
– Да, – сказал Роджер. – Ты, госпожа, не единственная, кто ищет сильных союзников в тайных местах. Теперь, когда ты убедилась, что мы с тобой одинаково вооружены, давай вернемся к делу. Твой любезный сын… – Он сделал паузу и легонько кивнул в сторону Хлаймера, который имел совсем жалкий вид: сидел согнувшись и исподлобья поглядывал то на мать, то на Роджера. Было ясно, что сначала он боялся только ее, а теперь понял, что нужно опасаться обоих. – Поскольку твой любезный сын не стоит на пути к трону Ульмсдейла, мы можем строить совместные планы. И все же я не согласен, что нам следует сотрудничать с захватчиками.
– Почему? – спросила леди Тефана. – Ты их боишься? Ты, у кого есть это! – Она кивнула на его ладонь. – Неужели ты не в силах защититься?
– Лично я не боюсь их. Но не хочу давать им хотя бы временного преимущества. Я верю, моя дорогая госпожа, что ты можешь вызвать с гор громы и противодействовать любому предательству, которое они замыслят. Однако призванная тобою Сила будет уничтожать все без разбора. А я вовсе не желаю потерять Ульмсдейл.
– Ты все равно потеряешь его. – Впервые Лисана нарушила молчание. – И, дорогой Роджер, – язвительно добавила она, – мы еще не супруги. Не слишком ли ты торопишься, считая себя лордом Ульмсдейла? – Она говорила холодно и оценивающе смотрела на него, как будто они были не жених и невеста, а скорее противники за игровой доской.
– Верно сказано, моя милая, – дружелюбно согласился Роджер. Если бы я был на месте Лисаны, меня насторожил бы его тон. – Ты намерена быть здесь не только леди, но и лордом?
– Я не намерена принимать участие в твоей игре, Роджер, – резко ответила Лисана. Чувствовалось, что она очень уверена в себе.
Роджер посмотрел на нее так, будто впервые понял, что она имеет здесь вес. Его глаза чуть сузились. Затем он перевел взгляд на ее мать:
– Поздравляю, моя дорогая леди. Значит, ты настолько уверена в своей Силе?
– Естественно. А ты думал – нет? – рассмеялась Тефана.
– О, какое счастливое семейство будет у нас! – улыбнулся в ответ Роджер. – Я предвижу много забавных вечеров, когда мы будем пробовать то одно, то другое заклинание, проверяя защиту друг друга.
– Этих вечеров не будет, – прорычал Хлаймер, – если мы не договоримся, как удержать Ульмсдейл. И я не вижу шансов выиграть там, где проиграли многие Великие лорды. Ульмспорт открыт – врагам нужно только подойти и высадиться. Крепость можно удерживать день, два… Но… – Он пожал плечами. – Все слышали рассказы об их оружии. Мы кончим так же, как и остальные.
– А если… – С лица Роджера исчезла улыбка. Он посмотрел на леди Тефану, затем перевел взгляд на Лисану. – А если они не смогут пристать к берегу? Ветер и волны, ветер и волны…
Леди Тефана сосредоточилась, глядя на него так же испытующе, как он раньше смотрел на Лисану.
– Для этого нужна Сила.
– Ею обладаешь ты и частично моя невеста. – Он кивнул на девушку. – Немного могу добавить и я. Ветер и волны – довольно удачное решение. Все будет выглядеть вполне естественно, и они не смогут ни в чем нас обвинить. Мы останемся в стороне. Сделаем вид, что идем на сделку. А ветер и волны…
Леди Тефана облизнула губы.
– Нужна большая Сила.
– Значит, это выше твоих возможностей?
– Еще чего! – воскликнула она. – Но нам троим необходимо будет по-настоящему объединиться, и у нас еще должна быть жизненная Сила, чтобы черпать ее.
Роджер пожал плечами:
– Жаль, что мы позволили уйти самым преданным сторонникам лорда. Ненависть могла бы дать нам эту Силу. Например, старик Яго…
– Он осмелился угрожать мне! – крикнул Хлаймер. – Как будто калека способен что-то сделать со мной!
– Калека, конечно, вряд ли, – согласился Роджер. – Но если бы он встретился с тобой лет десять назад… Я не поручился бы за твою жизнь, будущий братец. К счастью, у нас есть другие, чьей жизненной Силой мы вполне можем воспользоваться. Если мы решим…
Лисана вдруг утратила холодное безразличие. Я видел, как в глазах ее сверкнуло безумие.
– Мы сделаем это! – воскликнула она. – О, мы так и сделаем!
Впервые Роджер проявил признаки беспокойства:
– Обуздай свою ярость, дорогая. Наш путь требует благоразумия и осторожности.
Лисана вскочила на ноги так резко, что стул, на котором она сидела, полетел на пол.
– Не учи меня, Роджер! Лучше следи за своей Силой. Вдруг ее у тебя не так много, как ты стараешься показать!
– Мы все должны осторожно обращаться с Силами, – произнесла госпожа Тефана. – Но план требует тщательной подготовки, и этим нам нужно заняться незамедлительно.
Она поднялась. Хлаймер быстро подошел к ней и предложил руку. Я подумал, что ему очень не по душе оставаться наедине с Роджером. Лисана пошла за ними.
Моя рука потянулась к рукояти меча. То, что я слышал здесь, наполнило меня ужасом, хотя многое прояснилось. Ясно, что эти трое уже давно имеют дело с Темными Силами. И то, что мой отец был околдован, как намекнул Роджер, тоже объясняло многое.
Теперь я мог бы его простить. Стена между нами рухнула, хотя и слишком поздно.
Итак, они собираются призвать Темные Силы. Возможно, это спасет Ульмсдейл – однако только для них. У меня в голове была лишь одна мысль: что конкретно они намерены предпринять? Несмотря на обстоятельства рождения, у меня не было Силы. Что же делать: позволить им прибегнуть к Темным Силам, чтобы спасти долину, или помешать? Что представляет бо́льшую опасность – обращение к Злу или захватчики? Я был в растерянности. Вразумить меня мог бы Ривал, всю жизнь посвятивший изучению таинств.
Замок отца стал ловушкой. Чем скорее я выберусь отсюда, тем лучше – не только для меня, но и для будущего долины. Пробираясь по подземному ходу, я думал о Яго. Наверняка Хлаймер принудил старика к поединку. Ну что ж, когда-нибудь я заставлю его заплатить за это.
К тому времени как я добрался до плиты с грифоном, наступила глубокая ночь. Все тело болело от ушибов, голова трещала, но нужно было спешить: чем скорее я доберусь до Ривала, тем лучше. Это был долгий путь, к тому же меня грыз голод.
Что бы со мной было, если бы я не встретил торговца, не знаю. Перевалив через горы, окаймлявшие долину, я вышел на одну из тех троп, что использовали летом охотники и торговцы. Вдруг раздался стук копыт по камням. Я был уверен, что мне нужно укрыться, и стремглав юркнул в кусты. Даже если это и не враг, встреча с ним не сулит ничего хорошего: никто не должен знать о моем приходе в Ульмсдейл.
Человек, который ехал на лошади и вел в поводу вторую, не проехал мимо, а остановился прямо перед кустами, где прятался я, и поднял очищенную ветку, которую держал в руке. Не совсем посох, но и не хлыст, потому что он был слишком толстым для этого.
– Господин Керован…
Он говорил тихим голосом, но слова отчетливо доносились до того места, где я лежал. Он был одет в кожу и грубую шерсть, как бедный путник. Он откинул с головы капюшон, как бы желая, чтобы я узнал его. Но я не мог вспомнить, видел ли я прежде это лицо.
В отличие от многих торговцев, он был чисто выбрит – на подбородке ни следа бороды. Черты лица странные, путник не был похож на жителя нашей долины. Волосы его были коротко острижены и торчали густой щеткой, скорее походя на шерсть зверей, чем на волосы человека. Цвет их был тоже странный – смесь серого, коричневого и черного.
– Господин Керован! – повторил незнакомец и на этот раз поманил меня своей веткой.
Сопротивляться этому зову было невозможно. Я выпрямился во весь рост и вышел из кустов к тому, кто мог быть моим смертельным врагом.

10
Джойсан

Пленница Ализона! Все те рассказы о темном ужасе, которые передавали беженцы, заставляли меня ожидать, что меня окружат демоны, когда веревка, привязавшая мои руки к телу, потащила меня дальше, на открытое место. И все же это были всего лишь мужчины, если не считать того, что в их лицах было нечто такое, что заставило меня содрогнуться от страха. Быстрая смерть не так страшна, но есть и другие вещи…
Они говорили между собой на странном незнакомом языке. Их предводитель подошел ко мне и потянул за ремешки моей кольчуги, снимая капюшон, так что мои волосы рассыпались по плечам. Он погладил их, и моя рука невольно потянулась к кинжалу. Однако веревка была затянута туго, мне не удалось достать его.
Таким образом они вернули меня в Иткрипт. Но прежде чем мы вошли во внутренний двор, где сгрудились враги, с башни сверкнула вспышка света, за которой последовал громовой раскат. Меня швырнуло на землю, и я увидела то, от чего у меня задрожали руки и ноги: толстые стены Иткрипта дрогнули, в них появились широкие трещины… А потом стены обрушились, погребая под обломками врагов. Все скрыло чудовищное облако пыли.
Я попыталась бежать, но фортуна была против меня. Конец веревки, стягивающей руки, очевидно, попал в щель между упавшими валунами.
Неужели это совершили монстры, которые служат захватчикам? Нет, вряд ли. Зачем им убивать своих союзников?
Госпожа Мэт!.. Я была поражена, увидев, что она обладает такой Силой. Только Древние и некоторые Мудрые женщины могли бы ее вызвать. Мудрые женщины и госпожа Мэт всегда были противниками. Но прежде чем она посвятила жизнь служению Пламени и Братству сестер, кем она была? Во всяком случае, враги заплатили кровавую цену за наш род. Несмотря на весь свой страх, я радовалась, что это так. Наши мужчины всегда были отважны в бою. Мой отец погиб, сражаясь с пятью преступниками из Пустыни, и захватил с собой в могилу четверых. Теперь пришельцы из-за моря поймут, на что способны наши женщины!
Но это был мой единственный шанс сбежать. Я потянула за веревку. Пыль постепенно оседала, и вскоре я увидела, что́ держало меня в плену. Тот, кто привел меня сюда, лежал лицом вниз с обломком камня между лопатками. А веревка была обмотана вокруг его талии.
Я подумала, что он мертв, и удвоила усилия. Ведь это ужасно – быть привязанной к мертвецу. Но веревка была крепка, и я дергалась, как лошадь, привязанная у таверны.
Так меня и нашли те, кто смог выбраться из-под обломков Иткрипта. Наших людей нигде не было видно. Я надеялась, что все они погибли, прикрывая отход. Попасть в плен было хуже смерти.
Враги недолго были во власти паники. Я горько пожалела, что мы не использовали этот момент для атаки. Теперь пришельцы наверняка жестоко отомстят за неожиданные потери. Страх охватил меня, затуманил разум.
Госпожа Мэт сделала все великолепно. И погибла славной смертью. Было ясно, что мне это не удастся. Правда, меня не убили сразу же, когда нашли привязанной к мертвецу. Они разрезали веревку и поволокли меня из развалин Иткрипта к реке, на берегу которой стояла группа офицеров. Среди них один говорил на нашем языке, хотя и со странным гортанным выговором. Я была все еще оглушена ужасным взрывом и почти ничего не слышала. Поэтому не ответила на вопрос, и он сильно ударил меня по щеке, потом по другой.
Слезы брызнули у меня из глаз. Я собрала остатки мужества и гордо выпрямилась, как истинная дочь своего Дома.
– Что… это… было?
Офицер приблизил свое лицо к моему, и я ощутила зловонное дыхание. У него была колючая борода и щеки в красных прожилках, нос красный и ноздреватый, острые и жестокие глаза.
Скрывать от него свои мысли не было смысла. Лучше сказать прямо: в Высшем Холлаке хранится много тайн, недоступных человеку.
– Сила.
Я думаю, он прочел по моему лицу, что я сказала правду, в которую верила. Один из его спутников задал вопрос на их языке, и он ответил, хотя и не перевел взгляда с меня на спрашивающего. Мгновение спустя последовал его второй вопрос:
– Где ведьма?
Снова я сказала правду. Хотя мы не использовали это слово в своем языке, я поняла, что имелось в виду.
– Она внутри.
– Отлично. – Он отвернулся от меня и заговорил с офицерами.
Я чувствовала себя очень слабой. Ужасно болела голова, как будто грохот обрушившейся крепости что-то во мне сломал. Я была во власти безысходного отчаяния, но старалась держаться гордо и независимо, чтобы не посрамить наш род.
Он вновь повернулся ко мне, на этот раз оценивающим взглядом окидывая меня с головы до ног. Его толстые губы искривились в отвратительной ухмылке.
– Ты не деревенская девчонка, раз ты в кольчуге. Я думаю, нам досталась ценная добыча. Но об этом позже.
Меня оставили в покое. На берег из лодок высаживались все новые и новые воины. Я с ужасом смотрела на них: какое несметное воинство, точно колосья в поле. И как только наш отряд надеялся остановить их?
Затем я узнала, что́ произошло с нашими людьми.
Одни пали в бою, им повезло. Остальные… О, я не хочу открывать врата памяти! Теперь я была уверена, что пришельцы не люди, а настоящие демоны.
Они специально устроили расправу на моих глазах. Хотели сломить, но недооценили меня, так как ужасное зрелище только закалило мой дух. Главное не то, что человек умирает, а то, как он совершает этот последний акт. Во мне зрела холодная решимость. Госпожа Мэт была права. Я тоже должна открыть свой счет в борьбе с врагами.
Казалось, обо мне забыли. Конец опутавшей меня веревки был привязан к корабельной цепи. Люди время от времени подходили и осматривали меня, как редкое животное. Некоторые хватали за волосы, трогали лицо, что-то оживленно обсуждали с товарищами… Наступила ночь. Зажглись костры. Нескольких овец прирезали и сварили.
Конный отряд ускакал в долину – очевидно, в погоне за беженцами. Я молилась Пламени, чтобы проводники сумели увести людей по безопасным тропам.
Вскоре я увидела, как небольшой отряд вернулся, донеслись крики женщин. Кого-то схватили. Я пыталась заткнуть уши, чтобы ничего не слышать. На нашу землю пришло Зло, здесь оно собирается с силами и отсюда пойдет дальше.
Как же мне покончить с собой? Ведь скоро они придут за мной, чтобы надругаться. Река… Могу ли я броситься в реку? Если бы я могла пробраться вдоль цепи, к которой была привязана моя веревка, то, конечно, был бы шанс.
Торосс. Что произошло с ним? Я не видела его трупа. Может, ему удалось бежать? Что бы там ни было между нами, я желала ему удачи. Передо мною встало его лицо. Резко и четко, словно он сам стоял неподалеку.
Вдруг я почувствовала тепло на груди, под кольчугой.
Грифон, несчастная игрушка, из-за которой я попала в руки врага. Он стал еще теплее – как уголек. От него истекало не только тепло, но и что-то еще…
Сила, уверенность в добром исходе. Будто спокойный голос уверял, что путь к спасению есть, что свобода в моих руках, хотя я понимала, что это невозможно.
Страх стал чем-то маленьким, далеким, и его легко было побороть. Мои зрение и слух обострились.
Слух!..
Даже сквозь шум лагеря я различила звук. Что-то приближалось, плыло вниз по реке!
Я вдруг поняла, что должна быть готова. Наверное, я просто бредила от усталости, отчаяния и страха.
Но я была так же уверена в освобождении, как и в том, что еще живу и дышу.
– Джойсан!
Шепот моему обострившемуся слуху показался криком. Я боялась, что весь лагерь услышит его.
– Иди… сюда… – Слова доносились от реки. – Если… можешь…
Мучительны и медленны были мои движения. Я двигалась спиной вперед, чтобы не выдать своей тревоги. Вскоре влажные руки коснулись моих, и нож перерезал веревку. Освободитель, стоявший по пояс в воде, растирал мои затекшие руки.
– Давай в воду! – приказал он.
Я была в кольчуге и думала, что мне не выплыть с такой тяжестью. Но лучше умереть свободной. Несколько человек прошли по тропинке. Я выжидала.
Никто не взглянул в мою сторону, и я соскользнула в воду. Руки подхватили и поддержали меня.
Нас понесло быстрое течение. Мой спаситель боролся изо всех сил, я была ему плохой помощницей. Вскоре он зацепился за какой-то валун, и я почти не удивилась, увидев Торосса.
– Отпусти меня. Ты подарил мне возможность погибнуть свободной. Спасибо.
– Я дал тебе жизнь! – ответил Торосс, и на его лице я прочла твердую решимость. – Держись, Джойсан! – Он напрягся и вытащил меня, безвольную, обессилевшую, на берег.
Течение отнесло нас далеко вниз по реке, теперь между нами и западными горами находились основные силы врагов. Торосс, дрожа от холода, стянул с себя мокрую рубашку. Из глубокой царапины на щеке сочилась кровь.
Он протянул мне руку и повел дальше. Моя длинная юбка, насквозь промокшая, обвивала мои ноги, кольчуга тяжким грузом висела на плечах. Но я шла за Тороссом, с трудом веря, что нам удалось спастись.
Добравшись до каменной гряды, мы без сил упали на землю. Я расстегнула кольчугу и хотела снять ее, однако Торосс удержал мою руку:
– Нет, рано. Мы еще не выбрались из пасти дракона.
Об этом не нужно было напоминать. Оружия у меня не было, да и у Торосса не было ничего, кроме ножа. Возможно, он решил, что меч помешает ему плыть. Если нас догонят, то жизнь будет зависеть только от ножа да камней на земле.
– Нужно пробираться в горы. И попробовать обойти этих мясников, чтобы соединиться с нашими людьми. Только подождем темноты.
Что-то побуждало меня немедленно уйти подальше от этих костров, от этого шума. Однако в его словах был здравый смысл. Наступило время для испытания моего терпения.
– Как… как ты выбрался живым из битвы на берегу?
Он коснулся раны на щеке, которая кровоточила и делала лицо похожим на кровавую маску.
– Удар оглушил меня, и враг решил, что я мертв. Я очнулся, но продолжал изображать мертвеца. Затем уполз и видел, как тебя ведут из Иткрипта. Что там случилось, Джойсан? Почему они решили уничтожить крепость вместе со своими людьми?
– Это сделали не они. Госпожа Мэт. Она вызвала Силу.
Некоторое время Торосс молчал.
– Но как? Она же дама, дама из монастыря в Норстеде!
– Прежде чем посвятить себя Пламени, она занималась другим знанием. И теперь по своей воле выбрала такой конец. Может, нам уже пора идти, Торосс?
Я дрожала в мокрой одежде, тщетно стараясь унять озноб. Хотя стояло лето, погода была по-осеннему прохладная.
– Нас будут ждать. – Торосс приподнялся и посмотрел из-за камней на реку.
– Кто? Враги? Неужели они прошли так далеко в долину? – Я почувствовала, что радость спасения улетучилась.
– Нет. Ангарл и Рудо. – Торосс назвал имена своих оруженосцев. – Мать прислала их, чтобы они заставили меня уйти в горы. Если бы я не увидел тебя в руках наших врагов – Гончих Ализона, – то давно был бы там.
Значит, мы не одни! Это несколько успокоило меня, хотя оба воина были уже стары и немощны. У Рудо остался лишь один глаз, а Ангарл много лет назад потерял руку.
Мы начали отход. Не могу понять, почему нас до сих пор не заметили. Я с минуты на минуту ждала, что враги бросятся в погоню, если, конечно, не решат, что я утонула в реке.
Мы нашли узкую тропу, которая, извиваясь, вела вверх. Я скрывала, что идти мне чрезвычайно трудно, и старалась изо всех сил не отстать от Торосса. Ведь я была обязана ему жизнью – это тоже заставляло меня идти вперед. Теперь я в долгу перед ним, и это сильно осложнит наши отношения.
Впрочем, сейчас не было смысла заглядывать вперед. Главное – выбраться отсюда.
Прожив в долине всю жизнь, я смутно представляла, куда мы идем. Нужно было стремиться на запад, но сначала пройти немного к югу, чтобы миновать многочисленные патрули. Мокрые ботинки доставляли мне невыносимые мучения. Дважды я останавливалась, чтобы выжать юбку, но она все равно пластырем облепляла ноги.
Торосс уверенно шел впереди, как будто хорошо знал дорогу. Мне оставалось лишь следовать за ним.
Вскоре мы свернули на другую тропу, более утоптанную. Идти стало легче. Тропа поворачивала на запад. Если враги не проникли высоко в горы, мы их обойдем. Изредка доносились крики с другого берега реки. О тех несчастных я старалась не думать, так как ничем не могла им помочь. Торосс, услышав вопли, даже не сбился с шага. Не знаю, вызвали они в нем ярость или желание отомстить, – он не проявил своих чувств. Мы шли молча, старались беречь силы, так как главные испытания были еще впереди.
И все же мы не могли продвигаться совершенно беззвучно. Изредка из-под ног катились камни, трещали сучья под сапогами, хрустели ветки кустов, через которые мы продирались.
После каждого предательского шума мы замирали на месте и вслушивались во тьму. Однако судьба пока была благосклонна к нам. Взошла полная луна – огромный фонарь в темном небе. Теперь мы видели тропу и шли более быстрым шагом, зато и враги могли заметить нас издалека.
Торосс остановился, взял меня за руку и приблизил свои губы к моему уху.
– Нужно пересечь реку по броду торговцев, – прошептал он. – Это единственный путь к горным тропам.
Я испугалась. Брод был известен всем, и за ним наверняка следили. Нам не пройти его незамеченными. И даже если удастся переправиться через реку, дальше лежал путь по равнине, где не было никаких укрытий.
– Там нас непременно увидят!
– Есть предложение получше, Джойсан?
– Нет. Впрочем… А если пойти по этому берегу реки на запад? Здесь много овечьих пастбищ, и враги не смогут нас догнать.
– Догнать! – Он горько улыбнулся. – Им достаточно прицелиться в нас из своего оружия!
– Лучше умереть так, чем попасть в их руки. Брод – слишком большой риск.
– Хорошо, – согласился Торосс. – Но я не знаю дороги.
Я тщетно пыталась вызвать в памяти то немногое, что помнила об этой части долины. Она пользовалась плохой репутацией у жителей из-за многочисленных развалин строений Древних. Я ничего не сказала Тороссу о дурной славе этих мест. Надеялась, что мы благополучно пройдем по опушке леса и затем повернем на северо-запад, чтобы соединиться со своими.
Я боролась со слабостью, с трудом заставляя мышцы подчиняться. Торосс тоже шел медленно и порой спотыкался.
Огни вражеского лагеря остались далеко позади. Дважды приходилось бросаться на землю, прижимаясь к ней всем телом, чтобы нас не заметили проезжавшие всадники. Так мы добрались до опушки леса. Счастье изменило как раз в тот момент, когда мы почувствовали себя в безопасности. Сзади раздались крик и резкий хлопок. Торосс вскрикнул и толкнул меня в заросли кустов. Сам он упал наземь. Я схватила его за плечи и поволокла из последних сил.
Как бы мне хотелось сейчас иметь жезл и Силу госпожи Мэт, чтобы сжечь тех, кто гонится за нами!
Огонь, свирепый, горячий огонь жег мне грудь. Я споткнулась и выпустила Торосса, тот со стоном упал.
Я расстегнула кольчугу и вытащила то, что мучило меня.
Шар с грифоном буквально раскалился. Я стояла с ним в руке и уже слышала шум погони. Свет шара – он же нас выдаст! Но я не могла выбросить его: стояла и держала талисман в руке – сияющий маяк, призывающий смерть.
Вдруг погоня прекратилась. Вернее, враги проехали мимо по опушке. Я слышала их возбужденные крики. Кусты были редкими, и не заметить свет было невозможно.
Звуки погони смолкли. Я не могла поверить. Но мы действительно были свободны!
Торосс застонал, и я наклонилась над ним. На его рубашке появилось кровавое пятно, струйка крови стекала из приоткрытого рта. Что делать? Нам нельзя оставаться здесь, враги могут вернуться в любой момент.
Я опустила шар под ворот кольчуги на грудь. На моей коже не было ожогов, хотя мне казалось, что талисман прожигает меня до костей.
– Торосс!
Такую тяжелую рану лучше не тревожить. Однако оставить Торосса здесь – значило обречь на смерть. Выбора у меня не было.
Я наклонилась над распростертым телом, взяла за плечи. Торосс шевельнулся, открыл глаза и посмотрел куда-то вдаль.
Вдруг возникло то ощущение, которое я испытывала раньше. Из раскаленного шара в меня вливалась энергия. Наполняла меня силами, укрепляла уставшие руки…
Торосс застонал, закашлялся, выплюнул слюну с кровью. Но стал помогать мне, попытался встать. Когда он уже был на ногах, я обвила его руку вокруг своего плеча и пошла. Мы шли и шли, постепенно удаляясь от открытого пространства, где нас подстерегала опасность. Не понимаю, откуда у меня взялись силы, но я тащила Торосса довольно долго.
Потом я заметила, что мы идем по дороге. Вернее, по каменным плитам, аккуратно уложенным на землю – огромным, заросшим мхом. Торосс снова закашлял кровью. Мы стояли, окруженные темной стеной леса, а с неба с такой силой лилось бело-серебряное сияние, как будто кто-то направил свет луны прямо на нас.

11
Керован

На склоне холма я, Керован из Ульмсдейла, столкнулся с путником в одежде торговца, который не был торговцем. Это я понял, когда посох в его руке заставил меня выйти из укрытия. Подойдя к нему, я положил руку на рукоять меча, но он улыбнулся мягко, снисходительно, как взрослый улыбается испуганному ребенку.
– Господин Керован, перед тобой не враг. – Незнакомец опустил посох.
Я тут же освободился от незримых уз, но не испытал желания прятаться вновь. Что-то в его лице вызывало симпатию и доверие.
– Кто ты? – Возможно, я задал вопрос более резко, чем того требовала вежливость.
– Что скажет тебе имя? – спросил он. Конец его посоха быстро чертил какие-то знаки на земле. – Странник может иметь много имен. Пусть пока будет достаточно того, что в этих долинах меня зовут Нивором. – Незнакомец смотрел на меня так, словно хотел узнать, слышал ли я это имя прежде. И наверное, разочаровался, потому что вздохнул с сожалением. – Меня раньше знали в Ульмсдейле. И для Дома Ульрика я никогда не был недругом. Я не оставался в стороне, когда кому-нибудь из твоего рода требовалась помощь. Куда идешь, лорд Керован?
Я начал подозревать, кем – или чем – он может быть. И был поражен. Но из-за того, что он стоял в своем обличье, я не чувствовал страха.
– В домик лесничего, к Ривалу.
– Ривал… Вот кто всегда искал дорогу к знанию. Хотя Ривалу не удалось войти в дверь, он всегда стоял на пороге, и те, кому я служу, его уважали.
– Где он теперь?
Снова кончик посоха начал чертить знаки в пыли.
– Дорог очень много. Но ты должен понять: та, которую выбрал он, – не твоя.
Я был готов выслушать самое худшее, ведь я столько видел и испытал за последний месяц.
– Он мертв? Кто убил его? – Снова меня охватил холодный гнев. Неужели Хлаймер лишил меня еще одного друга?
– Рука, которая нанесла удар, была только орудием. Ривал хотел найти некие Силы, а кое-кто не желал, чтобы поиски увенчались успехом.
Очевидно, Нивор не любил говорить прямо, скорее запутывая все, нежели давая ясное объяснение.
– Он искал Свет, а не Мрак, – сказал я.
– Иначе бы меня здесь не было, господин Керован. Я посланец тех Сил, с которыми он хотел связаться, к которым он вел и тебя. Слушай внимательно. Сейчас ты стоишь на перепутье двух дорог. Обе полны опасностей. Обе могут привести тебя к тому, что вы, люди, называете смертью. Сейчас тебе предстоит сделать выбор. Так предназначено тебе, ибо ты рожден в Святилище…
Произнес ли странник некое имя? Думаю, что да. Но оно ничего не значило для простого смертного.
Я согнулся и закрыл руками уши, чтобы защитить их от ужасающего грохота, который прокатился в небе.
Нивор пристально посмотрел на меня, как бы оценивая мою реакцию, затем поднял посох. Вокруг него по всей длине возникло светящееся облако; оно поплыло по воздуху и, разбившись о мое лицо, рассеялось. Но я не ощутил прикосновения.
– Родственник, – сказал незнакомец. Голос его стал мягким, потерял ту величавость, с которой он говорил со мной до этого.
– Родственник?
– Вероятно, госпожа Тефана, когда совершала сделку с Темными Силами, не поняла, чего она добилась. Хотя и подозревала… да, подозревала. Ты был подменышем, Керован, но не для ее целей. Это она поняла правильно. Она приступила к изготовлению оболочки из крови, костей и плоти для своего использования. Но дух, заключенный в этой оболочке, не был ей подвластен. Никому не дано позволять себе вольности с Гуннорой. Я не знаю, кто смотрит твоими глазами; думаю, он еще спит или только просыпается. Однако придет время, когда ты вспомнишь все и обретешь свое наследство. Нет-нет, не Ульмсдейл – долины больше не держат тебя. Ты будешь искать, и ты найдешь. Но прежде ты должен решить все проблемы здесь, ты ведь наполовину житель долин.
Я пытался разобраться. Нивор хочет сказать, что госпожа Тефана связалась с какими-то Силами еще до моего рождения, чтобы сделать меня сосудом, в который она поместит какое-то проявление Тьмы? Если так, то мои копыта это подтверждают. Но… но кто же я?
– Не думай об этом сейчас, Керован, – ответил странник на мои мысли. – Ты полукровка и сын своего отца, хоть он и зачал тебя, будучи околдованным. Леди Тефана хотела впустить в тебя Темное Начало, чтобы сделать тебя своим орудием, однако в тебя вошло нечто другое. Узнать, кто ты на самом деле, надлежит тебе самому. Сейчас ты можешь вернуться, войти в союз с ними . Или… – Он указал посохом на голый склон холма. – Или ты можешь войти в мир, где Тьма и то, что ты называешь смертью, будет следовать за тобой по пятам. Ты можешь пойти туда и обречь себя на поиски, в которых у тебя нет проводника. Выбор за тобой.
– Они намереваются вызвать волны и ветер, чтобы нанести поражение пришельцам, – сказал я. – Это хорошо или плохо для Ульмсдейла?
– Вызов Силы всегда большой риск, а если вызывают те, кто не состоит в родстве с этими Силами, то риск двойной.
– Мне следует воспрепятствовать этому?
Он отстранился. Мне показалось, что его голос стал холоднее, когда он ответил:
– Если хочешь.
– Нет ли третьего пути? – Пока я шел из замка, я обдумывал этот вариант. – Возглавить Иткрипт и собрать силы, чтобы оборонять его от врага?
Но даже когда я так говорил, я знал, насколько малы мои шансы. Лорд Кьярт сражался на юге и, должно быть, оставил свою долину без сил, за исключением горстки защитников.
– Выбор за тобой, – повторил Нивор.
И я понял, что он не даст мне никакого совета.
Долг перед Ульмсдейлом был заложен в меня с детства. Если я отвернусь от земли своих отцов, не сделаю попытки спасти тех, кто живет в долине, от уничтожения либо бандами пришельцев, либо заклинаниями этой ведьмы и ее приспешников, я стану предателем.
– Я наследник отца и не могу предать свой народ. И не могу принять участие в колдовстве. Может быть, найдутся те, кто последует за мной…
Нивор покачал головой:
– Не пытайся построить стену из сухого песка, Керован. Мрак, свивший гнездо в Ульмскипе, распространяется все дальше. Ни один воин не придет на твой призыв.
Я не сомневался: он знает, что говорит. Значит… Значит, Иткрипт? Во всяком случае, я найду там убежище и смогу собрать армию. Кроме того, мне нужно отправить письмо лорду Имгри.
Нивор заткнул посох за пояс, повернулся к одной из лошадей и вынул из переметной сумы небольшой сверток.
– Хику не боевая лошадь, но она хорошо ходит в горах. Прими ее, Керован, с Четвертым благословением.
Он поднял посох и легонько коснулся им моего лба, плеч и груди, явно довольный моим решением. Хотя оно вовсе не обязательно было правильным.
Я совсем забыл про свои копыта, но когда приготовился сесть на лошадь, то заметил сапоги, привязанные к поясу. Я быстро отвязал их – и тут же остановился. Почему я должен прятать копыта? Это ведь не уродство! Ночью я видел людей, у которых искалечен дух, а это гораздо худшее зло.
Больше нельзя скрывать свою внешность. Если Джойсан и ее родные отвернутся от меня… что ж, я буду свободен.
Я отбросил сапоги в сторону и почувствовал облегчение.
– Молодец! – сказал Нивор. – Будь собой, Керован, и не думай, что все люди одинаковы. Я возлагаю на тебя большие надежды.
Затем он сел на лошадь и, положив руку ей на спину, описал посохом круг. В воздухе возник колышущийся туман, быстро сгустился и вскоре скрыл из виду и лошадь, и всадника.
Очевидно, Нивор – один из Древних и пришел ко мне не случайно. Значит, я полукровка и связан родством с кем-то из таинственных лордов, ранее правивших этой страной. Мать хотела сделать меня своим орудием, но вышло не так, как она задумывала. Я сопоставил все, что услышал от Нивора, со своими знаниями и получил ответы на многие вопросы.
Я действительно сын Ульрика, невзирая на все интриги колдуньи. Эта мысль меня подбодрила. После смерти отец стал мне ближе и дороже, чем был при жизни. Ульмсдейл принадлежал ему. А это означает, что я должен ехать туда.
Я не был уверен, что получил в дар обыкновенную лошадь, ведь дал мне ее не обыкновенный человек. Но на вид она ничем не отличалась от остальных лошадей. К рассвету я решил остановиться и сделать передышку. Я снял мешок со спины лошади и обнаружил там бутылку, в которой оказалась не вода, а какая-то белая жидкость. Она освежала и согревала лучше любого вина. Кроме того, я нашел в мешке круглую деревянную коробку с плотно пригнанной крышкой. Я с трудом открыл ее и увидел хлеб, совершенно свежий. Обычный белый хлеб с кусочками сушеных фруктов и мяса. Один ломоть его полностью насытил меня.
Глаза слипались, тело требовало отдыха. Я устроился между двумя камнями; вытянув копыта, задумчиво смотрел на них и представлял, что же должен почувствовать человек, который без предупреждения впервые их увидит. Не зря ли я выбросил сапоги? Как только эта мысль пришла мне в голову, я отверг ее. Джойсан и ее родные примут меня – или отвергнут. Между нами не должно быть ни лжи, ни полуправды, подобных тем, что наполнили дом моего отца паутиной темного обмана и теперь висели там, как грязная тень.
Я расстегнул поясную сумку, решительно достал футляр с портретом и впервые за многие месяцы открыл его.
Лицо девушки, нарисованное два года тому назад… За это время мы оба повзрослели, изменились. Какая она, эта девушка с большими глазами и волосами цвета осенних листьев? Может, она хорошо обучена женским делам, но изнежена, понятия не имеет об огромном мире, что лежит за стенами Иткрипта? Впервые я подумал о ней как о человеке, а не о вещи, которая, по обычаю, принадлежит мне, как меч, пояс или кольчуга.
Я мало знал о женщинах. На юге мне пришлось наслушаться хвастливых историй, которые воины рассказывают друг другу, собравшись у костров. К подобным байкам я не относился всерьез. Вероятно, моя смешанная кровь отметила меня не только копытами, она наложила на меня что-то большее – недаром же я равнодушен к девушкам долин. Если это так, каким же будет наш союз с Джойсан?
Я мог разорвать договор, но это значило бы опозорить девушку, все равно что оскорбить публично. Оставалось надеяться, что, когда мы встретимся лицом к лицу, она воспылает ко мне ненавистью и тогда все кончится по обоюдному согласию.
Однако сейчас, когда я смотрел на это лицо в утреннем свете, я не хотел, чтобы Джойсан разорвала наш договор. Почему я послал ей своего грифона в шаре? Я попытался нарисовать талисман в своем воображении – шар, в нем грифон, одна лапа поднята в предупреждающем жесте…
Я уже не смотрел в долину перед собой. Я больше не видел пасущуюся лошадь. Я увидел… ее!
Передо мной была Джойсан – я мог коснуться рукой ее плаща. Прекрасные волосы лежали на плечах, под ними поблескивала кольчуга. На груди, испуская сияние, висел хрустальный грифон. Лицо девушки было исцарапано, в глазах застыл страх. На ее коленях покоилась голова молодого мужчины, в уголках его рта пузырилась кровь. Рука Джойсан нежно касалась лба юноши…
Возможно, то было дальновидение, но такой Дар (или проклятие) прежде лишь раз являлся ко мне. Лицо умирающего – не мое… Ответ на мои проблемы?
Не мог же я обвинять Джойсан – мы ничего не знали друг о друге. Я, вопреки просьбе, даже не послал ей портрета.
Свечение грифона удивило меня – но уже потом, когда я справился с собой и заставил примириться с увиденным. Как будто в этот шар вдохнули жизнь. Так вот почему я послал талисман в подарок! Я очень дорожил грифоном, но он был предназначен Джойсан.
Видимо, в Иткрипте мне не найти сейчас пристанища. Для наших девушек надеть кольчугу – далеко не обычное дело. Джойсан была в кольчуге, а ее товарищ умирал; следовательно, Иткрипт осажден или уже пал.
Это не привело меня в смятение, напротив, вдохнуло новые силы. Я почувствовал долг перед Джойсан, независимо от того, рада будет она меня видеть или нет. Если моя невеста в опасности, я должен поспешить на выручку.
Ульмсдейл, когда-то принадлежавший отцу, а теперь находившийся в руках тех, кто замыслил недоброе. Иткрипт, возможно захваченный врагом…
Я шел от одной опасности к другой. Смерть буквально наступала на пятки. Но такова была моя дорога, и я не мог сделать иного выбора.
Видение исчезло, и тут же нахлынула неодолимая слабость. Я проспал в своем убежище весь день, проснулся уже в темноте. Лошадь стояла надо мной, не сойдя с места, словно несла караул.
На небе собирались зловещие тучи, скрывшие из виду Кулак Великана. Когда я поднялся на ноги, лошадь прижалась ко мне, и запах конского пота ударил в ноздри.
Я попытался успокоить лошадь, ласково поглаживая ее по шее. Это был страх, настоящий страх: иссушающее душу ожидание чего-то кошмарного, как будто вокруг собирались сверхъестественные Силы, враждебные всему человеческому роду, Силы, которые могли сдуть человека, как пылинку, со своего пути.
Я стоял, прижавшись спиной к каменному выступу; не знаю, почему, но я боялся, как никогда в жизни.
Ни ветерка, ни звука. Это жуткое спокойствие увеличивало мой страх. Долина, горы, весь мир – все съежилось и ожидало чего-то.
На востоке полыхнула молния, как будто ослепительная трещина расколола небеса. На востоке, над морем…
Ветер и волны, о которых говорили «родственники»… Значит, все-таки решили их вызвать? Стало быть, корабль захватчиков должен был находиться недалеко от Ульмспорта, а у них было мало времени, чтобы подготовить свои планы. Что же произошло?
Лошадь издала странный, почти человеческий жалобный звук, похожий на хныканье. Казалось, воздух выдавливается из легких; дышать стало невыносимо трудно. Молнии рассекали небо в полном безмолвии. А затем послышался гул, как будто тысячи боевых барабанов забили одновременно.
Сгустилась непроглядная тьма. Такой бури я не видел ни разу в жизни. Где-то в глубинах памяти что-то шевельнулось. Впрочем, конечно, это была не память, так как я вспомнил не свою жизнь, а чужую…
Нет, глупости! Не может человек иметь несколько жизней…
Кожу, там, где она не была прикрыта одеждой, жгло и пощипывало, будто сам воздух был отравлен. Затем возник свет – не в небе. Камни стали излучать сияние, превратились в бледные фонари.
И в третий раз молния вспыхнула на востоке, потом донесся гром. И тут поднялся ветер.
Ветер, какого (я могу поклясться) наши долины никогда еще не видели. Я спрятал лицо в лошадиную гриву. Дикий вой ветра переполнил уши, оглушил, от него не было спасения. Я боялся, что вихрь выдернет нас из нашего жалкого убежища и потащит по камням, разобьет насмерть.
Я вонзил копыта в землю, изо всех сил прижался к валунам спиной и боком. Лошадь сделала то же самое. Если она и ржала от страха, то теперь я не слышал ее, совершенно оглушенный. Бой барабанов превратился в сплошной грохот, которому не было конца.
Я утратил способность думать, только съеживался и глубже вжимался в камни, надеясь, что нам удастся уцелеть под яростью этой бури. Но она никак не заканчивалась, и постепенно я стал привыкать к ней. Я уже понял, что ветер дует с востока и вся его энергия направлена с моря на Ульмспорт.
Трудно представить, что такая буря может сотворить с побережьем. Оно будет полностью опустошено могучими волнами. Вражеский флот, находись он в это время возле берега, будет полностью уничтожен. Но вместе с врагами пострадают и невинные люди. Что будет с Ульмспортом и жителями окрестностей? Если эта буря создана (вернее, вызвана) теми, кто сидит в Ульмскипе, значит они утратили контроль над могущественными Силами. Буря оказалась гораздо сильнее, чем они предполагали.
Я потерял счет времени. Не было ни дня, ни ночи – только кромешный мрак, и грохот, и страх, страх, вызванный не природой, а чем-то сверхъестественным.
Что с крепостью? Мне казалось, что ветер способен свернуть даже огромные камни, из которых сложена крепость, развалить ее на части.
Буря стихла внезапно, в одно мгновение. Только что царили грохот и свист – и вдруг наступила тишина: полная, мертвая, не менее оглушающая, чем рев стихии. Раздалось слабое ржание лошади, выбравшейся на открытое место.
Черные тучи, разорванные в клочья, как знамя моего отца, стремительно и без остатка таяли. Снова был рассвет. Сколько же времени длился этот ужас?
Я, спотыкаясь, побрел за лошадью.
Воздух уже не был наполнен жгучей кислотой, раздиравшей легкие. Он стал свежим и холодным.
Надо было посмотреть, что там, внизу. Ведя Хику вдоль горного хребта на краю долины, я направился к Кулаку Великана. Обширные пространства были опустошены. Там, где росли деревья и кусты, остались глубокие шрамы на теле земли. Так очевидны были следы разрушений, что я частично приготовился к тому, что мне предстоит увидеть в самой долине. Но все оказалось гораздо хуже.
Часть крепости еще стояла… А вокруг нее разлилась вода – море воды, на поверхности которой плавали какие-то обломки – то ли корабельные мачты, то ли остатки домов.
Спасся ли кто-нибудь? Я не видел никаких признаков жизни. Вся деревня ушла под воду, виднелись только несколько крыш. Значит, те, кто так безрассудно обратился к могущественным Силам, просчитались? И тоже погибли во время бури? Хорошо бы… Но Ульмсдейл погиб, это совершенно ясно.
Ни один человек никогда больше не сможет здесь жить. То, что море захватило, оно не вернет. Если завоеватели надеялись использовать Ульмсдейл в качестве плацдарма, то они просчитались.
Я отвернулся от остатков крепости. Нужно узнать, что произошло с Джойсан, и помочь ей. А затем… затем меня ждали бои на юге.
И я пошел прочь от Кулака Великана, не желая больше смотреть на уничтоженную долину. Сердце щемило, но не из-за потери. Нет. Я никогда не чувствовал себя владельцем Ульмсдейла, однако это была земля моего отца, которую он любил и за которую мог бы отдать жизнь. Я проклинал тех, кто погубил ее.

12
Джойсан

Мы стояли под луной, на каменных плитах, грифон сверкал у меня на груди. И тут Торосс выскользнул из моих рук на землю. Я опустилась возле него на колени, чтобы разглядеть рану. Голова Торосса была бессильно откинута, из уголка рта стекала струйка крови. Когда я увидела рану, то не поверила, что он смог уйти со мной так далеко. У меня было достаточно знаний о целительстве, полученных от госпожи Мэт, чтобы понять, что это действительно был смертельный удар, но все же я разрезала свое нижнее белье его ножом и приложила тампон к ране, чтобы остановить кровь. Я ласково прижала его голову к себе. Так мало я могла сделать, чтобы облегчить кончину этого человека, который отдал свою жизнь, чтобы я могла жить. В свете грифона и луны я хорошо видела его лицо.
Какие повороты судьбы свели нас вместе? Если бы я позволила себе, то, возможно, захотела бы радостно приветствовать Торосса как моего господина. Почему я этого не сделала?
В библиотеке аббатства я открыла для себя много любопытных знаний, которым обычно не учат, – возможно, они считаются тайнами Пламени. И теперь я вспомнила, что говорилось в одном из свитков рун: каждый человек – мужчина или женщина – не живет одной жизнью, а скорее возвращается в этот мир в другое время с целью уплаты какого-то долга, который он или она должны другому. Поэтому в каждой жизни человек связан с кем-то другим узами, которые не относятся к этой жизни и времени, но уходят далеко в прошлое, в которое не может проникнуть ни один провидец.
Торосса с самого начала тянуло ко мне так сильно, что он чуть не лишил чести свой Дом, разыскивая меня, чтобы вызвать во мне подобное чувство. И хотя я отвергла его, он пришел мне на выручку, чтобы умереть у меня на руках, потому что моя жизнь значила для него больше, чем его собственная. В каком долгу он был передо мной, если это старое убеждение было правдой? Или он теперь возложил на меня какой-то долг, который должен быть выплачен в свою очередь?
Он пошевельнулся. Я наклонилась и услышала шепот:
– Воды…
Вода! Я понимала, что за водой нужно идти к реке, но она была далеко. Я выжала подол своей юбки и смочила его лицо, понимая, что этого недостаточно. Затем в мертвенно-белом свете луны я увидела, что вокруг растут высокие растения – мне до плеча. На их мясистых листьях блестели серебряные капли. Я узнала растения, о которых мне рассказывала госпожа Мэт. Они обладали способностью конденсировать на своих листьях влагу, когда наступала ночь.
Я положила Торосса на землю и пошла собирать этот неожиданный дар, осторожно срывая самые большие листья, чтобы не пролить их драгоценный груз. И я поднесла листья к его губам, смочила их, влила несколько капель ему в рот. Этого было, конечно, мало, ничтожно мало, но, похоже, листья обладали лечебным свойством, потому что даже нескольких капелек хватило, чтобы утолить жажду Торосса.
Я снова прижала его голову к себе, и тут он открыл глаза, увидел меня и улыбнулся:
– Моя госпожа… – Я хотела остановить его: говорить ему было нельзя. Он тратил на слова силы, которых и так оставалось немного. Однако Торосс не послушался. – Я… знал, моя госпожа, с самого первого раза, когда увидел… тебя. – Его голос с каждым словом становился тверже, вместо того чтобы слабеть. – Ты очень красива, Джойсан, очень умна, желанна. Но… – Он закашлялся, и струйка крови снова потекла по подбородку. Я быстро вытерла кровь влажными листьями. – Но ты не для меня. – Торосс долго молчал, затем добавил: – Не из-за наследства, Джойсан, поверь мне. Я умру с тяжелым сердцем, если ты думаешь, что я желал стать хозяином Иткрипта. Я… я хотел тебя!
– Знаю, – заверила я его.
Возможно, родственники и побуждали его жениться на мне из-за наследства, но Торосс желал именно меня, а не дороги к трону. Очень жаль, что все, что я могла испытывать к нему, – это дружба и такая любовь, какую можно подарить брату, и ничего больше.
Торосс снова стал кашлять и задыхаться. Говорить он уже не мог.
Я решила, что должна облегчить страдания, солгать ему, чтобы он поверил мне.
– Если бы ты остался жив, я стала бы твоей, Торосс.
Он улыбнулся, и эта улыбка стрелой вонзилась мне в сердце. Я видела, что он поверил мне. Затем Торосс слегка повернул голову, прижался окровавленными губами к моей груди, закрыл глаза и затих, словно уснул. Но это не было сном… Через некоторое время я положила его и, пошатываясь, поднялась на ноги, оглядываясь по сторонам, не в силах в тот момент взглянуть на него.
Мы попали в Место Силы, созданное Древними. Я остановилась здесь только потому, что не могла дальше вести Торосса. Теперь я решила осмотреться.
Здесь не было ни стен, ни их остатков, только мостовая, ослепительная в лунном свете. Впервые я заметила, что камни тоже испускают бледное сияние, похожее на свечение моего шара. И все же эти камни, несмотря на их блеск, казалось, мало отличались от камней, которые образовывали стены Иткрипта. Вот только свет, исходивший от них, немного пульсировал, он приходил и уходил, как будто дышало какое-то огромное животное.
Не только свечение, но и форма мостовой поразила меня. Она была уложена в виде пятиконечной звезды. Пока я стояла там, слегка покачиваясь, она, казалось, навязывала свою форму моим глазам, как будто в ней был смысл, который мне необходимо было увидеть и понять. Однако мои знания о Древних были так отрывочны! Ясно одно: это место было создано не для служения Темной Силе, а для Света, и оно действительно было Местом Силы, остатки которой до сих пор витали в воздухе.
Знать бы, как их использовать! Может быть, я спасла бы Торосса, да и жителей долин, которые сейчас считают меня своим предводителем. И я заплакала, заплакала от духовного одиночества, от утраты того, чего не имела.
Внезапно я что-то почувствовала, запрокинула голову и посмотрела вверх, раскинув руки в стороны. Я как будто хотела открыть вечно закрытую дверь, открыть себя Свету! Вот только как молить об этом… И мои руки опустились. Жаль: мне предложили нечто важное, чудесное, а я не смогла даже принять дар. Эта мысль была горше всего.
Все еще переживая утрату, я повернулась к Тороссу. Он лежал, как будто спал, и сияние камней окружало его со всех сторон. Я не могла похоронить его здесь по обычаю долин – одеть в доспехи, сложить руки на рукояти меча, чтобы ясно было, что он погиб как воин… Даже этого я не могла сделать для него. Но здесь мне не казалось это необходимым. Торосс лежал в сиянии славы, и я поняла, что мне не нужно думать о его гробнице.
Я встала на колени, сложила его руки на груди. Затем поцеловала его так, как он того желал. Желал больше жизни, хоть я и не могла разделить с ним судьбу.
Я нарвала цветов и ароматных трав, укрыла ими тело Торосса, оставив открытым только лицо, повернулась и пошла прочь, твердо зная, что дорогому для меня человеку будет здесь хорошо, независимо от того, что происходит сейчас в разграбленной и измученной войной стране.
За краями звезды я заколебалась. Должна ли я вернуться по своему пути или попытаться идти дальше, используя лес в качестве укрытия, надеясь, что за ним я найду какой-нибудь след, по которому пошел мой народ? В конце концов я выбрала последнее. Здесь деревья росли гуще и не было никакой тропинки, и я не могла быть уверена, что иду прямо. Я не была лесничим и, возможно, блуждала. Но я сделала все, что могла.
Добравшись до густой стены кустов на опушке леса, я почувствовала, что падаю с ног от усталости, голода и жажды. Но передо мной был сужающийся конец долины и холмы, через которые, должно быть, бежали беженцы из Иткрипта. Небо стало светлеть, близилось утро. Свет шара угас, я осталась одна, и тяжесть лежала у меня на сердце.
Я добралась до отрога скалы, за которым была лощина, и поняла, что дальше идти не в силах. Вокруг росли дикие вишни. Забыв обо всем, я набивала ими рот с такой жадностью, которая знакома только вконец изголодавшемуся человеку.
Я не думала, что смогу найти лучшее укрытие, чем эта лощина. Но прежде чем забраться в нее, я решила приспособить свою одежду для передвижения по лесу. Моя юбка была разделена для верховой езды, но складки были такими толстыми и длинными, что чуть не погубили меня. Теперь я резала их, отрывая длинные полосы. Их я использовала, чтобы связать оба конца своей укороченной юбки, сузив складки и закрепив их над ботинками так плотно, как только смогла. Конечно, такое одеяние было гораздо более громоздким, чем мужские бриджи, но у меня теперь появилась бо́льшая свобода движений, чем раньше.
Взбудораженные мысли прогнали сон, как ни велика была усталость. И тогда руки сами собой потянулись к груди и стиснули шар с грифоном. Теперь в нем не было тепла, но все же его гладкая поверхность успокоила меня. Сжимая шар, я провалилась в сон.
Все люди видят сны и обычно после пробуждения вспоминают лишь фрагменты из них, которые могут быть ужасными и темными или такими приятными, что хочется удержать их в памяти, даже когда они быстро исчезают. И все же то, что я испытала сейчас, не было похоже ни на один сон, который я когда-либо видела.
Я находилась где-то – может быть, в маленькой пещере, а снаружи свирепствовала буря невиданной силы. Рядом со мной кто-то был. Я уловила намек на очертания плеча, повернутую от меня голову, и мне очень хотелось знать, кто это был. Но я не могла разглядеть лица или назвать имя. Я могла только съежиться, когда пронизывающие ветры били в отверстие пещерки, в которой мы укрылись. Как это было на месте звезды, так было и здесь: знание того, что, если бы у меня был Дар, я могла бы получить то, что мне нужно, и из этого вышло бы Добро. Но у меня не было Дара, и сон исчез – и я больше не могла ничего вспомнить.
Я проснулась на закате. Длинные тени лежали у ног. Я была все еще слаба, очень хотелось пить, и сильно болел живот – вероятно, от кислых вишен.
Я встала на колени и осторожно выглянула наружу.
Неподалеку, крадучись, словно лазутчики, ехали два всадника. Моя рука тут же сжала кинжал. Но это оказались жители долины. Я тихонько им свистнула условным свистом, который мы выучили как раз для таких случаев.
Всадники мгновенно спрыгнули и распластались на земле, однако после второго моего свиста подняли головы. Увидели меня и подошли. Я сразу же узнала их – это были оруженосцы Торосса.
– Рудо, Ангарл!.. – Я была так рада встретить их, что приветствовала как братьев.
– Госпожа! Так, значит, Торосс сумел выручить тебя! – воскликнул Рудо.
– Да, он спас меня. Великую славу принес он своему роду. – Воин посмотрел поверх меня в лощину, уже поняв, какую ужасную весть услышит. – У пришельцев есть оружие, которое поражает издалека. Когда мы бежали, Торосса ударило сзади. Он умер свободным. Честь его имени навеки!
Могли ли эти традиционные слова выразить мою бесконечную благодарность воину, передать ему мое последнее «прощай»?
Оба оруженосца были уже довольно преклонного возраста. Что связывало с ними Торосса? Родство? Не знаю. Они печально склонили головы и повторили за мной:
– Честь его имени навеки!
Потом заговорил Ангарл:
– Где он, госпожа? Мы должны увидеть его…
– Он лежит в святом Месте Древних, куда мы с ним пришли. И будет лежать там в вечном покое. – Они переглянулись. Их верность традициям боролась с благоговейным трепетом. И я сказала: – Я сделала все, что необходимо. Дала ему воды в последний час, убрала ложе цветами и травами. Он покоится, как гордый воин, клянусь вам.
Они поверили мне. Есть места, где сосредоточены Темные Силы, их нужно опасаться. И есть другие, где человеком овладевают мир и покой. Именно в таком месте остался Торосс.
– Хорошо, госпожа, – произнес Рудо, и я поняла, что Торосс действительно много значил для этих двоих.
– Вы пришли от нашего народа? – спросила я. – У вас есть пища и вода?
Я забыла всю свою гордость и жадно смотрела на их поклажу.
– О, конечно, госпожа.
Ангарл достал из поясной сумки сосуд с водой и черствый хлеб. Я изо всех сил старалась есть прилично. К тому же я знала, что от невоздержанности после долгого голодания может расстроиться желудок.
– Мы из того отряда, который ведет лесничий Борсал. Леди и ее дочь были с нами. Но они направились назад, чтобы найти лорда Торосса. Мы пошли по их следам, так как они не вернулись к вечеру.
– Вы на этой стороне реки, значит…
– Эти дьяволы охотятся по всей долине. Если бы наш господин был жив, это был бы единственный свободный путь, – просто сказал Рудо. – Два наших отряда были захвачены в плен, потому что двигались слишком медленно. Пропали некоторые стада. Животные отказались идти в горы, и пастухи не смогли заставить их. Те, кто замешкался… – Ангарл сделал короткий жест, выразительно рассказавший об их судьбе.
– Вы можете найти путь назад?
– Да, госпожа. Но нужно спешить. По дороге есть места, где в темноте не пройти. Если бы не лето и не поздние сумерки, мы не смогли бы этого сделать.
Еда подкрепила меня, а радость от встречи – еще больше. Кроме того, я обнаружила, что те меры, которые я предприняла, чтобы превратить юбку в бриджи, помогли мне идти, так что я смогла пуститься в путь в темпе, которого не смогла бы выдержать прошлой ночью. Перед тем как отправиться в дорогу, я спрятала грифона на груди, под кольчугой.
Путь был труден, и мои проводники не раз останавливались, чтобы найти знаки, по которым они ориентировались. Здесь не было ни дороги, ни даже звериной тропы. К ночи мы поднялись высоко в горы. Стало холодно, и я дрожала при порывах ветра.
В пути мы молчали, лишь изредка предупреждая друг друга об опасных местах. Вскоре меня охватила усталость. Я не жаловалась, шла вперед через силу. Я ничего не просила, было довольно того, что они рядом.
В кромешной тьме не пройти через перевал, поэтому мы укрылись в расщелине: Рудо справа от меня, Ангарл – слева. Я, должно быть, спала, так как не помнила ничего, пока Рудо не зашевелился и не проговорил:
– Пора вставать, госпожа Джойсан. Уже утро, и мы не знаем, как высоко забрались убийцы в поисках крови для своих мечей.
Утро выдалось серое, над горами висел полумрак.
Я посмотрела на сгущавшиеся тучи. Наверное, пойдет дождь, и это кстати – он смоет наши следы.
И действительно, хлынул дождь. Укрыться было негде – вокруг ни деревца. И мы шли, скользя по мокрым камням, в долину. Я плохо знала эту часть страны. Где-то поблизости должна быть дорога, ведущая в Норстед. Хотя лорды заботились о ней по-своему (в основном вырубая любой подлесок на три длины копья с каждой стороны, чтобы предотвратить засады разбойников), это была не гладкая тропа.
Река здесь была слишком широкой и мелкой, чтобы могло пройти какое-либо судно, кроме как во время весеннего половодья. В этой части страны было мало поселенцев. Здесь имелись пастбища и хватило бы запасенных трав, чтобы зимой кормить скот. Но люди, как правило, жили здесь только в летний сезон. В западных долинах мало наших людей. И местные жители ищут сородичей. Те, кто становится охотником, лесничим или торговцем, считаются неудачниками, которые плохо ладят со своими товарищами, и на них обычно смотрят как на людей, стоящих лишь на одну-две ступени выше преступников, поскольку они бродячие, безродные и от них можно ожидать чего угодно. Поэтому мы в основном держимся более богатых земель в пределах полета стрелы от наших долин. Наши люди разбросаны по долинам. Норсдейл, примерно в пяти днях пути верхом на запад, был ближайшим известным мне поселением.
Мы не спустились на дорогу, так как увидели в долине дым. Наши люди не стали бы разводить костров. Снова пришлось карабкаться по крутым склонам, направляясь на юг. Так что мы были близки к тому, чтобы стать мишенями для арбалетных стрел наших собственных сородичей.
Кто-то нас окликнул из зарослей кустов, затем перед нами возник человек. Я узнала ее – Налда, жена мельника из Иткрипта; как говорили наши сплетники – скорее мужчина, чем женщина. В руках ее был лук со стрелой.
Лицо Налды просветлело.
– Госпожа, приветствуем тебя! – Она говорила от чистого сердца, с искренней радостью.
– Спасибо, Налда. Кто с тобой?
Женщина подошла и прикоснулась к моей руке. Видимо, хотела убедиться, что действительно видит меня.
– Нас десять человек: леди Ислога, леди Ингильда, мой сын Тимон и… Но, госпожа Джойсан, что с моим мужем, Старком?
Я вспомнила кровавую резню у реки. Вероятно, Налда все прочла на моем лице.
– Ну что ж, – промолвила она наконец. – Что ж. Он был хороший человек, госпожа. И умер с честью…
– Да, с честью. – Я не хотела говорить, какой ужасной смертью умирали наши мужчины. Достаточно знать, что они умирали как герои, и чтить их память.
– Демоны уже в долине. Мы должны уходить, но леди Ислога ждет своего сына, мы не можем оставить ее.
– Торосс не вернется. Если враги уже близко, то нужно немедленно бежать. Вас десятеро. А мужчины есть?
– Рудо и Ангарл. – Она кивнула на моих спутников. – Еще Инсфар, пастух. Он ранен в плечо. Убийцы каким-то образом умеют поражать издалека. Остальные – женщины и двое детей. У нас четыре арбалета, два лука, ножи и копье. Еды дня на три, если экономить припасы.
– А лошади?
– Мы шли по верхнему ущелью и не смогли провести лошадей. Овцы и коровы сбежали. Удастся ли их поймать… – Она пожала плечами.
Да, дела были плохи. Вероятно, остальные наши отряды, лучше экипированные, смогли добраться до Норсдейла. Но я сомневалась, что они придут на помощь. Вряд ли кому-нибудь снова захочется пускаться в трудный и опасный путь.

Таким образом, в сопровождении Налды, которая, казалось, взяла на себя командование этим небольшим отрядом, я пришла в их лагерь, хотя в нем мало что напоминало о каком-либо лагере. Увидев меня, леди Ислога мгновенно вскочила на ноги.
– Торосс? – В ее крике были и горе, и надежда. На бледном лице сверкнули глаза, как будто в них вспыхнул огонь. Я не могла подобрать слов. Она подошла ко мне, положила руки мне на плечи и стала трясти. – Где Торосс?
– Он… Его убили…
Как я могла это скрыть? Мать ждала только правды, и никто не мог обмануть ее сейчас.
– Мертв, мертв! – Она выпустила меня и отступила назад. В ее глазах я прочла ужас. Ислога словно увидела во мне смертельного врага, одного из завоевателей с окровавленными руками. Ее лицо исказила маска смертельной ненависти. – Он умер из-за тебя, а ты даже не смотрела на него. Чем ты околдовала моего сына? Если бы он вместе с тобой получил Иткрипт, я еще примирилась бы. Но он умер – а ты осталась жива…
У меня не было слов. Я могла только смотреть на исступленную ярость матери. То, что я ничего не обещала Тороссу, ей было не важно. Главное, что он хотел меня, а я отказалась и он умер.
Ислога замолчала, затем ее губы скривились, и она плюнула мне под ноги.
– Прими мое проклятие. И поклянись заботиться обо мне и об Ингильде. Ты взяла жизнь нашего лорда, теперь займешь его место!
Таков старинный обычай нашего народа. Она возлагала на меня ношу своей жизни, как плату за кровь, которая, по ее мнению, лежит на мне. С этого момента я должна заботиться о ней и об Ингильде и защищать их, как будто я заняла место Торосса.

13
Керован

Я стоял и смотрел на смерть и разрушение. Ветер и волны уничтожили Ульмсдейл, но его гибель была вызвана злобой людей.
Затем я пустился в дорогу; понадобилось десять дней, чтобы добраться до места, откуда я теперь смотрел на Иткрипт. Вернее, на то, что от него осталось. Передо мной лежала крепость, обращенная в пыль.
Странно, что я не видел тех металлических монстров, которые крушили стены. Но было ясно, что лагерь врага находится здесь.
Они пришли по реке на лодках, и эти лодки сейчас стояли у противоположного берега.
Я не мог ни на что решиться. Об этой высадке нужно было сообщить, но меня терзала мысль о Джойсан. Неудивительно, что она привиделась мне одетой в кольчугу над телом умирающего юноши.
Она в плену? Или погибла? По дороге я несколько раз встречал следы небольших групп людей. Вероятно, беглецов. Возможно, она тоже бежала. Как найти ее на бескрайних просторах? А у меня долг перед лордом Имгри… Терзаясь между двумя возможными решениями, я вдруг вспомнил о сигнальных постах, которые были на высотах. Конечно, надо передать лорду Имгри предупреждение. Сообщения могли передаваться от пика к пику, при солнце – отражением от хорошо отполированных щитов, ночью – факелами, горящими перед щитами. Я знал северный из этих пиков, который не мог быть слишком далеко от Иткрипта. Если он не был захвачен, лорд Имгри получит предупреждение. После этого я буду свободен и смогу посвятить себя поискам Джойсан.
Я стал осторожно пробираться среди камней. Часто видел группы пришельцев, которые вели себя с надменностью завоевателей, знающих, что им нечего бояться. Некоторые гнали в свой лагерь овец и коров. Другие спешили на запад, очевидно в погоне за несчастными беглецами.
Хику оказалась великолепным животным, привычным к дальним горным путешествиям. Она, казалось, по собственному выбору шла такими тропами, где могла слиться с пейзажем, так что мы двигались незаметно для чужих глаз. Кроме того, она была неутомимой, способной идти без отдыха, тогда как лошадь, выращенная в конюшне, давно бы выдохлась. Тем не менее, как я ни торопился, ехать приходилось очень медленно и осторожно, чтобы не наткнуться на врагов.
То, что в этих долинах были свои естественные ориентиры, было благом, потому что я мог таким образом проверять свое направление. Но я наткнулся на доказательства того, что захватчики шли из Иткрипта.
Может быть, уже поздно поднимать тревогу?
Вскоре я нашел место, где располагался сигнальный пост, и тут же с горечью увидел следы тех, кто побывал здесь до меня. Держа нож в руке, я забрался в потайную расщелину, где должны были сидеть три сигнальщика. Увы, смерть побывала здесь раньше меня, о чем свидетельствовали пятна крови. На крюке висел отполированный щит, который должен был отражать лучи солнца или факела в направлении следующего поста. На земле валялся сломанный обугленный факел. Я посмотрел на юг, пытаясь рассмотреть следующий пост. Успели погибшие передать сигнал о нападении или…
Похоже, нападение произошло утром. Если бы у врагов были крылья, они бы перелетали с вершины на вершину, но иным образом они, скорее всего, еще не успели туда добраться. Если предупреждение не передали, я должен попытаться сделать это сам.
Полированный щит был искорежен. Своего щита у меня не было – разведчику щит ни к чему. Как же передать сигнал?
Я грыз ногти и отчаянно думал. У меня были меч, охотничий нож и веревка, обмотанная вокруг талии. Моя кольчуга не блестела, напротив, я ее выкрасил в зеленый цвет, чтобы она не смогла выдать меня блеском.
Оставалось только одно – развести костер, но это неминуемо приведет сюда моих врагов.
Дым костра, конечно, не передаст точного смысла сообщения, зато поднимет тревогу, предупредит об опасности.
Я набрал сучьев, затем натаскал листьев. Вскоре вспыхнул огонь, поднялись клубы ядовито-желтого дыма. Я отчаянно закашлялся, из глаз брызнули слезы. Когда я протер глаза, то увидел, что дым плотным столбом поднимается в небо. Это натолкнуло меня на новую мысль: я решил прерывать столб дыма и затем снова выпускать его. Я скинул плащ и с ним в руках вернулся к огню. Это было рискованное дело, но, хотя я был неуклюж, мне удалось с помощью плаща так разбивать столб дыма, что никто не мог бы усомниться, что это сигнал.
Вскоре слезящимися от дыма глазами я увидел вспышки, передаваемые с соседнего поста. Мой сигнал принят и понят! Лорд Имгри теперь знает, что враг захватил Иткрипт, хотя более точное сообщение передать не удалось.
Мой долг был исполнен, можно идти на запад. Чтобы найти Джойсан, следует догнать беглецов из Иткрипта и выяснить, что случилось с моей леди.

До сих пор счастье мне сопутствовало, однако теперь все изменилось. Я быстро обнаружил, что за мной погоня – и какая! Во рту пересохло: они выпустили своих гончих!
Мы называем ализонцев Гончими Ализона – в честь их четвероногих охотников, которые не похожи на наших охотничьих собак. Серо-белого цвета, поджарые, длинноногие, с узкими мордами, они двигались стремительно с плавной легкостью змеи, а их желтые глаза сверкали жаждой крови. Немного их было у захватчиков, но те, кого мы видели на юге, обученные охотиться на людей и убивать, казались воплощенным злом.
Я ехал прочь от столба дыма и вдруг услышал звуки рога. Как только эти дьявольские серо-белые призраки возьмут след, спасения мне не будет.
Нужно запутать следы!.. Но отдаленный лай свидетельствовал, что собаки уверенно идут по пятам.
Хику сама, без понуканий, поскакала на север. Потом спрыгнула со склона на берег реки, бросилась в воду и поплыла против течения.
Я отпустил поводья, предоставив лошади свободу действий и надеясь, что она сможет найти путь к спасению.
Видимо, это была та самая река, что протекала возле Иткрипта. Сквозь прозрачную воду был виден каждый камешек на дне.
Внезапно Хику остановилась, да так резко, что я чуть не упал. Лошадь повела мордой у самой воды, заржала и повернулась ко мне, словно сказав что-то на своем языке.
Когда Хику снова наклонила морду к воде, я понял, что она старается привлечь к чему-то мое внимание и явно сердится на меня за недогадливость.
Я всмотрелся в воду. Может, лошадь боится?.. Камни, песок… Вот! То, что скрывалось между камнями, было едва различимо. Я спрыгнул с лошади, вошел по колено в воду и наклонился.
Это был браслет, но не из камня; во всяком случае, я никогда не видел таких камней – зелено-голубого цвета. Браслет застрял между подводными валунами. Я осторожно подцепил его мечом и вытащил на воздух.
Едва я приподнял кончик меча, как браслет скользнул к рукояти и коснулся моих пальцев. Я чуть не отшвырнул его в сторону от неожиданности. Резкий поток энергии проник в мою руку.
Я слегка наклонил меч, чтобы отодвинуть браслет от пальцев, а затем стал внимательно его рассматривать. Он был сделан из неведомого металла, сверкавшего ослепительным блеском. Хотя в воде браслет казался зелено-голубым, теперь я видел, что он будто соткан из сложного переплетения красно-золотых нитей. Причем узор образовывал письмена!
У меня не было ни малейшего сомнения, что это дело рук Древних. Браслет обладает Силой: в этом я убедился по поведению Хику. Животные гораздо более чувствительны к проявлениям Силы Древних, чем мы, люди. Но когда я поднес браслет к лошади, она не выказала никаких признаков тревоги или беспокойства. Темные Силы здесь ни при чем. Хику даже вытянула голову и с удовольствием обнюхала браслет.
Тогда я рискнул взять его в руку. И снова почувствовал поток энергии, но на сей раз не отдернул пальцев.
Поток энергии уменьшился – либо я просто привык к нему. Теперь браслет казался приятно теплым.
И тут я вспомнил о другой реликвии, доставшейся мне от Древних, – о грифоне в хрустальном шаре.
Не раздумывая, я надел браслет на руку, и он так удобно лег на запястье, словно был сделан специально для меня. Когда я поднес браслет к глазам, то увидел какие-то движущиеся тени и быстро отвел взгляд в сторону. Почему я больше не стал смотреть? Не знаю. Но у меня не было желания избавиться от находки. Более того, когда я сел на лошадь и бросил взгляд на браслет, у меня возникло ощущение, что я уже видел его, носил на руке.
Хику двинулась вперед, а я прислушивался к звукам рога и отдаленному лаю. Собаки, похоже, взяли чужой след: звуки постепенно удалялись. Видимо, на Хику можно положиться – она знает, что делает.
Лошадь по-прежнему брела против течения, уверенно ставя ноги на каменное дно. Вскоре она уже нашла песчаную отмель, чтобы выбраться на берег. А я с изумлением смотрел вперед: в просвете между густыми кустами вдоль реки показалось… озеро!
На первый взгляд ничего примечательного в нем не было: в наших долинах немало озер. Но это зрелище кого угодно заставило бы призадуматься.
Посреди озера возвышался замок, и к нему вел мост.
На уровне моста в здании окон не было. Зато на следующем этаже и выше, а также в двух башнях, которые образовывали подобие ворот, были видны узкие щели.
С берега, откуда мы смотрели на крепость, она казалась не тронутой временем. Однако сам мост был полуразрушен, и я решил, что лучшего места для ночлега нам не сыскать.
Хику отважно пошла по мосту. Стук копыт гулко разносился по окрестностям. Я даже прислушался: не подаст ли кто-нибудь в замке какого-либо знака в связи с нашим вторжением?
Вскоре я понял, что выбрал ночлег весьма удачно.
Мост был подъемным. Переправившись на другой конец, я тут же закрепил веревку в кольце подъемника, и Хику ее потянула. Несмотря на мою помощь, мост не поддался – сказалось время и отсутствие ухода. Но когда я прочистил мечом петли, убрав из них песок и нанесенные ветром листья, мост заскрипел и пошел вверх. Конечно, он не поднялся на такую высоту, на которую рассчитывали его создатели, но все же отрезал путь с берега в крепость.
Ворота крепости распахнулись, потом сомкнулись, будто зевнув, и нас поглотила тьма. Факела у меня не было, пришлось положиться на инстинкт Хику. Лошадь шла вперед, покачивая головой, а я двигался следом, уверенный, что ничто вокруг не угрожает нашей безопасности.
Через проход между двумя башнями мы вошли во внутренний двор, откуда вели двери в замок. Если он и был построен на естественном острове, то никаких следов от этого острова уже не осталось. Стены поднимались как бы прямо из воды.
Во дворе росли трава, кусты, небольшие деревья.
Хику сразу принялась за еду, словно с самого начала знала, что здесь ее ждет обед. Вероятно, Нивор предусмотрел все. Бросив мешок, я стал осматривать крепость. Удивительно – все постройки Древних выглядели так, будто хозяева отлучились на минутку и вот-вот вернутся.
Затем я прошел к разрушенной части моста. Края металлических балок были оплавлены; складывалось впечатление, что их перерезали огненным ножом. Я протянул руку, чтобы дотронуться до металла, – и меня тут же пронзила острая боль. Браслет на руке бешено запульсировал; резонно рассудив, что это предупреждение, я вернулся во двор.
В садике, если этот запущенный двор можно было назвать садиком, нашлись сучья. Но я не торопился делать факел: входить сейчас в замок не очень-то хотелось. Я набрал охапку прошлогодней сухой травы, бросил на нее плащ, от которого приятно пахло дымом, и получилась отличная постель. Осматриваясь вокруг, я нашел воду – она текла по трубе и выливалась из крана в форме фантастической головы.
Хику напилась без колебаний. Я последовал ее примеру и тоже воздал должное вкусной холодной воде.
Затем я съел кусок хлеба и раскрошил другой для Хику. Она с удовольствием проглотила его до последней крошки. Потом я улегся на плащ и стал смотреть на звезды.
Жужжали насекомые, журчала вода, кричали ночные птицы… Конечно, на верхних этажах башни поселились совы, удобнее места для них было трудно вообразить. Вокруг царил благостный мир. Ничто не нарушало покоя этой крепости.
Я с удовольствием подумал о том, что удалось сделать днем, – передал сигнал опасности, нашел талисман…
Талисман? Почему я так называю этот браслет?
Я нащупал его пальцами. Он был чуть теплый и плотно охватывал запястье. Я попытался снять его, но он не поддавался. Кончиками пальцев я почувствовал, что рисунки на нем слегка рельефны, и обнаружил, что пытаюсь проследить ту или иную линию на ощупь. В этих тщетных попытках меня и сморил сон, глубокий и безмятежный.
Я проснулся полностью отдохнувший, уверенный в себе. Казалось, что я могу без страха встретить все, что приготовил новый день. Пора было двигаться дальше.
Хику стояла возле меня, покачивая мордой, с которой стекали капли воды. Я весело приветствовал ее.
Хотя было уже светло, мне не хотелось осматривать крепость. Мною двигало желание побыстрее отправиться на поиски Джойсан. Я задержался только для еды и вскоре был готов к отъезду.
Но смогу ли я опустить мост, который с таким трудом вчера поднял? Когда мы подошли к мосту, я тщательно осмотрел его. И при свете дня увидел возле парапета рычаг в руку толщиной. Вероятно, с его помощью приводится в действие подъемный механизм.
Я налег на рычаг… и ничего не произошло. Тогда я стал изо всех сил дергать его.
Секция моста дрогнула, заскрипела и неохотно поползла с места. Мост опустился не полностью – до земли осталось около фута, – но это не помешало нам выбраться из замка.
На берегу я сел в седло и оглянулся на остров.
Мощную крепость построили на века. Ее и сейчас можно было использовать как опорный пункт. Если развести мост, то даже механическим чудовищам ализонцев не удастся попасть внутрь. Здесь укроется треть армии, действующей на юге. Да, эту крепость необходимо использовать в нашей войне.
Я повернул Хику на север, надеясь напасть на след беженцев. По пути я с удивлением отметил, что здесь совсем недавно были поля. Даже сейчас вокруг еще росли отдельные колосья хлеба. А вот и фруктовый сад с деревьями, усыпанными плодами.
Вероятно, эта местность кормила тех, кто жил на озере. Если бы не спешные дела, я обязательно занялся бы изучением загадок окрестностей.
Пока я добирался до гор на противоположной стороне долины, наступил вечер. В горах я удвоил осторожность – здесь легко было попасть в западню. Но врагов я не встретил. А через день наткнулся на то, что искал, – след, оставленный небольшим отрядом. Люди эти были совершенно неопытны, они даже не пытались замаскировать свои следы. Вряд ли Джойсан с ними, но я не мог пренебречь даже крохотным шансом найти ее. По крайней мере, от беженцев из Иткрипта я смогу что-нибудь о ней узнать.
Люди прошли здесь несколько дней назад. Хотя они старались идти строго на запад, рельеф местности то и дело заставлял их отклоняться от намеченного курса.
На четвертый день пути я поднялся на горный хребет и, почувствовав запах дыма, понял, что близок к цели.
Здесь долина несколько расширялась, и посередине текла река. На берегу, под густыми кустами, был разведен костер, над которым склонилась женщина, подкладывающая в огонь сухие сучья. Затем из-за кустов вышла вторая женщина и выпрямилась во весь рост.
В утреннем свете сверкнула кольчуга. Волосы красно-коричневым потоком спускались на спину. Фортуна снова улыбнулась мне. Я был уверен, что это Джойсан, хотя на таком расстоянии не мог рассмотреть лица.
Нужно догнать ее как можно скорее. И когда она отошла от костра и задумчиво побрела вдоль реки, я обрадовался. Я хотел встретиться с ней наедине, без любопытных взглядов ее товарищей.
Если Джойсан отпрянет при виде моих копыт, наши отношения закончатся, не начавшись. Хотелось убедиться в этом без свидетелей. Я стал спускаться с горы и при этом укрывался так тщательно, будто Джойсан была моим врагом.

14
Джойсан

Во время трудного пути на запад нам посчастливилось найти трех заблудившихся пони, на которых в дальнейшем по очереди ехали наиболее ослабевшие. Поклажу я приказала поровну поделить между всеми – без различия положения. Ингильда бросала на меня злые взгляды, а леди Ислога после первой вспышки ярости замолкла. И хорошо.
Дорога в Норсдейл была нелегкой. По стране бродили банды врагов, мы то и дело сильно отклонялись от взятого направления.
Во время остановок лошади паслись, но люди не могли продержаться на одних кореньях и ягодах. Поэтому расстояние, которое мы проходили за день, постепенно уменьшалось: много времени уходило на поиски еды. Пастух Инсфар очень помог нам своими знаниями съедобных растений. Встречались грибы, и каждый ручей и пруд приглашали порыбачить.
У нас было мало стрел, и я приказала не тратить их без полной уверенности в попадании. Одноглазый Рудо оказался большим мастером в метании камней из пращи, и изредка к нашему скудному рациону прибавлялись кролик или птица.
Еще одна трудность не позволяла нам быстро идти.
Мартина, которая лишь недавно вышла замуж, была беременна, и близилось время родов. Я понимала, что нам срочно нужно место, где мы могли бы не просто укрыться, но и найти поблизости пищу.
На пятый день пути Рудо и Тимон, уехавшие на разведку, вернулись со светлыми лицами. Нигде впереди они не видели следов врага. Значит, нам удалось оторваться. Появилась слабая надежда на спасение. Кроме того, разведчики нашли место для лагеря. И вовремя, подумала я, увидев озабоченное лицо Налды, которая присматривала за Мартиной.
Рудо сказал, что на юге есть долина, где растут кусты с ягодами: место совершенно необжитое.
– Идем туда, госпожа Джойсан, – предложила Налда. – Мартина вот-вот родит. Ей не выдержать дня пути.
Мы пришли в долину. Как и обещал Рудо, место действительно было хорошее. Мужчины, в том числе Инсфар и однорукий Ангарл, начали строить хижины из сучьев. Первую хижину отвели Мартине.
Налда оказалась права. Когда взошла луна, у нас появился новый член отряда – его назвали Алвином в память о погибшем отце.
Надо было собирать и запасать пищу на будущее. В крепости я умела делать запасы, но здесь, без соли, да и вообще без всего…
Никто не роптал на большое количество работы. Даже дети помогали своим матерям. Все понимали, что от этого зависит наша жизнь. Поэтому, когда Ингильда не пожелала покидать хижину и идти вместе со всеми на поиски пищи, меня бросило в жар от гнева.
Я вошла к ней. В руке у меня был мешок, сплетенный из травы и виноградной лозы. Уговоры наверняка не подействуют, поэтому я сказала ей резко, как сказала бы любой деревенской девушке, отлынивающей от работы:
– Вставай! Ты пойдешь с Налдой и будешь выполнять все ее указания…
Ингильда посмотрела на меня остановившимися глазами:
– Ты перед нами в долгу, Джойсан. Если тебе нравится копаться в грязи с деревенскими девками, пожалуйста. Я же не забываю, кем рождена…
– Тогда живи, как хочешь! – крикнула я ей. – Кто не добудет пищи для себя, не будет есть то, что добыли другие. И перед тобой я не в долгу!
Я бросила ей мешок, но она с презрением оттолкнула его ногой. Я повернулась и вышла, дав себе клятву, что сдержу свое обещание. Ингильда молода, здорова и вполне способна прокормить себя. Я буду заботиться о леди Ислоге, но не о ней.
О леди Ислоге я думала с беспокойством. Она целиком ушла в себя с тех пор, как узнала о смерти Торосса. С ней произошло то же, что с госпожой Мэт: внезапно, в один день, пришла старость. Мы не могли поднять ее с постели, даже есть ее приходилось заставлять. То и дело леди что-то бормотала, но так невнятно, что значение слов не улавливалось. Думаю, она говорила с теми, кого не было здесь. А может, их не было и на этом свете.
Я надеялась на лучшее. В монастыре сестры смогли бы вылечить ее, вернуть в наш мир. Увы, Норсдейл с каждым днем казался все дальше от нас.
У меня были лук и три стрелы. Хотя в Иткрипте я пользовалась славой искусного стрелка, я хорошо понимала, что одно дело – стрелять в мишень, и совсем другое – по живому существу.
В это утро я решила заняться ловлей рыбы. Оторвала несколько колец от кольчуги, аккуратно разогнула их и сделала крючки. Из рубашки вытянула несколько нитей. Получилось, конечно, весьма примитивное орудие рыбной ловли, но другого не было.
Мужчины пошли ловить кроликов, женщины – собирать ягоды, а я двинулась к реке.
Только необходимость заставила меня насадить на крючок живую муху. Я никогда не причиняла вреда ни одному живому существу.
В воду вдавался каменный мыс, спрятанный в тени деревьев, так что я могла укрыться там от жгучих лучей солнца. Было тепло, я сняла кольчугу и камзол, оставшись в одной рубашке. Неплохо было бы снять и ее, чтобы выстирать, смыть с себя пот и грязь пути, а также тяжелые воспоминания.
Грифон висел на груди, и я с восхищением его рассматривала. Великолепная работа! Где его сделали? За морем? Или… или это талисман Древних?
Талисман. Мои мысли пошли в новом направлении. Может, это он вывел нас к выложенной из камней звезде? Там когда-то жили Древние. Значит, и грифон?..
Совсем забыла, зачем сюда пришла! Кто же будет думать о пище? Я опомнилась и закинула самодельную снасть.
Дважды у меня клевало, и оба раза рыба сорвалась. На третий раз я заставила себя очень осторожно вести крючок, хотя терпение не относится к числу моих добродетелей.
Я поймала двух рыб, очень маленьких. Оставив каменистую косу, я пошла вдоль реки и набрела на тихую заводь, заросшую травой. Добыча здесь оказалась более богатой.
Когда солнце стало клониться к западу, я вернулась в лагерь. Поела ягод и пожевала съедобных водорослей, собранных в лагуне. Однако голод не утихал, и я снова пошла к реке, надеясь, что сейчас мне повезет больше. Так и случилось.
Неподалеку раздалось рычание. Бросив свой мешок, я приготовила лук со стрелой и крадучись подошла к зарослям.
Над телом только что убитой коровы рычал молодой снежный кот. Уши его были прижаты к голове, зубы злобно оскалены. Перед ним стоял дикий кабан.
Кабан вонзил клыки в землю, подбросив вверх комья, и пронзительно заверещал. Он был намного крупнее кота.
Кот дико вскрикнул и прыгнул, но не на кабана, а назад. Кабан немедленно двинулся следом. Хищник снова истошно завопил и бросился вверх по склону. В одно мгновение он был наверху и стал злобно шипеть на кабана, которому оставил поле боя. Кабан стоял, наклонив голову и прислушиваясь к шипению.
Почти не раздумывая, я пошла вперед. Если этот мешок свинячьей слепой злобы будет ранен, то мне несдобровать. Но кабан еще не почуял нового врага, а я, видя столько мяса сразу, не могла противиться страстному желанию его заполучить.
Я выпустила стрелу и тут же бросилась под защиту кустов. Раздался страшный рев. Выжидать я не рискнула, ведь раненый кабан легко меня настигнет. И я побежала.
Еще не вернувшись в лагерь, я встретила Рудо и Инсфара.
– Раз кабан не преследовал тебя, госпожа, – произнес Инсфар, – значит ты нанесла ему смертельную рану…
– Неразумный поступок, – решительно заявил Рудо. – Кабан мог тебя убить.
Мы вернулись вместе, тщательно осматривая все вокруг, чтобы не попасть в засаду. Решили обогнуть это место и спуститься туда с горы. Добравшись до цели, мы увидели убитую корову и мертвого кабана. Моя стрела вошла между его лопатками и вонзилась в сердце.
Пораженные метким выстрелом, мои люди были склонны приписать удачу Силе. С этого часа все уверовали в мою Силу и сравнивали меня с госпожой Мэт. Они не говорили этого прямо, но я чувствовала, что отношение ко мне изменилось. Теперь мои приказы выполнялись немедленно и беспрекословно.
Только Ингильда еще беспокоила меня. Когда вечером куски мяса были поджарены на костре, верная клятве, я заговорила так, чтобы слышали все:
– Тем, кто не участвовал в добыче пищи, она не достанется. Сегодня все хорошо поработали, и все получат свою долю – кроме Ингильды. Благородное происхождение не дает права на безделье.
Ингильда вспыхнула и напомнила, что у меня перед ее родом кровавый долг. Но я твердо заявила, что беру под свое покровительство только леди Ислогу ввиду ее возраста и болезни. Ингильда же молода, здорова и вполне способна позаботиться о себе.
Она явно испытывала желание броситься на меня, вцепиться в мое лицо ногтями. Но никто ее не поддержал. Повернувшись, она побрела в свою хижину. Я слышала ее плач; эти слезы были вызваны бессильной яростью, а не раскаянием.
Мне не было жаль ее. Хотя я понимала, что приобрела злейшего врага.
Вскоре Ингильда осознала свое положение и стала трудиться наравне со всеми. Она даже разделывала тушу и развешивала куски мяса для просушки.
Мартина уже набиралась сил, и я надеялась, что мы сможем тронуться в путь до наступления холодов. А когда придем в Норсдейл, я с радостью сложу с себя тяжкую ношу ответственности.
Леди Ислога нередко отлучалась – вероятно, искала Торосса. Приходилось посылать с ней человека для охраны. Когда Ислога выбивалась из сил, нужно было вести ее обратно в лагерь.
Тимон сделал хорошие крючки, и я часто ходила ловить рыбу. Думаю, просто из упрямства – хотелось победить реку. Увы, счастье не улыбалось мне. Вода была прозрачной, я видела проплывающих рыб – гигантов по сравнению с той мелочью, что мне удавалось вылавливать.
Когда я шла по берегу реки, у меня вдруг возникло ощущение, что за мной следят. Причем ощущение такое сильное, что рука сама потянулась к ножу. Время от времени я оглядывалась по сторонам в надежде застать преследователя врасплох.
Я чувствовала себя очень неспокойно, поэтому решила вернуться в лагерь и предупредить остальных. Неужели нас выследили? Мы обречены, если не сумеем поймать вражеского лазутчика и убить его, пока он не сообщил о нас главным силам.
Ветки кустов раздвинулись, и на открытое пространство вышел мужчина, по виду он не был ализонцем. Его капюшон был откинут на плечи, и, главное, отсутствовал камзол с вышитой эмблемой рода. Кольчуга была выкрашена зеленым – видимо, для маскировки.
Я выхватила нож – и вдруг застыла. Незнакомец был без сапог и стоял на копытах, как какая-нибудь корова!
Я быстро перевела взгляд на лицо, ожидая увидеть нечто чудовищное. Но нет. Обычное мужское лицо, потемневшее от солнца и ветра: впалые щеки, твердо очерченный рот. Конечно, не такой красивый, как Торосс. Мы встретились взглядами, и я невольно отступила назад. Эти глаза, как и копыта, не могли принадлежать человеку – янтарные, с узкими, а не круглыми зрачками.
Я отшатнулась, а он изменился в лице. Или это мне почудилось?
Незнакомец улыбнулся – печальной улыбкой, как будто он сожалел о встрече.
– Приветствую тебя, госпожа.
– И я приветствую тебя… – Я запнулась, так как не знала, как обращаться к Древним. – Приветствую тебя, господин.
– Я слышу настороженность в твоем голосе, – продолжал он. – Ты полагаешь, что я твой враг?
– Я полагаю, что не могу судить о тебе, – ответила я, так была уверена, что передо мной один из Древних. И он, казалось, прочел мои мысли.
– За кого же ты меня принимаешь, госпожа?
– За одного из тех, кто владел этой землей до прихода наших предков.
– А, Древние… – Он снова печально улыбнулся. – Пусть будет так. Я не скажу тебе ни «да», ни «нет». По-моему, ты и твои люди в тяжелом положении. Могу ли я быть полезным?
Я знала, что иногда Древние милостиво относятся к нам и помогают. Хотя им подчинялись и Темные Силы. И горе людям, которые прибегали к их помощи. Если я сделаю неправильный выбор, мы все можем пострадать. Но что-то в незнакомце привлекало меня.
– Что ты предлагаешь? Мы должны пробраться в Норсдейл…
Он прервал меня:
– Путь туда чреват многими опасностями. Я могу привести вас в такое место, которое будет служить надежной защитой. Там есть фрукты, зерно…
Я с тревогой смотрела в ярко-золотые глаза. Мне очень хотелось верить ему, но на мне была ответственность за остальных. И довериться представителю Древних…
Я колебалась, и улыбка сошла с лица незнакомца. Оно стало холодным, как будто он протянул руку дружбы, а ее оттолкнули. Мое беспокойство усилилось. Может, он действительно хотел помочь нам, а теперь, когда его предложение отвергли, сочтет себя оскорбленным и разгневается?
– Прости. – Я пыталась найти слова, которые погасили бы его гнев. – Я никогда не встречалась ни с кем из… твоих. Если я оскорбила тебя, то только по растерянности, а не по злому умыслу. Я ведь знаю о вас только из легенд. Причем некоторые из легенд говорят о Темных Силах, которые не приносили людям ничего хорошего.
– Да, Древние обладали Силой, – признал незнакомец. – Но я не желаю тебе ничего плохого, госпожа. Взгляни на то, что ты носишь на груди. Достань, я коснусь его пальцами.
Я посмотрела на талисман. Шар светился. Мне казалось, что грифон, заключенный в нем, хочет заговорить с незнакомцем. Я сняла цепочку с шеи и протянула ему.
Он едва прикоснулся кончиком пальца… Шар вдруг вспыхнул ярким светом, и от неожиданности я чуть его не выронила. И сразу поняла: это правда, незнакомец пришел из далекого прошлого, чтобы помочь нам. Меня охватил благоговейный трепет.
– Лорд… – Я склонила голову, оказывая ему почесть, которой он достоин. – Мы повинуемся тебе…
Он снова оборвал меня и произнес резко, почти зло:
– Я не твой лорд, госпожа. И ты не подчиняешься мне. Ты делаешь свой выбор сознательно. Я могу предложить тебе и твоим людям надежную крепость в качестве убежища и ту помощь, какую может оказать вам одиночка. Хотя я не новичок в ведении войны.
Мы вернулись в лагерь, мои люди испуганно расступались при виде нас. Я увидела на лице незнакомца горькую улыбку и поняла, ощутила ту горечь, которая им владела. Бог весть, как это получалось: я делила с ним его чувства!
Приказам незнакомца все подчинялись беспрекословно. Он свистнул, и тут же с горы спустилась лошадь. На нее он посадил Мартину. Других лошадей мы нагрузили припасами, и незнакомец повел нас вперед.
Мы пришли в прекрасное место – в крепость на озере. К ней вели два моста; один из них был разрушен, а второй при помощи специального механизма можно было поднять.
Фруктовые деревья, зерно – все пойдет нам на пользу. Мы могли оставаться здесь долго, пока не наберем провизии для путешествия и не залечим раны и болезни. Мое доверие к странному незнакомцу росло. Он не говорил, как его зовут. Может, как и Мудрые женщины, полагал, что если назвать другим свое имя, то легко попасть в зависимость. Про себя я называла его лорд Янтарь, по цвету глаз.
Пять дней он провел с нами, помогая наладить жизнь. А потом сказал, что едет на разведку, убедиться, что ализонцы не проникли вглубь страны.
– Ты говоришь так, как будто ализонцы и твои враги, – заметила я.
– Это моя страна, – ответил он. – Я уже бился за нее. И буду снова биться, пока не сброшу противника в море.
Меня охватило возбуждение. Что могло это означать для моего несчастного разбросанного народа? Люди, обладающие Силой, хотят прийти нам на помощь в смертельной схватке?
Незнакомец опередил мой вопрос, словно прочитав мои мысли:
– Думаешь, для их уничтожения можно использовать Силу? – Печаль была в его голосе. – Не возлагай на это надежд, госпожа Джойсан. Тот, кто вызывает Силы, не всегда способен управлять ими. Зато в крепости безопасно. Если ты благоразумна, то вы останетесь здесь, пока я не вернусь.
Я кивнула ему в ответ:
– Мы так и сделаем, господин.
Мне ужасно захотелось коснуться его руки, показать, что я готова разделить с ним эту тяжкую ношу. Но я не поддалась этой странной прихоти.

15
Керован

По выражению ее глаз я понял, что между нами ничего не может быть. Напрасно я лелеял надежду, что я все-таки человек, а не чудовище. Значит, хорошо, что я не послал Джойсан свой портрет, хотя она просила об этом. Теперь она никогда не узнает, что я – Керован.
Джойсан приняла меня за одного из Древних. Это предположение удерживало ее от вопросов. Кроме того, Джойсан думала, что я обладаю Силой. Ее отсутствию я должен был найти приемлемые объяснения. Но на протяжении первых нескольких дней я чувствовал себя относительно спокойно, ибо работы было невпроворот.
Лагерь, в котором ютились беженцы, представлял собою довольно жалкое зрелище. Среди них было всего четверо воинов, в том числе два старика – однорукий и одноглазый, а также совсем зеленый юноша, никогда не державший в руках оружия, и раненый пастух. Остальные – женщины и дети; правда, некоторые женщины в случае необходимости могли бы встать плечом к плечу с воинами. В лагере находились также две знатные дамы – старая и молодая. Старшая была в состоянии шока, и за ней нужно было следить, чтобы она не ушла. Джойсан сказала мне, что ее сын был убит и что она отказывается признать это и хочет найти его.
Об Иткрипте Джойсан рассказывала мне странные вещи. Почти такие же странные, как и те, что случились в Ульмсдейле. Кто-то из их рода призвал Силу, и под обломками крепости погибло множество завоевателей. Однако нападение врага не было неожиданным, и Джойсан надеялась, что многим удалось бежать на запад. Их целью был Норсдейл, но у них не было проводника. А кроме того, одна из женщин недавно родила и была еще слаба для трудного путешествия.
Тогда-то я и подумал о крепости на озере. Она бы могла дать путникам возможность передохнуть и набраться сил. Это все, что я мог сделать для моей леди, – дать ей и ее спутникам крышу над головой и относительную безопасность.
То, что она носила мой подарок, не было для меня предметом гордости, ибо я был уверен, что она носила его не из-за какой-либо привязанности к его дарителю, а скорее потому, что наслаждалась им самим по себе. Время от времени я видел, как ее рука нащупывает шар и ласкает его, как будто черпая в нем Силу.
Младшую из двух леди, Ингильду, я невзлюбил. Она смотрела на Джойсан, свою родственницу, из-под полуопущенных ресниц с неприкрытой ненавистью, хотя Джойсан ничем не проявляла своего к ней отношения. Что произошло между ними раньше, не знаю, но доверять Ингильде, безусловно, было нельзя.
Что касается самой Джойсан… Я не мог забыть, как она впервые взглянула на мои копыта. Хорошо, что я решил не носить сапоги и не прятать свое уродство. Уж лучше сразу испить горькую чашу до дна.
Джойсан – прекрасная девушка, вполне достойная быть женой любого лорда. Я понял это, когда беженцы шли под моим руководством к крепости на озере. Она очень устала, но с достоинством несла тяжкое бремя ответственности за людей. Ее мужество было таким же большим, как ее сердце. Если бы я ничем не отличался от остальных людей…
Теперь я часто вспоминал мое видение: Джойсан держит на коленях голову умирающего юноши. Когда это происходило – в прошлом или в будущем? Я не имел права расспрашивать ее. Потерял это право, так как не открыл ей свое имя.
Я мог провести людей в Норсдейл. А затем… Кто я теперь? Я мог присоединиться к воинам какого-нибудь лорда. Или удалиться в Пустыню, где бродили те, кого изгнали из долин.
Но прежде чем уйти, я должен был обеспечить Джойсан безопасность.
Когда беженцы из Итдейла обосновались в крепости и научились использовать для обороны подъемный мост, я разыскал Джойсан и сказал ей, что должен отправиться на разведку. Отчасти это было правдой, но была у меня и другая цель – хорошенько обо всем поразмыслить. Мне порой казалось, что она тянулась ко мне, – нет, об этом не говорили ни ее жесты, ни интонация голоса. Но она смотрела на меня, когда думала, что мое внимание отвлечено, и на ее лице был смутный вопрос, как будто она чувствовала, что между нами существует связь.
Мне очень хотелось открыться ей. И в то же время я понимал: нельзя. Джойсан приняла меня за одного из Древних, и потому мое уродство казалось чуть ли не естественным. Но как мужчина… Нет, я не был мужчиной в ее глазах.
Покинув крепость, я двинулся на северо-запад по дикой пустынной местности, однако, вопреки ожиданиям, не нашел здесь остатков строений Древних. Три дня я изучал путь, по которому мы должны будем идти в Норсдейл. Путь был неровным; более широкие равнины на востоке сменились здесь узкими ущельями, окаймленными остроконечными утесами, – утомительный путь для пеших путников, они не смогли бы двигаться быстро. И по мере того как я продвигался все дальше на запад, я постепенно стал склоняться к мысли, что им лучше перезимовать в озерной крепости.
На четвертый день я наткнулся на свежий след.
Небольшой отряд – четыре всадника на неподкованных горных пони… Значит, это не Гончие Ализона – те предпочитали грузных лошадей. Тоже беженцы? Возможно, но во время войны нельзя принимать необдуманные решения. Джойсан сказала мне, что ее люди были широко рассеяны, когда бежали. Это может быть кто-то еще из Итдейла? Если я встретился именно с ними, то мой долг – позаботиться об их безопасности и проводить в крепость. И все же я не стал рисковать и двинулся по их следам с осторожностью разведчика.
Я полагал, что следам было несколько дней. Дважды я натыкался на места, где они разбивали лагерь или, скорее, укрывались, вернее, просто отдыхали, не разводя костра. По всему было видно, что они не спасаются бегством, а идут вполне целенаправленно.
Если не учитывать некоторых отклонений, всадники явно двигались к крепости на озере. Заметив это, я почувствовал беспокойство. Четыре человека, безусловно, сила небольшая, но если они хорошо вооружены и сумеют застать людей Джойсан врасплох… А вдруг это разбойники Пустыни?
Я бы не потерял их следа, если бы не буря. Она пришла в тот же день к вечеру. Конечно, по сравнению с той бурей, что обрушилась на Ульмсдейл, – всего лишь безобидный дождичек. Но все же ветер и дождь секли лицо, и мне пришлось искать укрытие.
Пока я пережидал бурю, в голове теснились мысли. Меня не покидало ощущение, что это враги. Я долго жил на границе с Пустыней и хорошо знал, что вытворяют преступники со своими жертвами. Теперь оставалось лишь надеяться, что Джойсан последует моим советам и не впустит незнакомцев в крепость. Обитатели Иткрипта никогда не сталкивались с разбойниками из Пустыни. Они могли встретить любого жителя долин как друга.
К утру буря утихла, но следы были смыты. Я был слишком встревожен, чтобы искать их. Нужно срочно ехать в крепость!
Дорога заняла два дня, хотя я нещадно погонял Хику. Въезжая в озерную долину, я уже почти готов был увидеть картину кровавой резни.
Приветствие, донесшееся с одного из полей, заставило меня замереть. Налда и еще две женщины махали мне руками. Сцена была мирная, все опасения оказались напрасными. Женщины собирали созревшее зерно и складывали его на расстеленные плащи.
– Хорошие новости, господин! – Голос Налды достиг моих ушей. Она сама уже направлялась ко мне. – Лорд моей госпожи услышал о наших несчастьях и приехал нам помочь!
Я изумленно посмотрел на нее. Затем понял – она имеет в виду вовсе не Джойсан. Речь идет, разумеется, о муже Ингильды – хотя мне почему-то казалось, что он погиб на юге.
– Леди Ингильда должна вознести хвалу Гунноре, – наконец ответил я.
Налда взглянула на меня с таким изумлением, с каким я только что смотрел на нее:
– Ингильда… она же вдова! Нет, к нам прибыл лорд Керован, супруг нашей леди Джойсан! Он приехал три дня назад. Леди велела тебя разыскать и пригласить в крепость.
– Непременно, – сквозь зубы процедил я.
Что это за лже-Керован? Надо увидеть его, спасти леди Джойсан. Кто-то решил, что я мертв, и захотел этим воспользоваться. Мысль о том, что самозванец сейчас может быть с Джойсан, как меч вонзилась в меня. Она могла полюбить другого, я бы это перенес. Но когда какой-то подлец приходит к Джойсан под моим именем!..
На данный момент я мог бы призвать на помощь свою репутацию человека Древней расы с неизвестными, но удивительными способностями. Я мог бы объявить Керована мертвым, разоблачить этого незваного гостя, и Джойсан бы мне поверила. Таким образом, мне оставалось только добраться до крепости и встретиться лицом к лицу с самозванцем.
Я отчаянно погонял Хику. Меня так и подмывало вызвать обманщика на поединок и убить его. Он ведь не просто взял мое имя, а решил воспользоваться им, чтобы завладеть Джойсан. Как мне хотелось именно в этот момент быть тем, кем она меня считает, и повелевать Силой!
Однорукий Ангарл стоял на посту. Он приветствовал меня, и я принудил себя к спокойствию. Вскоре я был во дворе. Ничто не напоминало о той пустоте, которая царила здесь во время моего первого визита.
В крепость вновь вернулась жизнь.
Двое мужчин развлекались возле водостока, брызгая водой на одну из деревенских девушек, которая звонко хохотала. На камзолах мужчин были эмблемы с изображением грифона – герба моего дома!
Пока они не видели меня, я их рассматривал. Оба были мне незнакомы. Вряд ли кто из Ульмсдейла уцелел после катастрофы. Но то, что я их не знал, ничего не означало. Ведь меня очень долго не было в Ульмскипе, а за это время отец мог нанять новых людей, чтобы заменить тех, кто уехал со мной на юг.
Судя по эмблемам с грифоном, здесь приводится в исполнение не поспешный импровизированный план, основанный на слухах, – нет, они готовились тщательно. Какой смысл? Если бы у Джойсан все еще был Иткрипт с людьми и оружием, тогда я еще мог бы понять такой шаг. Фальшивый Керован стал бы править в Итдейле. Но она – беглянка, без владений, без богатства. В чем же дело?
Один из мужчин оглянулся и, заметив меня, подтолкнул приятеля. Они прекратили смеяться и явно встревожились. Я не стал приближаться – соскочил с Хику и пошел к башне, где занимала комнату Джойсан.
– Эй, ты! – Оклик был грозный и повелительный.
Я повернулся и увидел, что оба воина идут ко мне. Только оказавшись передо мной, они, похоже, поняли, что я отличаюсь от их вида. Я спокойно смотрел в их лица, демонстрируя своим поведением жесткость человека, к которому подошли без должного почтения те, кто ниже его по рангу.
– Ты… – Начал первый, заметно изменив тон. Я заметил, как товарищ ткнул его под ребра. – Прошу прощения, господин. Кого ты ищешь?
– Не тебя, парень.
Я больше не оглядывался, а пошел к двери, которая была завешена лошадиной шкурой.
– Счастье этому дому! – громко сказал я.
– Господин Янтарь!
Шкура откинулась, и на пороге появилась Джойсан.
Выражение ее лица ударило меня прямо в сердце.
Значит, такую радость вызвал у девушки гость… Но ведь я уже решил, что она не для меня. Так почему меня уязвляло ее счастье, когда пришел тот, кто заявил, что он ее господин и готов служить ей?
– Лорд Янтарь, наконец! – Джойсан протянула ко мне руки, однако не коснулась меня, хотя я против воли протянул к ней свои.
– Кто там, моя прекрасная?
Знакомый голос! Моя ненависть вспыхнула с такой силой, что я чуть не выхватил меч. Роджер здесь… Зачем?
– Господин Янтарь, приехал мой лорд! Он услышал о наших бедах и поспешил на помощь.
Она говорила торопливо, и в ее голосе было что-то такое, что заставило меня внимательно вглядеться в нее. Я увидел, что она боится! Джойсан всегда мужественно боролась с трудностями. Однако сейчас вовсе не радость так изменила ее тон. Да, она улыбалась, но внутри…
Ее лорд не принес ей счастья. Она не нашла в Роджере того, чего хотела!
Я вошел внутрь и взглянул в лицо родственника моей матери. Он был в боевом камзоле с грифоном, хотя не имел права носить эту эмблему. Красивое лицо, на губах играла знакомая усмешка – но только до тех пор, пока он не увидел меня…
Роджер сразу весь подобрался, насторожился, как будто мы уже стояли друг против друга с мечами наперевес.
– Господин, – торопливо начала Джойсан, желая предотвратить ссору. Она обратилась ко мне как к высшему по положению. – Это мой муж, лорд Керован, наследник Ульмсдейла.
– Лорд… Керован?
Я мог сразу разоблачить Роджера. Но и он мог разоблачить меня. Или не мог?
Так или иначе, нельзя позволить Роджеру играть в эту грязную игру.
– Это неправда!
Рука Роджера поднялась. В ней что-то сверкнуло – грифон в шаре? Из него исходил луч света, который был направлен прямо мне в голову. Боль ударила по глазам – чудовищная, непереносимая боль. Я не мог мыслить, только чувствовал боль. Она завладела всем моим существом. Привалившись к стене, я попытался удержаться на ногах. Поднял руку в тщетном усилии защититься от удара, к которому не был готов, услышал крик Джойсан, рванулся к ней и упал.
Джойсан снова вскрикнула. Затем до меня донесся шум борьбы. Но я ничего не видел! Не пытаясь подняться, я пополз на звуки борьбы.
– Нет, нет! – кричала Джойсан. – Отпусти меня!
Роджер схватил ее! Его нога наступила на мою руку, и снова меня пронзила дикая боль. Если он утащит Джойсан…
Я поднял неповрежденную руку, ударил врага по ногам, повалил его на пол и подмял под себя.
– Джойсан, беги! – крикнул я. Я не мог драться, я мог только держать его, вынося удары, чтобы Джойсан успела скрыться.
– Нет! – снова раздался ее голос, но с такой ледяной решимостью, какой я еще никогда не слышал. – Лежи спокойно, господин… господин Янтарь, я держу нож у его горла. Можешь отпустить.
Роджер действительно лежал спокойно, совершенно прекратив сопротивление.
– Ты сказал, – продолжала Джойсан тем же ледяным тоном, – что это не лорд Керован. Почему?
Я решился:
– Керован мертв, госпожа. Попал в западню, устроенную Роджером близ крепости Ульрика, отца Керована. Роджер обладает Силой Древних, тех, что шли Темными Путями.
Я услышал вздох.
– Мертв? И этот наглец осмелился присвоить имя моего господина, чтобы обмануть меня?
Тогда заговорил Роджер:
– Открой ей свое имя…
– Ты сам знаешь, что мы не называем своих имен людям, – сымпровизировал я.
– Людям?..
– Господин Керован, – донесся новый голос. – Что ты…
Это был один из воинов со двора.
– Лорду Керовану ничего не нужно, – ответила Джойсан. – А что касается этого, забирайте его и уходите.
– Схватить ее, господин? – спросил воин.
Я встал на ноги и повернулся к говорящему, хотя ничего не видел.
– Пусть остается здесь. Теперь она мне не нужна. – По тону Роджера чувствовалось, что он вновь обрел уверенность.
– А что с этим, господин? – Ко мне кто-то подошел.
Моя раздавленная рука совершенно онемела.
– Добить?
– Нет! – Ответ Роджера был для меня полной неожиданностью. Сейчас один удар меча мог решить все в его пользу. – Предоставим его судьбе… Мы уезжаем. Я получил, что хотел.
– Нет! Нет! Отдай грифона!
Крик Джойсан закончился глухим ударом, и ее хрупкое тело ударилось о мое. Она бы соскользнула на пол, но я обнял ее одной рукой. Они ушли, хоть я кричал, чтобы кто-нибудь во дворе остановил их.
– Джойсан! – Я прижал ее к себе. Она совсем ничего не весила, словно перышко… О, если бы я мог видеть! Что этот дьявол сделал с ней? – Джойсан!
Неужели он убил ее?

Но Джойсан была жива, только лишилась чувств, как сказали мне те, кто прибежал на крик. Роджер и его люди исчезли. Я усадил Джойсан на постель, держа ее руку в своей. На мои глаза наложили повязку, смоченную в настое трав. Неужели я полностью ослеп? Неужели я теперь никогда не смогу встать между Джойсан и опасностью, как не смог сейчас защитить ее от удара? Это был черный час. Я только теперь понял, как много она значит для меня. Боль, которую я познал раньше, когда не смог открыть свое имя, была ничто по сравнению с болью нынешней.
– Господин… – Голос Джойсан, слабый и тихий.
– Джойсан!
– Он взял… Он увез подарок моего мужа… шар с грифоном… – Она всхлипывала. Я неуклюже притянул ее к себе, и она заплакала у меня на плече. – Ты сказал правду, это не Керован?
– Правду. Керован погиб в ловушке возле Ульмскипа. Роджер был женихом сестры Керована.
– И я никогда не увижу своего суженого… Но его подарок!.. Клянусь Девятью Словами Мин, руки подлеца не осквернят сокровище! Ведь он использовал грифона как оружие. Он сжег им твои глаза!
Эта вспышка в шаре…
– Только твоя Сила спасла тебя. Браслет. – Ее легкие пальцы коснулись моего запястья. – Господин, говорят, что твой народ весьма искусен в медицине. Если у тебя самого нет такого таланта, может, отвести тебя к Древним? Ведь из-за меня ты получил ужасное увечье. У меня перед тобой кровный долг…
– Нет, – быстро ответил я. – Между мной и Роджером всегда существовала вражда. Где бы мы ни встретились, он все равно попытался бы убить меня.
И я подумал, что уж лучше мне было бы погибнуть, чем жить с пеленой на глазах.
– Я немного умею врачевать. И Налда тоже. Зрение вернется к тебе!.. О, мой господин, зачем он приходил сюда? У меня больше нет ни богатства, ни земель, ничего, кроме того, что он унес. грифона прислал мне в подарок мой муж. Неужели Роджер пошел на такой риск, только чтобы получить его?
Эти слова вывели меня из состояния темной печали, мысли заработали в другом направлении. Почему приходил Роджер? грифон в шаре, несомненно, обладал какой-то странной Силой. Роджер изучал знания Древних – Темных Древних. Я часто слышал от Ривала, что, если человек пройдет достаточно далеко по пути познания, он сможет заставлять действовать талисманы, обладающие Силой – как Темной, так и Светлой.
Я нашел талисман, когда мы были с Ривалом. Нивор говорил, что Ривал убит, но он не сказал, как это произошло. Может быть, Роджер, далеко прошедший по дороге Темных, каким-то образом выведал у Ривала о грифоне и узнал, что теперь он у моей леди? Этот хрустальный шар мог послужить причиной многих бед. В руках такого человека, как Роджер, талисман представляет для мира большую опасность.
Джойсан права: его нужно вернуть, но как? Я со вздохом поднес руку к забинтованным глазам. Смогу ли я когда-нибудь это сделать?

16
Джойсан

Я была в восточной сторожевой башне, когда к нам пришел мой лорд. В крепости не было сигнального гонга, но на верху башни мы нашли металлическую пластину, вделанную в стену. Стук рукояткой меча по ней издавал звук, похожий на звук гонга. После отъезда лорда Янтаря на башне постоянно дежурил часовой – следил, чтобы ни один человек не мог перебраться по мосту в крепость.
Заметив всадников, я сразу подняла тревогу и только потом увидела, что едут они спокойно, а рядом идет Тимон. Он дружески говорил с одним из незнакомцев.
Сначала я решила, что кто-то из наших спасся и пришел вслед за моими людьми в крепость. Однако на их камзолах были не красные, а зеленые эмблемы. Если это разведчики из какой-нибудь другой долины, то они могли бы проводить нас в Норсдейл. Идея мне не нравилась – я хотела добраться до Норсдейла со своими людьми, но там леди Ислога могла получить необходимое лечение, а остальные – обрести пристанище. Лорд Янтарь устроил нас в прекрасном месте, которое, казалось, невозможно найти в диких краях, и все же мы не могли оставаться здесь надолго.
Мне в крепости было спокойно и хорошо – впервые с тех далеких дней, когда лорд Кьярт уехал на юг и начались трудные времена.
Еще не затихли звуки гонга, а я уже бросилась вниз по лестнице, чтобы узнать, кто были эти новоприбывшие. Во двор я, однако, заставила себя выйти ровным величественным шагом – ведь я была здесь правительницей и мне надлежало сохранять достоинство.
Когда я увидела, что было изображено на камзоле того, кто возглавлял приехавших, я была потрясена. Это было изображение грифона – эмблемы моего лорда! Это были его люди. А может…
– Моя дорогая госпожа! – Один из всадников спрыгнул с коня и протянул мне руку.
Я вежливо поклонилась.
– Лорд Керован? – спросила я, хотя можно было и не спрашивать.
– Я перед тобой. – Он продолжал улыбаться.
Так это и есть мой законный муж? Конечно, он уступал в красоте Тороссу, но и не был безобразен. Слишком темные для жителя долин волосы, овальной формы лицо, сужавшееся книзу… Теперь я видела, что все слухи о нем несправедливы. Если лорд Янтарь действительно принадлежал к какому-то народу, не похожему на людей, то мой муж был самым обыкновенным человеком.
Наша первая встреча не могла пройти сердечно под столькими взглядами. Мы были совершенно чужими друг другу, хотя давно уже соединились брачными узами.
Почему у меня возникло ощущение неприязни?
Словно я не хотела, чтобы он приезжал сюда…
Керован разговаривал со мной мягко и вкрадчиво, рассказывал о том, что тоже остался без дома, что Ульмсдейл пал под ударами пришельцев. Он и его люди бежали оттуда, хотели добраться до Иткрипта, но набрели на наши следы.
– Мне говорили, что ты воюешь на юге, мой господин, – сказала я больше для поддержания разговора, чем для того, чтобы потребовать каких-либо объяснений.
– Да, я был там. Однако, когда отцу стало плохо, он послал за мной. Увы, я прибыл слишком поздно. Лорд Ульрик погиб, враги стояли у ворот, и мне сразу пришлось вступить в бой. Но нам повезло в том, что разразился ужасный шторм, уничтоживший всех ализонцев.
– Ты сказал, что крепость пала.
– Да, но не от удара неприятеля. Море и ветер уничтожили стены и башни, залили водой всю долину. Ульмспорт, – он махнул рукой, – теперь весь лежит под водой. Тот парень, что проводил нас, – продолжал он, – сказал, что вы пробираетесь в Норсдейл…
Я поведала ему о наших приключениях, о том, как я оказалась связанной с леди Ислогой кровным долгом и теперь вынуждена о ней заботиться.
Керован слушал меня очень внимательно, изредка кивая в знак согласия со всем, что я говорю.
– Вы отклонились далеко к югу от нужного направления, – сказал он наконец. – Вам очень повезло, что вы отыскали такое убежище.
– Нас привел сюда лорд Янтарь.
– Лорд Янтарь? Кто это носит такое странное имя?
Я вспыхнула:
– Имя придумала ему я, так как он не назвал своего. Он… он один из Древних.
Я заметила странную реакцию жениха на мои слова.
Керован застыл. Его лицо превратилось в неподвижную маску, под которой проносились мысли. Он был похож на лису, которая заметила что-то и замерла, прислушиваясь к звукам гона. Затем настороженность исчезла – или он умело ее скрыл.
– Один из Древних, госпожа? Но они давно ушли. Может, это обманщик? Почему ты так уверена в нем? Он сам сказал тебе об этом?
– Речи были излишни. Ты тоже все поймешь, когда увидишь его.
Я была раздражена словами Керована, а особенно его тоном. Видимо, он принимал меня за глупую девчонку, которую легко обмануть. А между тем, возглавив свой народ, я обрела уверенность в себе и могла сама принимать решения. Мне не хотелось возвращаться в прежнее бесправное положение просто женщины из долины, когда только мой господин или другой мужчина мог разобраться в любом вопросе, а затем решить, что для меня лучше. До того, как я стала женой лорда Керована, я была сама собой!
– Значит, он вернется?
– Лорд Янтарь уехал на разведку несколько дней назад, – коротко ответила я. – Да, он вернется.
– Отлично, – кивнул мой муж. – Но есть разные Древние, как наш народ узнал давным-давно, к своему сожалению. Некоторые относятся к нам по-дружески, другие не обращают на нас внимания, пока мы не посягаем на их секреты, а третьи следуют Темным Путем.
– Знаю. Однако лорд Янтарь заставляет светиться твой подарок, как он светился, когда спасал меня от врагов.
– Мой подарок?
Не ослышалась ли я? Действительно ли в его голосе прозвучало удивление?.. Я отогнала от себя подозрения. Нельзя же реагировать на любое его слово, как будто мы враги. Мы партнеры на всю жизнь. Нам теперь всегда нужно идти вместе.
Керован тоже улыбался.
– Да, конечно, мой подарок… Значит, он помогает тебе, дорогая?
– И еще как! – Моя рука легла на грудь, где покоился хрустальный грифон. – Мой господин, это действительно сокровище Древних?
Он наклонился через стол, разделяющий нас. В его глазах вспыхнула алчность, хотя на лице эмоции не отразились.
– Да! И раз оно тебе так хорошо служит, я рад вдвойне. Дай мне еще раз взглянуть на него.
Я развязала шнуровку своей куртки, потянула за цепочку, чтобы вытащить шар с грифоном. И все же что-то удерживало меня от того, чтобы снять шар и опустить в его руку, которую он положил ладонью вверх на стол.
– Он не покидает меня, как видишь, ни днем ни ночью. Можешь ли ты сказать то же самое о моем ответном подарке тебе, господин? – Я попыталась произнести этот вопрос легким тоном, как если бы горничная поддразнивала своего ухажера.
– Конечно. – Керован, однако, не сделал ни малейшей попытки показать мой портрет.
– Почему ты не выполнил мою просьбу, которую я передала вместе с подарком? – продолжала настаивать я.
Мое беспокойство почему-то росло. Пока я не заметила ничего предосудительного. Но какая-то зловещая тень пролегла между нами, и она меня тревожила. Я хотела спрятать талисман, как будто боялась его лишиться.
– Сейчас такое время, что никому доверять нельзя, – спокойно сказал Керован. Он рассматривал шар в моих руках явно с бо́льшим интересом, нежели мое лицо.
– Прощаю тебя, господин. – Я старалась говорить легкомысленным тоном, каким общаются с поклонниками глупые девушки. – А теперь мне нужно вернуться к своим обязанностям. Твои люди могут лечь отдохнуть, хотя у нас нет мягких постелей.
– Спать в безопасности – самое большее, чего можно желать. Где ты нас разместишь?
– В западной башне, – ответила я и с облегчением вздохнула – он не требовал, чтобы я, по обычаю, разделила с ним ложе. Но что это со мною? Ведь мой муж вежлив и обходителен!
Керован похвалил нашу предусмотрительность в заготовке пищи и приказал своим людям взять на себя обязанности часовых, освободив нас для работы в поле. Он не настаивал, чтобы я все время проводила в его обществе, и я за это была ему благодарна. Тем не менее я по-прежнему не могла отделаться от ощущения тревоги. Супруг был ласков со мной, говорил почтительно. Однако на душе у меня становилось все беспокойнее: я боялась того, что рано или поздно мне придется лечь с ним в постель.
Порой Керован уезжал в горы на разведку, тогда я не виделась с ним целыми днями. Порой я замечала, как он беседует с Ингильдой. Причем Керован обращался к ней так же почтительно, как ко мне или к леди Ислоге.
Я не верила, что он сам ищет встреч с Ингильдой, скорее это была ее инициатива. Она смотрела на Керована с жадностью. Мне казалось, что я все понимаю: ее муж мертв, перед ней нет иного будущего, кроме унылой жизни в монастыре. А у меня, ее злейшего недруга, есть муж, который приехал, чтобы служить мне. Ингильда вполне могла нарушить наши отношения с Керованом. Однако мне не верилось, что это жалкое создание могло бы вторгнуться в мою жизнь таким образом. Я не старалась прекратить эти беседы, они не беспокоили меня.
Как-то Керован вернулся из разведки раньше обычного. Я находилась в поле – каждая пара рук была на счету. Одному из мальчиков в ногу попала заноса. Я привела парнишку в крепость, чтобы промыть и перевязать ранку.
Слезы ребенка высохли, боль утихла, и он убежал к матери. Я убирала в сумку разложенные лекарства, когда в комнату вошел лорд Керован.
– Дорогая, дай, пожалуйста, мой подарок. Возможно, потребуется его помощь. Я немного знаком с Древним знанием. Эта вещь обладает Силой и при умелом использовании превратится в смертельное оружие. Если получится, то наш путь в Норсдейл будет легкой прогулкой.
Моя рука легла на грудь. Очень не хотелось выполнять такую просьбу, однако отговорку я придумать не могла. Я неохотно достала шар, но долго держала его в руке. Керован улыбнулся мне, словно желая подбодрить упрямого ребенка.
Наконец со вздохом я отдала ему талисман. И в этот момент услышала голос:
– Счастье этому дому!
Я не видела того, кто говорит, но сразу бросилась во двор.
– Лорд Янтарь! – Странные чувства пробудились во мне при звуках этого голоса. Все страхи и тревоги, не отпускавшие столько времени, исчезли. Сама безопасность стояла передо мной на ногах с копытами и смотрела на меня золотыми глазами. – Ты пришел! – Я протянула к нему руки, но он не был человеком, и я не осмелилась завершить свой жест.
– Кто там, моя дорогая? – Голос Керована нарушил чудесное ощущение свободы и покоя.
– Лорд Янтарь, приехал мой господин. Он узнал о наших бедах и поспешил на помощь.
В отчаянии я отступила назад, как будто лишилась чего-то бесконечно дорогого. Я не смотрела на мужа, я видела только золотые глаза.
– Господин, это мой муж, Керован, наследник Ульмсдейла.
– Керован? – повторил он. А затем добавил, произнося слова так, словно всаживал в кого-то меч: – Это ложь!
Рука Керована поднялась. Шар, зажатый в ней, вспыхнул, и луч света ударил в глаза лорда Янтаря.
Тот, пошатнувшись, сделал шаг назад. На кисти его руки я увидела другую вспышку, и голубой туман пеленой окутал моего друга.
Я вскрикнула и бросилась на Керована, стараясь вырвать талисман. Но он отшвырнул меня, и в его лице я увидела то, что превратило мое беспокойство в ужас.
Керован крепко схватил меня и поволок к двери.
Лорд Янтарь, прикрыв глаза рукой, стоял на коленях и вертел головой так, будто хотел по слуху обнаружить, где мы. Он ослеп!
Я билась в руках Керована, стараясь вырваться. Я била Керована, извиваясь в его хватке.
– Нет! Отпусти меня!
Лорд Янтарь, пошатываясь, направился к нам. Кованый сапог Керована с силой наступил на руку Древнего. Но лорд Янтарь другой рукой схватил Керована повыше коленей и повалил на пол.
– Джойсан, беги! – крикнул он.
Я была свободна…
– Нет! – Я рывком достала нож, нож Торосса, и бросилась на борющихся мужчин, схватила Керована за волосы и, запрокинув ему голову, приложила лезвие к горлу. – Лежи спокойно, – приказала я. Он понял, что я готова на все, и повиновался. Не сводя с него глаз, я промолвила: – Господин Янтарь, я держу нож у его горла. Можешь отпустить…
Он поверил мне и откатился в сторону.
– Ты сказал, – продолжала я, – что это не лорд Керован. Почему?
Мой заступник поднялся на ноги, закрывая глаза рукой.
– Керован мертв, госпожа. Попал в западню, устроенную Роджером близ крепости Ульрика, отца Керована. Роджер обладает Силой Древних, тех, что шли Темными Путями.
О, теперь мне многое стало ясно!
– Мертв? И этот наглец осмелился присвоить имя моего мужа, чтобы обмануть меня?!
Теперь заговорил Роджер:
– Открой ей свое имя…
Лорд Янтарь ответил ему:
– Ты сам знаешь, что мы не называем своих имен людям.
– Людям?..
– Лорд Керован! Что ты…
Один из его воинов стоял в дверях.
Я отпрянула от Роджера и быстро заговорила:
– Лорду Керовану ничего не нужно. А что касается этого, забирайте его и уходите!
Вошел второй воин и прицелился из лука в лорда Янтаря.
– Схватить ее, господин? – спросил первый.
Роджер отошел от меня:
– Пусть остается здесь. Теперь она мне не нужна.
– А что с этим, господин? Прикончить?
– Нет. Предоставим его судьбе. – Я думала, что он прикажет расправиться с лордом Янтарем, если, конечно, Древнего вообще можно убить. – Мы уезжаем, – добавил он. – Я получил, что хотел. – Он спрятал шар с грифоном в карман камзола.
Это побудило меня к действию.
– Нет! Нет! – Я бросилась к нему. – Отдай талисман!
Он ударил меня по голове, сильная боль пронзила меня, и я погрузилась во тьму.
Я очнулась, лежа на своей постели. В комнате царил полумрак. Рядом сидел лорд Янтарь. Повязка закрывала его глаза.
– Господин…
– Джойсан!
– Он взял… он увез подарок моего мужа… шар с грифоном! – Страшное воспоминание выплыло из черноты памяти.
Лорд Янтарь нежно привлек меня к себе, и я заплакала, как не плакала с тех пор, как на нашу землю обрушились горе и несчастье. Я всхлипывала и бормотала:
– Ты сказал правду? Это не Керован?
– Правду. Керован погиб в западне возле Ульмскипа. Роджер был женихом сестры Керована.
– И я никогда не увижу своего суженого… – с грустью промолвила я. – Но его подарок!.. – Гнев придал мне силы. – Клянусь Девятью Словами Мин, руки подлеца не осквернят сокровище! Ведь он использовал талисман как оружие. Господин, Роджер сжег им твои глаза! Только твоя Сила спасла тебя. Браслет. – Я положила свои пальцы на его руку чуть повыше браслета. – Господин, говорят, что твой народ весьма искусен в медицине. Если у тебя самого нет такого таланта, может, отвести тебя к Древним? Ведь ты из-за меня получил это ужасное увечье. У меня перед тобой кровный долг…
Он сразу отверг мое предложение.
– Нет. Между мной и Роджером всегда существовала вражда. Где бы мы ни встретились, он все равно попытался бы убить меня.
– Я немного умею врачевать. И Налда тоже. – Но я понимала, как мало мы смыслим, и страх закрался ко мне в душу. – Зрение вернется к тебе!.. О, мой господин! Зачем он приходил? У меня больше нет ни богатства, ни земель. Ничего, кроме того, что он забрал. Тебе известно что-нибудь об этом грифоне? Его прислал мне в подарок мой муж. Неужели Роджер пошел на такой риск, только чтобы забрать талисман?
– Это не сокровище Ульмсдейла, Керован сам нашел его. Однако хрустальный шар несет в себе Силу, а у Роджера достаточно знаний, чтобы его использовать. Оставить талисман в руках подлеца, значит…
Я поняла, что он имеет в виду, еще до того, как лорд Янтарь облек свои мысли в слова. Оставить такое оружие в руках Темных просто нельзя.
– Господин, что нам делать, как вернуть талисман? – вырвалось у меня. Я доверилась этому человеку (человеку ли?) целиком, без оглядки.
– Возможно, – тихо произнес он, – Рудо и Ангарл сумеют проследить путь похитителей. Но мы не можем пуститься в погоню, пока…
Снова я поняла его мысли. Он, должно быть, надеялся, что зрение вернется к нему. Или хотел использовать свою Силу для излечения. В нашем путешествии он будет командовать, а не подчиняться. Да, это не только моя битва, но и его. Хотя грифон попал в руки Роджера по моей глупости.
У меня ужасно разболелась голова, и Налда принесла мне настой трав. Я подозревала, что это заставит меня уснуть, и хотела отказаться, но лорд Янтарь присоединился к уговорам Налды, и я не смогла противиться.
Затем Налда сказала, что приготовила специальную мазь для глаз, и лорд Янтарь позволил ей наложить повязку, хотя вряд ли поверил в целительные свойства этой мази.
Я уже засыпала, когда ко мне пришла Ингильда:
– Значит, твой лорд мертв, Джойсан.
Я уловила удовлетворение в ее голосе.
– Да, мертв.
Я ничего не чувствовала. В течение восьми лет Керован был для меня только именем. Как можно горевать по звуку? Зато я ощущала жгучую ненависть к обманщику. А мой лорд… Да, он умер. Но он никогда и не жил для меня.
– Ты не плачешь!
– Как я могу плакать по тому, кого никогда не знала? – спросила я.
Если бы я жила в Иткрипте, я бы, конечно, выполнила все формальные церемонии траура, как требовали традиции. Мне было жаль, что из-за предательства погиб хороший человек. Но и все.
Ингильда достала из кармана какой-то мешочек, судя по аромату трав – букет, который кладут под подушку тем, у кого болит голова.
– Это мешочек моей матери. Сегодня он ей не нужен, – грубовато сказала Ингильда, похоже уверенная, что я откажусь.
Я даже не слишком изумилась. Теперь мы были в одинаковом положении, и Ингильда больше не считала меня счастливицей. Я поблагодарила ее и позволила положить мешочек под подушку.
Запах трав сделал свое дело. Вскоре я уже не могла держать глаза открытыми. Помню еще, как Ингильда пошла к двери, а затем… я, наверное, провалилась в сон.

17
Керован

– Налда? – спросил я и повернул голову, хотя ничего не мог видеть.
– Да, господин, – ответила она.
Я немногословно поблагодарил ее за заботы. Она старалась не относиться ко мне как к беспомощному калеке. Напротив, вселяла в меня уверенность в успех лечения.
– Госпожа Джойсан?
– Спит, мой господин. Тяжелых повреждений нет. Удар был сильным, но кости целы, так что ничего страшного.
– Люди уже приехали?
– Когда они появятся, то сразу придут к тебе. Поешь немного, надо сохранять силы. Открой рот…
Она кормила меня с ложечки, как ребенка. Во мне зрел гнев: я нахожусь в таком беспомощном состоянии, что ничего не могу сделать сам, без няньки!
Налда отвела меня к постели, я лег, но сон не шел. Я был напряжен, словно ждал, что меня вот-вот призовут к оружию, хотя отдавал себе отчет, что, вероятно, мне уже никогда не суждено принять бой.
Я думал о Джойсан, о ее стремлении вернуть хрустальный шар. Она права, талисман нужно забрать во что бы то ни стало. Роджер не погиб во время бури. Может, спаслись и остальные? Хлаймер, леди Тефана, Лисана…
Я поднял руку, пощупал повязку – еще влажная. Бесполезная тряпица.
Роджер… О грифоне он мог узнать только от Ривала или от Яго. Узнать, что я послал его Джойсан. Зачем ему нужен талисман?
Я так мало знал о Древних, когда знания были так необходимы.
Моя рука лежала на лбу, тыльной стороной кисти к повязке. Сколько времени прошло так, я не знал, но вдруг я почувствовал: что-то изменилось.
Браслет! Джойсан сказала, что он отразил луч хрустального шара. А значит… Я вскочил, сорвал повязку. Может, инстинкт, а может, затерянная память руководила мною, когда я поднес браслет сначала к левому глазу, затем к правому, прижимая его к смеженным векам.
Я опустил руку и открыл глаза.
Темнота! Я чуть не закричал от отчаяния. А потом… Свет! Совсем слабый, но свет! И тут я понял, что нахожусь в темной комнате и вижу свет, еле пробивающийся сквозь щель под дверью. Я быстро вышел на улицу.
Ночь. Да, обыкновенная ночь. И нисколько не темнее, чем всегда.
Затем я поднял голову. Звезды! Звезды сверкали так ярко, так ободряюще…
Джойсан! Мне хотелось поделиться с ней радостью.
Дверь ее комнаты была закрыта. Налда сказала, что дала Джойсан снотворное и теперь она будет спать до утра. Но даже если я и не мог сообщить ей о чуде, то должен хотя бы взглянуть на дорогое мне лицо. Из-за двери пробивался слабый свет. Должно быть, они оставили ей лампу.
Поэтому я вошел, желая сообщить ей о своих новостях, но все же шел тихо, стараясь контролировать даже свое дыхание, чтобы не нарушить ее покой. Только на ее кровати никого не было! Легкий плащ, который служил ей одеялом, был отброшен в сторону; ложе из листьев и травы было пусто.
В углублении на подушке что-то темнело. Я наклонился и увидел мешочек, набитый травами, от которого исходил сильный запах. Среди травы прощупывалось что-то твердое.
Я ахнул, и мешочек упал на пол. Вокруг моего браслета появилось голубое сияние, как будто туман окутал его. Объяснения не требовалось. Рядом Темное Зло!
Я подцепил мешочек кончиком кинжала и бросил его на каменный стол, поближе к свету. Затем распорол его и выпотрошил, обнаружив предмет размером с монету – черный, пронизанный красными жилками… Впрочем, нет, не жилками. Красные линии образовывали рунический узор, такой же сложный, как и на моем браслете.
Эта вещь обладала Темной Силой. Любой прикоснувшийся к ней…
Как Зло попало в комнату Джойсан? Меня охватил страх. Я позвал Налду, мой голос громким эхом прокатился по дому. Я снова крикнул и услышал ответ:
– Господин! – В дверях стояла Налда. – Что…
Я указал на постель:
– Где госпожа?
Налда вскрикнула, бросилась вперед. На ее лице отразилось изумление.
– Где она может быть, господин? Джойсан спала, я дала ей снотворное. Могу поклясться тремя клятвами Гунноры, что она не должна была проснуться до утра…
– Ты оставляла это в постели? – Стараясь не обнаружить свой страх, я кончиком кинжала показал на распоротый мешочек и его содержимое.
Она наклонилась, принюхалась:
– Господин, такие травы мы собрали для леди Ислоги, когда ей было плохо и следовало удержать ее в постели. Просто целебные травы, клянусь!
– Ты положила сюда и это? – Кончиком кинжала я указал на дьявольский предмет.
Налда снова наклонилась, вгляделась. Когда ее глаза встретились с моими, она выглядела пораженной.
– Господин, в этой вещи таится Зло… – Затем на ее лице выразилось изумление. – Господин, твои глаза… Ты прозрел?
Я отмахнулся от нее. Только что меня переполняла неописуемая радость, теперь же сердцем овладела страшная тревога за судьбу Джойсан. Неужели она стала пленницей Темных Сил?
– Да, – коротко ответил я. – Госпожа спала рядом с этим, и теперь она исчезла. Не знаю, что с ней произошло, но мы должны найти ее. И как можно быстрее!
Поднятые по тревоге люди обыскали всю крепость сверху донизу. Так как мост был на ночь разведен, то добраться до берега Джойсан не могла. Но и в крепости прятаться было негде – мы обыскали все.
Озеро! Я стоял на мосту, глядя в воду, от которой отражался свет факела. Роджер – только он мог совершить это. А раз его здесь не было, когда Джойсан укладывали спать, значит ему кто-то помогал. И этого человека нужно найти и узнать от него всю правду.
Я собрал во дворе всех – мужчин, женщин, детей – и положил на камень перед собой дьявольский предмет – оружие, нацеленное на мою леди. Гнев почти схлынул, теперь я был хладнокровен и полностью владел собой. Но внутри я горел жаждой мести – кровавой мести тем, кто похитил Джойсан. Страшной мести, какой еще не видели долины. Я больше не чувствовал в себе жара первого гнева. Ибо по моим костям пробежал холод и мой разум сосредоточился только на одном: за Джойсан придется заплатить ценой такой крови, какой эти долины никогда не видели.
– Произошло предательство, и леди была похищена. – Я говорил медленно, так, чтобы дошло до каждого, даже самого маленького. – Пока она спала, кто-то подложил ей это в постель. Теперь ее нет; возможно, она мертва. – Я вспоминал все, что узнал когда-то от Ривала. – Тот, кто касался вещи, связанной со Злом, наложил на себя пятно, которое ничем нельзя смыть. Поэтому каждый из вас сейчас вытянет руки и…
Послышался шум среди женщин. Налда схватила стоявшую рядом с ней девушку, та визжала и старалась вырваться.
Леди Ингильда. Следовало ожидать.
Я заговорил с Налдой:
– Веди ее. Тебе нужна помощь?
– Нет, конечно. – Сильная женщина легко выволокла Ингильду вперед.
Я заговорил с остальными:
– Заклинаю вас, не касайтесь этой вещи!
Люди не ушли со двора, однако никто не последовал за мной и Налдой. Мы удалились в комнату Джойсан.
Я вставил факел в стенное отверстие, чтобы было светлее. Налда заломила руки Ингильды за спину. Думаю, редкий мужчина смог бы вырваться.
Схватив пленницу за подбородок, я принудил ее смотреть мне в глаза.
– Зачем?
Она завыла, как безумная.
– Кто научил тебя? Роджер?
Она снова завыла, и тут Налда весьма невежливо с ней обошлась.
– Говори! – прошипела она в ухо Ингильде.
Девушка громко сглотнула.
– Ее господин… Он сказал, что она должна прийти к нему… Это приведет ее…
Я поверил ей – только Роджер был способен на подобное коварство. Хотя вряд ли Ингильда действовала из добрых побуждений.
– Приведет ее к смерти, – тихо закончил я. – Ты стоишь там с ее кровью на руках, Ингильда, это так же верно, как если бы ты убила ее своим ножом!
– Нет! – закричала Ингильда. – Она не мертва, не мертва! Она ушла…
– В озеро, – угрюмо закончил я за нее.
– Да, но она поплыла, я видела, правда!
Снова я поверил ей, и лед треснул в моей душе. Если Джойсан добралась до берега, если она под действием заклинания… есть еще шанс спасти ее.
– Плыть нужно очень долго.
– Она выбралась на берег. Я видела! – Ингильда закричала в безумном ужасе, словно то, что она прочла на моем лице, чуть не лишило ее рассудка.
Я повернулся к двери:
– Инсфар, Ангарл! – Я вызвал этих двоих, потому что они были хорошими следопытами. – Идите на берег и ищите следы того, кто выбрался из воды.
Они тотчас ушли.
– Вот и все, – обратился я к Налде. – Если Джойсан околдована…
– Она околдована, – простонала Налда. – Господин, верни ее, спаси!
– Я сделаю все, что в моих силах, – сказал я так, как будто произносил клятву перед своим родом. – Я последую за ней, а вы останетесь здесь. В крепости вы будете в безопасности, по крайней мере некоторое время.
– Господин, не думай о нас. Думай только о нашей госпоже. С нами ничего не случится. А что делать с… этой? – Налда указала на Ингильду, которая громко всхлипывала.
Я пожал плечами. После допроса я потерял к ней интерес.
– Присматривайте за ней. Ингильда связалась с Темными Силами и служит им. Зло может снова прийти через нее.
– Мы глаз с нее не спустим! – Голос Налды прозвучал так, что Ингильда вздрогнула.
Я вышел во двор, подцепил дьявольскую монету кончиком кинжала и выкинул в воду у разрушенного моста. Я боялся закапывать ее в землю: неизвестно, что она могла еще натворить.
Утром я взял запасы провизии и тронулся в путь. Ингильда не соврала – пловец вылез на берег, цепляясь за тростник, и пошел дальше, оставляя хорошо заметный след. Отсюда я начал поиски. Какое тут замешано колдовство, не знаю, но все, несомненно, произошло против воли Джойсан.
Я проследил за ней до края долины. Там Джойсан поджидали всадники: Роджер и его оруженосцы.
Их было четверо, и, возможно, с таким оружием, какого я не мог себе представить. Леди, вероятно, была крепко околдована, так что я никак не смог бы освободить ее. Я мог только следовать за ними, надеясь, что судьба даст мне шанс, и готовый помочь судьбе, когда это произойдет.
Следы вели на северо-запад. Роджер наверняка хотел вернуться в свою крепость. Он приехал в Ульмсдейл, чтобы получить власть. Возможно, теперь, с грифоном, у него это получится.
Они редко останавливались и, несмотря на все мои усилия, все время шли впереди. На второй день я обнаружил следы, которые сказали мне, что их отряд пополнился еще тремя всадниками. Также у них были запасные лошади, чтобы они могли сменить своих, когда те устанут. А у меня была только Хику, которая уже выдохлась. Тем не менее эта грубошерстная пони никогда не подводила меня, и я подумал, что лошадка, данная мне Нивором, может оказаться чем-то бо́льшим, чем кажется на первый взгляд. На третий день начались леса, где я провел детство и юность.
Те, кого я преследовал, могли направляться только в одно место – в Пустыню. Конечно! Они ведь занимались Темным колдовством. Но зачем им Джойсан? Причинить мне горе? Вряд ли. Для Роджера я уже был не опасен, он вывел меня из игры, когда завладел грифоном.
Я ехал и размышлял, строя все новые и новые предположения, и никак не мог нащупать верное.
На пятое утро я добрался до границы с Пустыней, совсем недалеко от того места, где начиналась дорога, ведущая к голой скале. Следы шли именно в том направлении!
Опять я ехал по древним плитам дороги. Я уже был здесь, но словно в незапамятные времена! И даже вовсе не я, а какой-то другой Керован… Как мне хотелось сейчас, чтобы Ривал был рядом!.. Увы, я одинок, а мои враги наверняка знают больше, чем Ривал.
На окружающих каменных утесах были вырезаны рунические знаки, напоминавшие письмена на моем браслете, и порой меня охватывало странное чувство, будто я вот-вот их прочту. Увы, они оставались такими же непонятными, как и раньше.
Как и прежде, я чувствовал, что меня кто-то преследует, кто-то шпионит за мной. Хотя само по себе это, возможно, и не было опасным, другое дело, чему оно могло бы послужить. Я снова достиг того места, где был изображен загадочный лик. И перед ним я увидел следы тех, за кем гнался.
На камне перед ликом стоял сосуд, возле него – две кадильницы. В сосуде еще сохранилась маслянистая жидкость, а кадильницы совсем недавно горели.
Все вещи были сделаны из черного камня или неизвестного мне металла. Я не стал трогать руками загадочные предметы неведомого культа – вокруг браслета на моем запястье появилось предупреждающее голубое сияние. Но не мог я и оставить все это как есть. Нашел большой камень и разбил сосуд и кадильницы. По ущелью пронесся пронзительный звук. Можно было подумать, что вещи живые.
Когда я добрался до звезды, которая привела в восторг Ривала, то не заметил никаких следов поклонения. Напротив, увидел, что всадники старались проехать по самой обочине дороги, как можно дальше от звезды. Они, вероятно, очень боялись ее. Я остановился, чтобы рассмотреть звезду, однако так и не понял, что в ней внушило ужас Роджеру и его товарищам.
Впереди высилась каменная стена. Мое путешествие подходило к концу, а план еще не созрел. Оставалось только гордо двинуться навстречу неизбежному. Поэтому я спешился и сказал лошади:
– Хику, дружище, ты хорошо служила мне. Теперь можешь возвращаться к хозяину.
Пальцы нащупали браслет. Я не умел пользоваться Силой, однако, положив руку на браслет и глядя на звезду, я старался узнать, как противостоять Темным Силам. Ривал говорил, что если произнести имя, то оно освободит некие Силы. Но я не знал никаких имен. Я был всего лишь человек со смешанной кровью…
И тут я помимо собственной воли что-то громко произнес. Мой голос гулко прокатился между утесами.
Я положил руку на звезду и начал молиться, но не вслух. Если здесь заключена какая-то Сила, пусть она перейдет в меня. Мне нужно иметь Силу, чтобы освободить свою госпожу, чтобы убить Роджера, который хочет завладеть страной и погрузить ее в пучину Зла. Пусть… Сила… наполнит… меня…
Во мне вдруг что-то шевельнулось – медленно, с трудом, как будто открылась давно запертая дверь.
И из этой двери подул ветер. Он принес запутанный клубок смутных воспоминаний. Воспоминания вихрились, и я выхватывал из памяти странные лица, незнакомые места, загадочные строения… Я все пытался вспомнить, кто же я и зачем стою здесь, своей волей, как солнцем, пытаясь рассеять Тьму.
И я узнал! Тени исчезли, оставив знание. Неведомо, смогу ли я победить тех, за кем гонюсь, все выяснится в последнем сражении. Время пришло.
Я быстро зашагал вперед и вскоре услышал то ли заунывное пение, то ли речитатив. Звуки накатывались на меня, будто морские волны на берег. Я повернул и увидел своих врагов.
Однако они были так заняты, что не заметили меня.
На земле была нарисована звезда, вписанная в круг. Круг был начертан кровью, а в стороне лежал мертвый воин. Поза его говорила о том, что он весьма неохотно расстался со своей кровью.
От лучей звезды к небу поднимались столбы маслянистого черного дыма. У каждого луча стоял человек. Четверо смотрели внутрь круга, а пятый невидящими глазами уставился в стену.
Хлаймер, Роджер, Лисана, госпожа Тефана и, лицом к стене, Джойсан. Четверо пели, а моя госпожа стояла, как пленница, только что прошедшая через ужасные кошмары. Ее руки были прижаты к груди, пальцы стискивали талисман с грифоном.
Я все понял без слов. Они стояли перед дверью, а в руках Джойсан был ключ. Только она могла открыть эту дверь, именно для этого ее сюда привели.
Что же за дверью? Кто знает!.. Но нельзя позволить им открыть ее!
Враги все еще не видели меня, так как вне этого кровавого круга для них ничего не существовало. Вскоре я различил возле дымящейся звезды какие-то тени. Время от времени чья-нибудь отвратительная морда нюхала кровь или ставила в нее лапу. Свежая кровь вызвала к жизни эти остатки Зла, но прошедшие века превратили их в жалкие тени. Я не чувствовал страха.
Некоторые призраки заметили меня и пошли навстречу. Глаза их сверкали дьявольским пламенем.
Бессознательно я взмахнул рукой, и тени отпрянули, не спуская глаз с браслета. Я приблизился к кровавому кругу. Мне было не по себе от мерзкого запаха, но держался я твердо.
Я стал произносить их имена – медленно, громко, отчетливо. И мои слова прорезали то заклинание, которое они пели.
– Тефана, Роджер, Лисана, Хлаймер…
Я произносил имена и поворачивался к каждому по отдельности. Смутная картина колыхнулась у меня в памяти. Да, конечно! Я уже видел все это – в другом времени и пространстве.
Все четверо взглянули на меня, словно только что проснувшись; глаза их уже не были устремлены на спину Джойсан. Черный гнев вспыхнул на лицах Роджера, Лисаны и Хлаймера. Только леди Тефана улыбнулась:
– Привет, Керован. Наконец ты доказал, что в тебе моя кровь.
Никогда еще при мне не говорила она так мягко и нежно – видно, хотела обмануть меня, напомнить о наших родственных узах. Неужели она считает меня идиотом?
Вновь шевельнулось воспоминание, и я ничего не ответил. Поднял руку, и из браслета вырвался луч голубого света, который коснулся затылка Джойсан.
Я увидел, как она покачнулась, услышал ее жалобный крик. Теперь леди стояла спиной к стене, глядя на меня поверх кровавого круга. Глаза Джойсан уже не были пустыми и мертвыми. В них снова заблестели ум и жизнь.
Раздался звериный рев Хлаймера. Он, казалось, был готов вцепиться мне в горло, но леди Тефана остановила его. Она делала руками странные движения, как будто сплетала что-то между нами. Однако смотреть мне было некогда. Роджер вдруг подбежал к Джойсан и закрылся девушкой, словно щитом.
– Игра все еще наша, Керован, и она закончится смертью! – воскликнул он.
Мы смотрели друг на друга, стоя по разные стороны кровавого круга.
– Да, смертью, только не моей, а твоей, Роджер.
Я изобразил в воздухе звезду. Она вспыхнула зелено-голубым светом и медленно подплыла к Роджеру. Его лицо сразу осунулось, постарело. И все же Роджер не потерял веры в себя. Он отпустил Джойсан и шагнул вперед со словами:
– Пусть будет так!
– Нет! – крикнула госпожа Тефана, подняв глаза от того невидимого, что она сплетала. – Нет необходимости.
– Необходимость есть, – отчеканил Роджер. – Он оказался гораздо сильнее, чем мы считали. С ним нужно покончить, иначе он покончит с нами. Оставь эти мелкие заклинания. Дай мне свою Силу.
Я впервые увидел неуверенность на лице Тефаны. Она взглянула на меня, а затем быстро отвернулась, как будто ей было невыносимо смотреть на меня.
– Скажи мне, – настаивал Роджер, – ты согласна со мной? Этих двоих, – он указал на Хлаймера и Лисану, – теперь можно в расчет не брать.
– Я… – начала она, но затем заколебалась. Но наконец дала согласие, которого он ждал от нее: – Я поддерживаю тебя, Роджер.
И я подумал – да будет так. Из этой битвы кому-то живым не выйти, но я и не цеплялся за жизнь.

18
Джойсан

Я видела кошмарный сон, но не могла проснуться. Для меня не было спасения, ибо в этом сне я повиновалась чужому приказу, не имея собственной воли. Тот, кто отдал приказ, был Роджером. Услышав неодолимый зов, я вышла из крепости, бросилась в озеро, переплыла его, выбралась на берег. Затем долго шла неведомо куда по густым лесам и пустым полям, пока не встретилась с Роджером, который посадил меня на лошадь впереди себя и помчался куда-то вдаль.
Многое я не могу припомнить. Мне в руки вкладывали еду, и я ела, хотя не чувствовала вкуса. Пила воду, но не ощущала ни жажды, ни отвращения к воде. Вскоре к нашему отряду присоединились какие-то люди, но для меня они были только смутными тенями.
Затем мы ехали, ехали долго – как во сне. Наконец путешествие подошло к концу.
Я не хочу вспоминать эту часть сна!.. Подарок моего мужа снова оказался у меня в руках, и… что-то заставляло меня стоять у стены и ждать приказа… Что же я делала… почему?..
Передо мной высилась каменная стена, а сзади наплывало монотонное пение; звуки хлестали меня, как кнутом. Я хотела бежать, однако не могла пошевелиться.
А затем…
Боль пронзила голову, огонь вспыхнул в мозгу, стремясь выжечь оттуда все мысли. И в этом очистительном пламени сгорело все, что держало меня в плену чужой воли. Я повернулась.
– Господин Янтарь!
Не такой, каким я оставила его в последний раз, не слепец с завязанными глазами, а воин, готовый к бою, хотя меч его был в ножнах. Я понимала: он готов к какой-то другой битве.
Здесь были еще четверо – и нарисованная на земле звезда. Я стояла на луче, который был направлен к стене. А те, другие, справа и слева от меня, – на остальных лучах.
Один из них был Роджер, затем две женщины и четвертый, которого я совсем не знала. Роджер двинулся по направлению к лорду Янтарю, но женщина остановила его взмахом руки. Роджер прыгнул и схватил меня, укрылся за мной, как за щитом.
– Игра все еще наша, Керован, – сказал он, – и она закончится смертью.
Керован? Что он имеет в виду? Мой господин мертв!
Лорд Янтарь, именно лорд Янтарь ответил ему:
– Да, смертью, но твоей, а не моей, Роджер. – Он поднял руку. Вспыхнула бледно-зеленая звезда, поплыла к Роджеру и остановилась возле него.
Роджер отпустил меня, шагнул вперед и сказал:
– Пусть будет так!
– Нет! – крикнула женщина справа от меня. – Нет необходимости! Он…
Роджер прервал ее:
– Необходимость есть. Он гораздо сильнее, чем мы считали. С ним нужно покончить, иначе он покончит с нами. Оставь эти мелкие заклинания. Дай мне свою Силу. – Женщина бросила быстрый взгляд на лорда Янтаря, затем отвернулась. Ее губы сжались, она сразу как будто стала старше. – Решай, – продолжал Роджер, – Ты со мной сейчас? Этих двоих, – он указал на мужчину и девушку, – можно в расчет не брать, они бесполезны. Решай же, иначе будет поздно.
Я видела, как неизвестная прикусила губу. Впрочем, после недолгого колебания она дала согласие:
– Я с тобой, Роджер.
– Керован, – произнес Роджер, обращаясь к тому, кого я считала одним из Древних.
И сразу все слухи о нем всплыли в моей памяти. Говорили, что он проклят, что у него нечистая кровь, что даже мать отказалась от него… Его собственная мать! Может, это она и есть?
Я взглянула на лорда Янтаря и узнала правду, сразу несколько правд. Но сейчас было не время спрашивать, требовать объяснений. Он стоял перед своими смертельными врагами. Их было четверо против одного!
Я быстро огляделась. Оружия у меня не было, даже ножа. Камень… голые руки, в конце концов, если потребуется… Но это была не та битва, в которой я могла бы победить. Это был вопрос Силы – Силы, которую госпожа Мэт высвободила в свой смертный час. У меня же не было такого Дара.
Я сжала кулак. Цепочка, обмотанная вокруг пальцев, врезалась мне в ладонь. грифон… у меня есть грифон! Я вспомнила, как его использовал Роджер. Может, и лорд Янтарь способен на это? Если я брошу ему шар… Но между нами стоит Роджер. Ему достаточно обернуться, чтобы отнять у меня талисман.
Я крепко сжала грифона в ладонях и поклялась себе, что Роджер не получит его.
Мой лорд… Керован? Я не знала, где правда. Неужели лорд Янтарь солгал мне? Сердце мое говорило, что солгал он из добрых побуждений. Древний ли, человек ли – теперь я знала, что мы с ним связаны более крепкими узами, чем связывает помолвка или даже женитьба, церемония Чаши и Пламени.
Значит, я должна встать рядом с ним. Но как…
Я почти вскрикнула от боли… Руки!.. Из-под сжатых пальцев пробивалось яркое сияние. грифон ожил, он становился все горячее и горячее. Могу ли я использовать его, как Роджер, – извергать пламя? Я не могла даже удержать его в руках. Боль была нестерпимой.
А если держать талисман за цепочку? Я немного ослабила ее, и шар повис в воздухе. Сияние было таким, как если бы все лампы, которые когда-то горели в разрушенном зале Иткрипта, были собраны в одну!
– Посмотри на нее! – Девушка слева прыгнула на меня, намереваясь схватить хрустального грифона.
Но я размахнулась и хлестнула ее цепью. Она скорчилась, закрыв лицо руками, и с воем упала на землю.
Я научилась им пользоваться!.. Я приготовилась к дальнейшим действиям, но тут женщина справа бросила к моим ногам маленький черный шарик, из которого выползла блестящая черная змея. Змея обвилась вокруг моих коленей и держала меня так крепко, словно ее кольца были сделаны из стали.
И тогда я в отчаянии взглянула на моего лорда.
Роджер вытянул вперед обе руки; с одной стороны его подхватил второй мужчина, с другой – женщина. Теперь они втроем стояли против Керована. Женщина извлекла из ножен черный жезл, по всей длине которого извивались красные прожилки, и начала петь, обрисовывая концом жезла силуэт моего лорда. От головы к ногам и обратно.
Я видела, что Керован дрожит, шатается, как будто на него обрушился град ударов. Он вытянул перед собой руку, двигая ею так, чтобы браслет все время встречал кончик жезла. Но было ясно, что ему очень трудно. Я изо всех сил старалась вырваться, достать шаром до врагов, обладателей Темной Силы.
– Пусть он исчезнет, я хочу этого, – пела женщина. – Я сотворила его и хочу, чтобы он исчез!
Керован начал таять в воздухе, становился почти прозрачным. Налетел, закружил ветер, готовясь унести его бестелесную субстанцию.
Я боялась выпустить грифона из рук, но это нужно было прекратить – пение, ветер, жезл, который своими движениями стирал моего лорда, вычеркивал его из жизни! Он уже уподобился тени, но и жезл стал двигаться медленнее. Женщина устала?
Я посмотрела на Роджера. Его глаза были закрыты, на лице лежало выражение такой глубокой отрешенности, что я поняла: его воля поддерживает женщину. Может, надо выпустить сейчас грифона?
Надеясь, что поступаю правильно, я швырнула талисман в Роджера. Шар ударил ему в плечо, покатился и замер внутри круга. Но рука Роджера, которой он держал женщину, бессильно повисла вдоль тела. Он упал на колени и увлек за собой второго мужчину, который свалился на землю и больше не двигался. А по телу Роджера, распространяясь от места удара, поползли голубые линии, словно язычки пламени. Роджер корчился, стараясь выдернуть руку из руки лежащего мужчины, однако не мог высвободить ее из окостеневших пальцев.
Линии огня поползли уже по его руке и перекинулись на тело мужчины. Теперь Роджер не старался вырваться. Он ждал, когда пламя перейдет на лежащего, который начал ворочаться и стонать.
Пока Роджер боролся, женщина стояла одна, ее жезл потихоньку тянуло вниз. Ветер утих, мой лорд уже не был тенью. Он пристально и без страха смотрел на женщину, не заботясь даже о том, чтобы прикрываться браслетом. Монотонное пение перекрывали его громкие слова.
– Наконец ты узнала, кто я, Тефана. Я… – Он произнес какой-то звук, очевидно имя, мне совершенно незнакомое.
Женщина выпрямилась. Гнев исказил ее лицо жуткой гримасой.
– Нет!
– Да, да и да! Я проснулся… после долгого сна!
Она размахнулась жезлом, желая метнуть его, как копье. И метнула, целясь Керовану в сердце.
Но хотя лорд стоял совсем близко, жезл пролетел мимо и, ударившись о камни, разлетелся со звоном на мелкие кусочки.
Женщина зажала уши руками, не в силах вынести этот пронзительный звук. Поднялся Роджер. Одна его рука беспомощно повисла, другой он поддержал женщину и дал ей возможность опереться на свое плечо. Его лицо было совсем белым, но по глазам я поняла, что воля его не сломлена, что ненависть жива и стала еще сильней.
На лице Роджера, застывшем, как маска, двигались только губы.
– Борись! У тебя есть Сила! Неужели ты хочешь, чтобы тот, кого ты породила, взял верх над нами?
Лорд Янтарь расхохотался – свободным, бесстрашным смехом.
– Ах, Роджер, ты стремишься к тому, о чем сам не ведаешь! Если бы ты знал больше, то не осмелился бы даже мечтать об этом. Ты все еще ничего не понял? Хочешь получить то, чего не достоин?
Каждое слово было как удар хлыста. На губах Роджера появилась пена. Потом он заговорил.
Однако в моей голове зазвенело, и я не слышала его слов. Я упала на землю, как будто чья-то могущественная рука прижала меня к ней. Над головой Роджера вырос столб черного пламени – не красного, как у настоящего огня, а черного! Верхний язык пламени начал клониться к лорду Янтарю. Но тот стоял на месте. Он даже не поднял глаз, словно это совсем не беспокоило его.
Я пыталась крикнуть, предупредить… Увы, я совсем ничего не слышала, даже собственных слов.
Пламя наклонялось и наклонялось. Оно окружало кольцом голову лорда Янтаря. А он не сводил глаз с Роджера.
Над Роджером и женщиной, которую он поддерживал, пламя сгущалось. Создавалось впечатление, что оно исходит из них, что они сами горят в этом пламени. Вскоре оба скрылись в самой его гуще.
Язык пламени трепетал, стараясь коснуться лорда Янтаря. И не мог.
Пламя медленно начало угасать. Оно становилось все меньше и меньше и наконец погасло.
Роджера и леди Тефаны не было. Оба исчезли.
Я спрятала лицо в руках. Их конец вселил в меня ужас, какого я никогда не испытывала.
Наступила тишина.
Я ждала, когда заговорит мой лорд. Но он молчал, и я открыла глаза.
Он больше не стоял, смело глядя в глаза врагам, а лежал неподвижно вне нарисованного кровью круга.
Мои ноги уже были свободны, змея исчезла. Я бросилась к нему, по пути подняв шар с грифоном. Теперь это снова было просто украшение – тепло и жизнь ушли из него.
Как я когда-то прижимала к себе голову умирающего Торосса, так я теперь нежно держала голову своего лорда. Глаза его были закрыты. Я сначала решила, что он мертв. Но под моими вопрошающими пальцами чувствовались медленные удары сердца. Он победил – и еще был жив. Если бы мне удалось спасти его…
– Он будет жить…
Я в изумлении повернулась, готовая защищать своего лорда. Откуда появился этот человек? Незнакомец стоял спиной к стене, опираясь на посох, расчерченный рунами. Лицо его постоянно расплывалось, менялось – то это было лицо молодого воина, то лицо старика.
– Кто ты?
Он покачал головой, глядя на меня ласково, как на глупого ребенка:
– Что скажет тебе имя? Впрочем, зови меня Нивором. Так обращались ко мне люди.
Незнакомец отошел от стены и переступил пределы круга, взмахивая посохом. Дьявольский круг исчез, звезда тоже. Затем Нивор повернулся к лежащим мужчине и девушке. Взмах жезлом – и они оба исчезли, словно их и не было. Исчезло все, как часть ужасного сна, от которого я теперь освободилась.
Наконец, улыбаясь, он подошел к нам и, подняв посох, коснулся моего лба и груди лорда. Страх исчез, остались только непередаваемое чувство счастья и мужество. Сейчас я могла бы одна выйти против целой армии.
И все же это было не просто мужество, необходимое для боя. Нет, я обрела его для того, чтобы жить!
Нивор кивнул мне.
– Верно, – сказал он, очень довольный. – Храни свой ключ, Джойсан.
– Ключ?
– А что же ты носишь на груди? Боги распорядились, чтобы талисман был подарен тебе тем человеком, кто нашел его, – и тоже не по воле случая. Когда-то давно узор ткани был начат – и будет закончен, когда наступит пора.
Кончик его посоха что-то чертил на земле. Мне казалось, что я вот-вот пойму загадочные слова. Стоит только приложить усилия…
Я услышала смех.
– Узнаешь, Джойсан. В свое время.
Мой лорд открыл глаза и шевельнулся.
– Я… – медленно произнес он.
Нивор стоял возле нас с теплой улыбкой.
– Сейчас и здесь ты – Керован. Может, немного меньше, чем раньше, но Керован – пока не пожелаешь вернуться. Могу я называть тебя «родственник»?
– Я… я был…
Посох Нивора коснулся его лба.
– Ты был частью, а не целым. Но тебе не удастся долго сдерживать воспоминания. – Он повернулся и показал посохом на утес. – Здесь находятся Ворота. Отвори их: там немало интересного.
С этими словами Нивор исчез.
Лорд Керован разорвал мои объятия. Не для того, чтобы оттолкнуть меня, как я боялась, – нет, он сам обнял меня.
– Джойсан…
Он произнес только имя, но этого было достаточно. И мы с ним слились воедино, обретя то, чего не стоили все богатства мира.

19
Керован

Я держал Джойсан в объятиях. Я – Керован, конечно, Керован. И все же…
Потому что воспоминание о другом, о том, кто в течение некоторого времени носил мое тело, как я носил кольчугу, цеплялось за мой разум, так же как я цеплялся за Джойсан, которая была человеком, которая жила, как человек, а не…
Ко мне вернулось полное понимание того, кем и чем я был в роли Керована. Я осторожно отпустил ее. Встав, я поднял ее на ноги. Затем я осознал, что выражение счастья на ее лице тает и она смотрит на меня встревоженными глазами.
– Ты… ты уходишь! – Джойсан схватила мои руки, не позволяя отойти. – Я чувствую – ты хочешь уйти! – Теперь ее голос наполнился гневом.
Я вспомнил нашу первую встречу и то, как она смотрела на меня тогда…
– Я не Древний. Я действительно Керован, рожденный таким, какой есть. – Я отошел подальше, чтобы она хорошенько рассмотрела копыта, чтобы показать ей все, что могло причинить ей боль, внушить отвращение ко мне. – Я был рожден колдовством, чтобы стать орудием Темных Сил. Ты видела, как мать пыталась уничтожить свое создание и погибла сама.
Джойсан взглянула туда, где свирепствовало черное пламя.
– Я был дважды проклят – по линии отца и по желанию матери. Ты понимаешь? Я не могу быть мужем ни одной женщине. Как я сказал, Керован мертв. Это такая же правда, как и то, что Ульмсдейл уничтожен, а с ним и весь род Ульма…
– Ты мой суженый, мой муж, называй себя как хочешь.
Как мог я уничтожить те узы, которые связывали нас? Половина меня (но не больше чем половина) хотела быть как остальные люди, хотела простого человеческого счастья.
Но тот факт, что я служил сосудом, в который было налито нечто… Даже если оно теперь ушло, как я мог быть уверен, что оно не вернется с Силой, достаточной, чтобы дотянуться до Джойсан? Я – испорченный, про́клятый, уродливый – не могу быть мужем для нее…
Я отступил еще дальше. Если бы рука Джойсан снова коснулась меня, я не мог бы противиться своему желанию – человеческому желанию. С другой стороны, нельзя же уйти и оставить ее одну в Пустыне… Но если я пойду с ней к ее людям, смогу ли я сохранить свою решимость?
– Разве ты не слышал, что сказал Нивор? – Джойсан стояла, прижав руки к груди, где висел талисман. В голосе слышался гнев, как будто она возмущалась моей глупостью. – Он назвал тебя родственником. Значит, ты представляешь собой больше, чем хочешь думать. Ты есть ты, а не чье-то орудие, Керован. И ты мой дорогой господин. Если ты скажешь мне «нет», то увидишь, что у меня нет гордости. Потому что я пойду за тобой куда угодно. Я объявлю тебя мужем перед всеми. Веришь?
Я верил и теперь уже совсем растерялся.
– Да.
– Хорошо. А если ты когда-нибудь снова захочешь уйти от меня, то сделать это тебе будет нелегко. – Слова эти прозвучали просто и естественно: не предупреждение и не угроза, а констатация факта.
Теперь, когда все решилось, Джойсан снова взглянула на стену:
– Нивор говорил о двери и о ключе, который находится у меня. Когда-нибудь мы сюда придем.
– Когда-нибудь?
– Да. Мы… мы не готовы сейчас… я думаю… чувствую… – Джойсан умолкла. – Есть еще кое-что, что мы должны сделать вместе, Керован. Вместе, понимаешь?
– Так куда же мы? К твоему народу? – У меня теперь не было корней в долинах, и решение я предоставил Джойсан. Она одна оставалась у меня.
– Да, – ответила моя госпожа. – Я обещала привести их туда, где жить безопасно. Потом мы с тобой будем свободны!
Джойсан широко раскинула руки, словно почувствовала вкус приволья. Вот только будет ли это свободой, если она сохранит все прежние родственные связи? Сейчас я должен идти с ней, у меня не было иного выбора. Но я никогда не позволю ей быть изгнанницей только потому, что она видит во мне Керована, с которым связана клятвой.

20
Джойсан

Мой бедный лорд, как, должно быть, горько жилось ему в прошлом! С какой радостью я стерла бы из его памяти воспоминания о тех годах, одно за другим. Его называли чудовищем, монстром, пока он сам не стал верить в это…
Но если бы он мог взглянуть на себя моими глазами!..
Мы пойдем вместе, и я буду для него зеркалом, в котором он увидит себя таким, какой он есть. Полностью чистым от той грязи, которую хотели влить в него Темные. Да, мы вернемся к моему народу – хотя теперь он уже не мой, так как я чувствую, что должна идти другой дорогой. Мы убедимся, что люди благополучно достигли Норсдейла. А потом…
Мудрость иногда приходит не с годами и опытом, она может прийти и внезапно, как удар стрелы. Рукой я ласкала грифона – свадебный подарок, который сначала стал моим проклятием, а затем – спасением.
Другую руку я вложила в руку Керована, и мы двинулись в путь, уходя от двери, которую сулил нам Нивор. В глубине души мы знали, что когда-нибудь вернемся и откроем ее… Но какая разница, что находится за дверью, если идти туда вместе?

Грифон торжествующий

Сьюзен, Энн, Марион, Синтии, Кэролайн и Лизе, сплетающим собственные чары на многих ткацких станках 

1
Джойсан

Рассвет едва теплился, горные хребты резко чернели на сером небе. Я, как всякий, кто хочет действовать втайне, выбрала для отъезда этот час теней. Я считала, что достаточно укрепилась духом, но все же дрожала под кольчугой и кожаной одеждой, словно тело просило развернуть скатанный у седла плащ.
– Госпожа Джойсан.
Я вздрогнула, заслышав голос из темной глубины ворот аббатства. И, оборачиваясь, невольно потянулась к рукояти оттянувшего пояс меча.
– Госпожа…
Это была Налда, ставшая моей правой, а порой и левой рукой, когда захватчики выгнали нас из Итдейла и мы наугад брели к западу по незнакомым местам. Этой ночью я ей не приказывала, а открывала душу.
Я сказала, что наши люди – те, кто выжил, – теперь в безопасности в Норсдейле, что в аббатстве им дадут убежище и работу – как и всем беженцам, добравшимся в такую даль, так что им нечего опасаться за будущее.
– А ты? – сказала она, как видно, расслышав что-то в моем голосе. – Ты говоришь так, будто тебя здесь не будет.
– Не будет… какое-то время. Никто не знает, что лежит между сегодняшним и завтрашним рассветом. Я в пути была вам и госпожой, и, можно сказать, господином. Теперь мне пора подумать о собственных делах.
– Ты хочешь отыскать его, госпожа? Лорда Янтаря?
– Он не Янтарь, – резковато вырвалось у меня. Это имя мы ему дали, когда при первой встрече сочли за одного из Древних, из прихоти вздумавшего нам помочь. – Ты знаешь, он мой нареченный – лорд Керован. Да, я должна его найти – или хотя бы искать. Должна, Налда!
Я запнулась, не решаясь открыть своих чувств даже Налде, чья душа всегда была мне верна. Но она кивнула:
– Я все пять дней, с тех пор как лорд уехал, ждала, что ты последуешь за ним, госпожа. Вас связывают узы, которые не дадут о себе забыть. Да и ты не из тех, кто терпеливо сидит за толстыми стенами в ожидании вестей. Ты не умеешь бездействовать – мы видели это еще при попытке отстоять Итдейл.
Голос ее сорвался. Она, верно, вспомнила своих, узы с которыми порвались в тот кровавый день, когда мы бежали от смерти, дорогой ценой покупая спасение.
Я заговорила резче, отбрасывая воспоминания, как тяжкую ношу, чтобы прошлое не омрачило настоящего.
– Тебе я вручила бы ключи, если бы они еще висели у меня на поясе. Я оставляю тебя главной над своими людьми. Знаю, ты о них позаботишься…
Она торопливо перебила:
– Госпожа, у тебя здесь родичи. Я не из домочадцев замка и не сродни вашему роду. Что скажет на это госпожа Ислога? Она пришла в себя, мысли ее больше не блуждают, а женщина она гордая.
– Она, хоть и тетя мне, сама не из Итдейла, – решительно возразила я. – Это наше дело, ее оно не касается. Я сказала госпоже аббатисе, что оставляю тебя вместо себя. Нет, – покачала я головой, видя вопрос на ее круглом загорелом лице. – Аббатиса не знает моих намерений. Я говорила как бы на тот случай, если заболею или что-то со мной случится. Она подтвердит твое право.
Я только одной женщине здесь, кроме Налды, открыла свои мысли и сердце, и именно благодаря ей (почитаемой всеми бывшей аббатисе Малвинне) получила доспехи из незнакомой стали и кожи и ехала на крепкой кобыле горных кровей. Вернее, ехала бы, если бы меня не задержала Налда.
Она подошла вплотную, понизила голос до шепота. Видно, так же, как и я, не хотела привлекать внимания. И ее бледная в рассветных сумерках рука вскинулась, словно хотела перехватить поводья, которые я подобрала, вскочив в седло.
– Госпожа, не дело тебе ехать одной, – настойчиво проговорила она. – Тревога тяготит меня с той минуты, как ты сказала мне, что́ задумала. Земли за краем этой долины могут обернуться ловушкой – там кишмя кишат опасности!
– Тем больше причин мне ехать одной, Налда. Одинокий путник, если остережется, сумеет проскользнуть между тенями. – Я накрыла ладонью висевший на груди амулет – хрустальный шар с заключенным в нем серебряным грифоном, дар моего нареченного, тот самый, что… что? Я пока не знала, но, может быть, пришла пора открыть, что за Силу я носила на груди и однажды использовала, не понимая как. – Я многое видела, Налда. Да, я повидала такое, что Гончие Ализона бежали бы, поджав хвосты, с пеной на губах от страха. Я еду одна, а вернусь с мужем – или вовсе не вернусь!
Она встала, касаясь плечом седельного вьюка, и, обратив ко мне пристальный, испытующий взгляд, коротко кивнула – я не раз видела такой кивок, когда в наших странствиях она находила решение трудной задачи.
– Пусть будет так, госпожа. Да исполнятся твои желания. Пусть наша Госпожа из Святилища Урожая укажет тебе путь, ведь она всегда заботится о тех, кто любит истину!
Я уже произнесла прощальные слова, но обращение Налды к Гунноре, утешительнице и надежде всех женщин, согрело мне сердце. В душе я возблагодарила ее за такое благословение – произнесенное прямо под стенами Дома Пламени, в котором Гунноре не было места и власти.
Но быть может, и в этих стенах кто-то провожал меня чуждым здешней вере благословением. Выезжая при первых зыбких лучах утра, я думала о ней – о бывшей аббатисе Малвинне, чьи «дочери» заботливо ухаживали за ее телом, вряд ли догадываясь, где скитаются ее мысли.
Пребывая в отчаянии, я отыскала ее в маленьком внутреннем садике, где царил беспредельный покой, хотя для меня нигде сейчас не было и не могло быть покоя. Жаркие, острые чувства сшибались во мне. Я подумала, не слишком ли она стара, чтобы понять такие чувства. Она, почти совершенная по меркам своей обители, – найдет ли в себе сочувствие к моим бедам?
Но, встретив ее взгляд, я увидела в нем полное понимание. Она не судила меня в ту минуту, не упрекала за пылкое нетерпение. Ее взгляд только отнял у меня бессильную жалость к самой себе и еще бешенство, очистив мои мысли для решения.
– Я не допущу, чтобы все так кончилось! – выкрикнула я сквозь бурю питающих друг друга гнева и боли.
Мне хотелось услышать от кого-то: «Поступай так-то и так-то, Джойсан, и все будет хорошо». Только вот не было больше тех, кто мог бы так распорядиться моей жизнью. Я осталась одна.
Одиночество поселилось во мне и выедало меня изнутри.
– Я его жена – не только по обряду, но и по желанию сердца, – отчаянно заявила я. Может быть, здесь считалось грехом вкладывать в слова столько чувства. Дамы Норстеда, принимая обеты, отвергали все плотские желания. – За мной двойное право на него – а мы всё врозь!
Она не отвечала, и сыплющиеся из меня слова звучали тем пронзительней, чем больше я думала о потере.
– Мы выстояли с ним против Зла, и я готова была тогда стать его женой. Он… Я думала, что он сейчас измучен борьбой, что со временем обратится ко мне – может быть, когда научится быть самим собой, оставив несчастья позади. Поэтому я была терпелива… – Вспоминая сказанные тогда слова, я стискивала повод и не видела перед собой дороги. – Я словом и без слов старалась показать ему, что вижу в нем все, чего может пожелать женщина. Род сочетается с родом не по любви, ни мужчину, ни деву не спрашивают об их склонности. Лишь бы брак был выгоден их Домам. Но я верю – да, я не могу не верить, что и такой брак может обогатиться дарами жизни. Я думала, что так будет со мной. Ты знаешь, – продолжала я, – что он отмечен наследием Древних. Но когда враги схватили меня и хотели использовать в своих грязных целях, он один пришел мне на помощь. Тогда я поняла, что эта метка ничего не значит, что он не из тех, кого можно запугать, а из тех, кто достоин любви. Я разделила его боль и его путь. Я знаю, так будет, пока хоть на одном алтаре горит Вечное Пламя. Но… всего, что я могла ему предложить, оказалось мало.
Так я изливала свою боль, крепко сжимая шар с грифоном – все, что он мне оставил, – моя левая рука сама потянулась к нему в поисках утешения. грифон был родовым гербом моего господина, но этот талисман, много древнее герба, был найден в долине, откуда ушли Древние.
Я посмотрела на свой шар. Крошечные камушки в глазах грифона блестели даже в скупом свете, и казалось, полусвернутые крылья сейчас расправятся, вырвутся на волю из хрусталя. В этом шаре крылась Сила, хотя ни я, ни мой нареченный не знали, как ее вызвать. А еще он был ключом…
Я запомнила слова незнакомца, появившегося под конец битвы, которую вел мой муж. Он назвался Нивором. И это он сказал, что я владею ключом.
Чем бы я ни владела, все было мало. Боль настигла меня и выжгла во мне гордость. Не надо мне было такой гордости. Я качнулась в седле. Уже остались позади дальние поля, скоро предстояло свернуть по тропе на юг. А я все не могла сладить с воспоминаниями.
Выслушав мой плач, бывшая аббатиса ответила тем, чего я никак не ожидала, – согласием.
– Да, всего того, что у тебя есть, недостаточно. Керован… – Она произнесла его имя тихо, словно благословляя. – Он был обделен с рождения. Его отец… он хотел сына только из гордости, чтобы было кому сменить его на троне владетеля замка. Керован распознал это сердцем раньше, чем смог понять. Тьма питается несчастьем и крепнет на нем, притягивая уродливые, больные мысли. Такие мысли бывают у каждого – иные скрывают их даже от самих себя. Но Керован, как бы его ни уродовали, не стал тем, кем его считали, – чудовищем. Нет, он сам не знает своей Силы. Я встречалась с твоим мужем.
Она меня поразила, ведь внутрь аббатства не было хода мужчинам. Должно быть, у меня вырвался возглас, потому что бывшая аббатиса улыбнулась:
– У старости свои особые права, дитя мое. Да, услышав твою историю, я захотела лучше его узнать. Он приехал и… Несмотря на стены, которыми отгородил свою душу от мира, он заговорил. Конечно, сказал мало, а умолчал о многом, но мне открылось больше, чем он думал. Он стоит сейчас на развилке, откуда начинается много дорог, – и должен выбрать, а выбор, к добру или к худу, сделает его другим человеком. Дитя, мы так мало знаем о Древних! И, вопреки предостережениям рассудка, неведомое влечет нас – влекут чудеса и опасности, которые находятся за пределами нашего понимания. Керован – их наследник, он сейчас как дитя перед грудой сверкающих игрушек. Но странные обстоятельства его рождения вынуждают его к особой подозрительности. Все, что склоняет предпочесть чувство рассудку, его пугает. И больше всего он боится самого себя, боится уступить любви…
– Любви? – с горечью бросила я.
– Любви, – твердо повторила она. – Хотя он сам о ней не знает, да если и знал бы, не позволил бы ей себя увлечь. Он не только сам спасается за этими выстроенными изнутри стенами – он других хочет спасти от себя. Он больше не приблизится к тебе, Джойсан, хотя пока сам себе в том не признается. Он не придет потому, что бережет тебя – и боится, что чужая кровь в его жилах для тебя опасна.
– Но это же не так! – вскричала я. И так стиснула шар с грифоном, словно хотела его раздавить.
– Для него – так. Если он не разрушит своих внутренних стен…
– Тогда я разрушу их за него!
На это она кивнула и снова кивнула, когда я добавила:
– Я не свободна, и он тоже нет! Вот он едет к войску лорда Имгри. Там его станут использовать – а за его спиной делать знаки от злых Сил. Друзей он там не найдет. Ну зачем он уехал?!
– Ты знаешь зачем, детка.
– Знаю! Решил, что ему больше нечего терять, так можно и жизнь потратить. Сказал жене, мол, ты свободна – и вперед! Ну а мне не все равно! Обойдусь без ложной гордости. Если Керован уезжает к тому, кто использует его как орудие, – я тоже поеду!
– Поедешь. Так назначено судьбой, и ты, быть может, еще не догадываешься, как много это значит. Да пребудет с тобой Пламя! Да будет оно тебе плащом и укрытием, милое дитя. Да облегчит оно твой путь и зажжет радость в твоем сердце.
Она не только благословила меня, но и приказала открыть для меня склады аббатства. Там я выбрала себе оружие и снаряжение из принесенного беженцами и никому не говорила о сборах, пока не была готова. Потом переговорила с Налдой и пустилась в одинокий путь к неизвестности.
Моя кобылка – неприглядная, если сравнивать с рослыми конями равнин, – была горного племени. Я назвала ее Бураль – так земледельцы называют крепкие корни, нелегко поддающиеся корчевке. Теперь я повернула ее на южный путь, которым до меня проехали мой муж и его отряд.
Я мало надеялась их догнать – слишком много дней прошло. К тому же, хотя тропа указывала мне направление, ехать открыто я боялась.
Земля теперь полнилась врагами разного рода. И до войны Пустыня, лежавшая не слишком далеко отсюда, была пристанищем разбойников и вольных шаек налетчиков. Слышала я и о вражеских отрядах, продвигавшихся от моря на восток, – хотя таких теперь стало меньше. Их разведчики могли обнаружить эту тропу и взять под наблюдение.
Когда-то это был торговый путь. Долина, где стояло аббатство, считалась удачным местом для торговли, в ней несколько раз в году проходили ярмарки. Однако с начала вторжения тропу забросили, и она заросла, а там, где проходила под кручами, ее засыпали зимние оползни.
Я была рада, что стало светлее, потому что кое-где приходилось спешиваться и вести Бураль на поводу через осыпи. И все же я не замедляла хода, пока на второй день пути на дорогу не лег опасный туман. В густой пелене я не видела даже кончика протянутого перед собой меча. Роса оседала на шлем, струйками стекала на лицо, и руки на поводьях стыли от сырости.
Продолжать путь в слепой мгле было безумием. Я стала высматривать укрытие. Скал и каменных глыб здесь было в избытке, но не попадалось ничего похожего на пещеру или хотя бы нишу в обрыве. А мне не улыбалась мысль корчиться на мокрых камнях под открытым небом, пока не распогодится.
И вдруг передо мной выросла скальная стена. Бураль дернула повод, упрямо потянула влево – не знаю уж, какая сторона света там лежала. С дороги мы к тому времени сошли, потому что она тянулась прямо по открытому месту, а я не хотела никому попадаться на глаза.
Видя, что кобыла заупрямилась, я дала ей волю – тем более что и земля в той стороне казалась надежнее. Мы двинулись вплотную к стене, так близко, что вьюк порой шуршал по камню. Не знаю, когда я заметила, что это не простая скала, а настоящая стена, выстроенная с какой-то целью.
Камни – вернее, огромные необтесанные глыбы – были выложены с таким искусством, что в трещину не вошел бы и кончик ножа. Обычные скалы порастают пепельно-зеленым или ржавым лишайником, а эта была чистой, только кое-где стекали ручейки влаги от тумана.
Уверившись, что мы подходим к руинам Древних, я приостановилась и для проверки взяла в руки грифона. Хрусталь всегда был теплым, и глазки заключенного в нем существа ярко блестели, но свечения я не заметила. Не все сохранившиеся в долинах руины населяла неведомая Сила. Многие не отличались от руин человеческих построек, разрушенных войнами. Я решила, что и это место из таких, где бояться нечего. Бураль упорно брела вперед. Стена не прерывалась. Но вдруг горная кобылка фыркнула, вскинула голову, словно что-то учуяла во мгле. И, как я ни старалась ее сдержать, решительно ускорила шаг.
Я вытащила дротикомет, для которого у меня было не так уж много зарядов, и перехватила повод Бураль в левую руку. К мечу я решилась бы прибегнуть лишь в крайнем случае.
Теперь я и сама чуяла запах, пропитавший туманную занавесь, – запах дыма. Где-то недалеко горел костер.
Я не успела остановить Бураль, она громко заржала – и ей ответили! Мне было не сдержать ее жилистой силы, хотя я натянула поводья так, что заставила ее повернуть голову. Брыкаясь и привставая на дыбы, она вынесла меня на открытое место, где стена резко обрывалась.
Красноватое свечение в тумане обозначило костер. Ко мне приближалась полускрытая туманом фигура. Я только успела поднять дротикомет, когда Бураль рванулась и рысью понесла меня к тусклому от тумана огню.
Страшась потерять свою кобылку в этой глуши, я осталась в седле, хотя огонь в таких местах сулил скорее не друзей, а врагов. Беженцы без крайней нужды не забирались в голые холмы.
Тот, кто шел мне навстречу, посторонился, пропустив Бураль и не попытавшись поймать ее болтающийся повод. Он был высок – явно мужчина. И в руках его я увидела обнаженную сталь. Стрелять, не видя толком цели, я не решилась – он вполне мог носить кольчугу.
Я уже видела смерть и сама готова была убивать. Но тогда я защищалась, отстаивала свою жизнь и жизни других. А выстрелить вот так, хладнокровно, оказалось очень непросто.
– Джервон! – гулко прозвучало от костра за спиной мужчины.
Он не повернул головы, а остался стоять, держа меч на виду. Его лицо под шлемом виделось мне лишь светлым пятном, потому что одновременно с ним остановилась и я и застыла в ожидании.
В тумане проступила вторая фигура – ростом почти с мужчину, но тоньше, стройнее. Обе руки подняты вровень с плечами, обращены ладонями наружу в старинном знаке мира. Обходя мужчину, второй незнакомец двинулся ко мне так уверенно, как если бы встречал родню.
Кольчуга на нем непривычно отливала голубым, словно была не из обычной стали. Я медленно опустила дротикомет, но вложить его в петлю на поясе не спешила. Туман уже не скрывал лица, обожженного солнцем, но с тонкими чертами. Передо мной, в таком же воинском наряде, как и я, стояла женщина.
Она опустила руки, но не к оружию, а чтобы начертить в воздухе знак. На три или четыре вдоха вычерченный ее пальцами символ ярко вспыхнул, затем погас. Горел он голубым, отдающим в зеленое светом, и я поняла, что вижу перед собой Силу.
Древние?
Глубоко вздохнув, я убрала дротикомет, потому что против таких, как она, сделанное человеком оружие бессильно. К тому же я знала, что такой чистый цвет свойствен Силе, которая не вредит человеку. Так же светились по ночам в долинах те места, где людям было безопасно.
Она улыбнулась, эта женщина Древних. И кивнула, будто разъяснилась некая загадка. Потом протянула мне правую руку:
– Подойди.
Это был не приказ и не приглашение, а нечто между ними. Я не раздумывая протянула руку, и ее пальцы обхватили мои. Держала она крепко, будто ждала, что я стану вырываться.
Кожа у нее была такая же влажная, озябшая, как у меня, и я не заметила в ней никаких отличий от человека. Зла от нее я больше не боялась. И она улыбалась мне, как долгожданной гостье.
Женщина потянула меня к огню, и я покорилась без сопротивления. Когда мы подошли к мужчине, он пристроился со мной рядом. Меч он успел вложить в ножны. Он был хорош собой, на мужественном лице у губ и вокруг глаз пролегли морщины. Он тоже приветственно улыбался мне, как родной сестре.
Я почти сразу ощутила глубинные узы, связующие этих двоих. Они не заговаривали ни со мной, ни друг с другом, но мы, как старые товарищи, устроились у разгонявшего сырость костра.
По ту сторону костра стояли две крупные грубошерстные лошади из нижних долин – таких высоко ценил мой дядя в те времена, когда еще не уехал на юг навстречу гибели. Третьим там был вьючный пони, и к нему тянулась носом моя Бураль. Три лошади незнакомцев были расседланы, седла и вьюки громоздились у огня. А на выструганных из дерева вертелах жарились, истекая жиром, три горные курочки. У меня слюнки потекли от запаха жареного мяса.
Женщина со смехом указала на вертела:
– Смотри, как Гуннора о тебе позаботилась. Как раз хватит на троих. Отдохни и поешь. Только прежде… – Она обернулась к спутнику, который молча достал маленькую фляжку, зубами вытащил пробку и налил жидкость в чашу из рога, которую держал в другой руке.
Женщина взяла у него чашу и вложила мне в руку, услужая гостье по обычаю долин: прежде вручи путнику чашу гостеприимства, дай промыть запыленную глотку, а уж после расспрашивай, кто он и какое дело его привело.
Старинный обычай – я вспомнила, что надо поклониться по-мужски, и нужные слова сами пришли на язык.
– Подателю пира благодарность, искренняя благодарность. Спасибо за привет у ворот. Хозяину дома доброй судьбы и яркого солнца назавтра.
Я выпила, а женщина усмехнулась, наморщив нос:
– Об исполнении последнего пожелания впору молить все Силы, что помогают путникам. Если только это… – Она подняла длинный палец как перо, чтобы писать им в воздухе, и прикусила кончик. – Если только этот туман не послан нам неспроста.
Я заметила, что ее спутник чуть нахмурился, словно от неприятного воспоминания. Теперь, при свете изучая обоих, я подумала, что мужчину вроде этого легко найти в войске любой долины, хотя по рангу место ему за верхним столом. Однако на его вороненом шлеме (его доспехи не блестели, как у женщины) я не увидела значка лорда. Лицо его показалось мне честным, открытым, с сильной складкой губ и твердым подбородком, как и пристало мужчине, и держался он уверенно.
Что до госпожи… Я была уверена, что она не из долин, а здесь, в Высшем Холлаке, это могло означать только кровь Древних. На ней тоже был шлем, но она, видно, надвинула его второпях, и прядь волос спадала из-под него на щеку. Прядь эта была совсем темной, и черты лица тоньше и резче обычного, и глаза огромные. Я не встречала похожих на нее ни в одной долине.
Когда я выпила чашу гостьи, оба, скрестив ноги, удобно устроились по сторонам от меня. Я задумалась, что сказать им после того, как назову свое имя, – того требовала вежливость. Они, конечно, захотят знать, что завело меня одну в эти холмы, но глупо было бы доверять незнакомцам цель моих странствий.

2
Керован

В такой земле, как наша, люди издревле боятся снов еще и потому, что иной раз во сне наше внутреннее «я» принимает предостережения и приказы… Правда, в явь мы приносим из сновидений только терзающие душу осколки. Бывает ли, чтобы сны сводили с ума? Иногда я боялся, что да. Сны терзали меня… Но каждое утро несло надежду на пробуждение от тени, навеянной новым сном и забывавшейся наяву.
Я был как бы в плену – только не знал у кого или у чего.
В прошлый раз я побывал в Пустыне, исполняя свой долг перед Джойсан. Да, долг, и только долг. И больше ничего. Какие бы надежды я ни лелеял мальчишкой, но должен был признать, что она – не то, что я – наполовину человек, наполовину… что? Теперь я хотя бы набрался храбрости признать себя тем, кто я есть, и не скрывать этого. Стоит только взглянуть на мои босые ноги, которые я столько лет прятал в сапогах, стоит увидеть мои копыта…
Входил я в Пустыню еще Керованом из Ульмсдейла – хотя бы отчасти. А кем вышел? Не знаю. Может быть, никогда и не узнаю, и, может быть, это к лучшему для меня. Но одиночество мучило меня и подгоняло, как упершееся в спину острие меча.
Джойсан… Нет, не стану думать о Джойсан. Я твердо решил выбросить ее из головы. Стоит только вспомнить, как смотрели на меня в Норсдейле, куда я доставил ее – целой и невредимой, свободно владеющей собой. Тогда я порвал узы брака, я вернул ей брачные обеты, которые она сама не решалась взять назад.
Та женщина… бывшая аббатиса. Нет, и о ней не стану думать. Их мир – не мой мир. По правде сказать, я не чувствовал себя связанным с долинами, хоть лорд Имгри и призвал меня снова на службу. Я отозвался на призыв потому, что мне теперь было все равно.
Но эти сны не выбросишь из больной головы – это не значок лорда, который можно сорвать, отказываясь от службы. Я ненавижу спать – вот если бы провалиться в темноту и больше не просыпаться…
Мой отряд собрался у костра в стороне от меня. Люди – каким и я был раньше или каким казался. Они сторонятся меня и давно бы бросили, если бы не приказ Имгри.
Когда-то я был очарован тайнами Древних. Я вместе с мудрым Ривалом изучал Пустыню. Мы с ним проехали по Дороге Изгнания. Нет… не стану вспоминать!
Волосы – как отблеск осенней листвы, быстрые шаги, ее голос… Память слишком сильна, эта рана никогда не заживет. Не стану вспоминать! Я уже не тот Керован…
Брожу по ночам вокруг лагеря, чтобы не заснуть. Тело ломит от усталости. Люди косятся на меня, перешептываются. Не позволяю себе о них думать, а то…
Но нельзя же совсем не спать. И снова мне снится сон.
То был один из Древних. Нивор – я запомнил имя. Кто он и что он такое – не знаю. Раз… нет, дважды он пришел мне на помощь. Друг? Нет, у таких, как я, не бывает друзей. Проснувшись, я, чтобы занять мысли, думаю об Имгри. Чего он от меня хочет? Холодный человек – его гордость питается свершениями, воля сильна, он ясно видит цель.
Мы в долинах (когда-то и я был человеком долин) никогда не давали клятв никому из повелителей. Когда захватчики вслед за множеством шпионов хлынули на нашу землю, это стало главной нашей слабостью. Лорды сражались каждый за себя, защищали только свои владения, и их быстро раздавили поодиночке.
Мы усвоили жестокий урок. К тому времени побережье было в руках врага, а те наши лорды, кто привлекал к себе людей милостью и великодушием, погибли – или в безнадежной битве, или от подосланных убийц. И только тогда мы стали стекаться под руку трех южных лордов, достаточно дальновидных и сильных, чтобы объединить вольный союз долин в подобие королевства.
Из тех троих Имгри любили меньше всех. И все же никто из служивших ему не отрицал, что он правит железной рукой. Необязательно любить человека, чтобы хорошо ему служить. Он стянул остатки разбитых войск, безжалостно сбивая их в армию, заставляя забыть все старые распри ради борьбы против одного врага – Гончих Ализона.
Только вот мало надежды выстоять было у этой потрепанной, измотанной армии. Сил едва хватало на внезапные налеты по примеру хищных разбойников Пустыни, что охотятся как волки и так же преданы своей стае.
А пришельцы по-прежнему удерживали захваченный порт. В нашу пользу изменилось одно: из-за моря не привозили больше того неведомого оружия, что сокрушало наши крепости, как человек рушит ногой муравейник. Оружие это, как нам сказали несколько пленников, которых мы взяли, было не ализонским – какая-то новая магия союзников наших врагов.
Вот эти броненосные чудовища по неизвестной нам причине вышли из строя, но для нас это мало что меняло: у врага и без них хватало людей и оружия. А наши кузнецы в дальних западных долинах выбивались из сил, но из одной стрелы не сделаешь двух, и нам порой приходилось сражаться даже за припасы.
Я был среди разведчиков, посланных на поиски таких припасов. Я ведь рос в одной из дальних долин, и воспитавший меня лесничий научил всему, что нужно для таких дел. Я рад был бы и дальше служить разведчиком, потому что в армии, даже и не увидав еще моих копыт, смотрели на меня с подозрением: получеловек… чудовище – слухи всегда обгоняли меня.
Несколько месяцев назад Имгри отослал меня на север в помощь ослабевшему отцу. К тому же существовала угроза, что Гончие, расползаясь вдоль побережья, на севере нанесут удар вглубь суши. Я тайно побывал в Ульмсдейле и нашел там врагов среди кровной родни. Мать с рождения меня ненавидела – не столько за телесное уродство, сколько за то (об этом я узнал позже), что не сумела выковать из меня оружие, вселив в тело младенца Древнюю Силу.
Она переоценила свое умение: я стал не последним ее поражением. Когда она с сообщниками решилась навлечь на ализонцев ветер и морские волны, потоп уничтожил и нашу долину, покончив со спорами за наследство. Когда же я попытался вернуться к войскам, то наткнулся на отрезавшие меня от сил Ульмсдейла вражеские отряды. Пришлось забирать к западу, где я нашел… свою нареченную. Нет, я не назову ее так, хотя по всем законам долин она моя жена и была ею с нашего детства, когда мы еще не видели друг друга. Джойсан… С мыслями мне справиться еще труднее, чем со сновидениями. Я вижу ее среди ее людей, я вижу своего кузена Роджера, присвоившего мое имя, – меня она тогда считала одним из Древних. Я вижу ее в Пустыне, покорную воле Роджера: они с моей матерью вздумали колдовством превратить Джойсан в свое орудие, чтобы через нее завладеть предметом истинной Силы – моим подарком, найденным в Пустыне хрустальным шаром с грифоном.
Да, можно уйти от нее телом, но мыслями не убежишь. Она всегда у меня перед глазами: гордая, отважная, добросердечная – чего еще желать человеку? Человеку… да только я не человек, и все равно я желаю ее.
Почему она не идет у меня из головы – ведь я-то ее отпустил? Мало ли в долинах хороших людей? Она найдет среди них такого, какого заслуживает. Меня таким не назовешь.
Если поглядеть правде в глаза, я уехал, не столько отвечая на вызов Имгри, сколько спасаясь от Джойсан. И я так устал… Но стоит уснуть, эти сны… А все же без сна никак, хотя я из гордости не показываю спутникам своей усталости. Но в конце концов и я сдаюсь…
Зал – такой громадный, что не видно стен. Ряды огромных колонн, между ними плавает благоуханный туман, клубится, рисует узоры, словно невидимая рука играет туманными лентами. Ни факелов, ни светильников на стенах, а светло.
Двигаясь между двумя рядами колонн, я видел вырезанные на них руны. И руны эти тоже светились – одни тускло, как серый рассвет, другие отливали синевой.
Эти руны не давали мне покоя. Я должен был их прочесть, чтобы узнать что-то важное – может быть, историю давно канувшего в прошлое рода или племени. Потому что зал этот был очень стар – его древность тяжело ложилась на плечи вошедшего.
Древность… и мудрость. В наших замках тоже хранятся летописи. Человеку всегда хочется оставить память о своей жизни и делах. Но предания моего народа в сравнении с этим были как бессмысленные каракули, начерченные прутиком на речном песке. И еще здесь обитала Сила. Она наполняла зал, оставляя свой привкус на языке.
Но в моем благоговении не было страха. Все это было слишком далеко от таких, как я, – так далеко, что вовсе нас не касалось. От таких, как я?..
Я – Керован! Я уцепился за этот клочок памяти о себе. Не зная, где я, я должен был помнить, кто  я. В этом решении был вызов.
Я шагал ровным и быстрым шагом, колонны тенями уплывали назад. Ушами я не слышал ни звука, но в голове у меня отдавался шепот – нечто бесплотное теребило мою мысленную защиту, искало прохода внутрь.
Впереди разрастался свет. Сияние, сошедшееся в одну точку, медленно меняло цвет от глубокой синевы к яркому, сияющему серебру.
Ноги мои не ощущали опоры, но я уже несся вперед, как завидевший цель бегун. Во мне вздымалось волнение, словно я и впрямь участвовал в гонке и уже видел впереди победу – или поражение.
Сияние высветило помост, обращенный ко мне острым углом. Мне показалось, что в целом он имел очертания звезды. И на нем стоял алтарь из хрусталя. Алтарь?.. или гробница, потому что внутри кто-то покоился.
Достигнув луча звезды, я пошатнулся: владевшее мною нетерпение гнало меня вперед, а сопротивление воздуха толкало назад. Возможно, это служило защитой для спящего.
То был не человек – и не птица: в его теле слились черты обоих видов. Но в нем это противоестественное сочетание представлялось естественным и правильным. Лицо было птичье – нос и рот сходились клювом, а над ним были большие птичьи глаза, сейчас сомкнутые. Ото лба поднимался гребень из перьев, и те же перья, уменьшаясь, тянулись по плечам к локтям. А вот ступни были не птичьи: широкие лапы с мощными втягивающимися когтями. Зато кисти рук заканчивались когтями хищной птицы, и эти когти охватывали рукоять меча – светлый, нетронутый временем клинок казался не сталью, а лучом света.
При всем при том спящий не был чудовищем. Скорее при виде его во мне усилился тот же благоговейный трепет. Нельзя было сомневаться: лежащий здесь в свое время далеко превосходил величайших из тех, что зовут себя людьми.
Я не знал, зачем призван к его гробнице, но что призван – не сомневался. Шепот в моей голове стал настойчивей, жестче, будто голоса невидимок отчаянно спешили донести до меня послание и страшились, что не успеют.
А я все разглядывал спящего. Мне все больше мерещилось в нем сходство с грифоном – гербом моего дома и пленником хрустального шара, что остался у Джойсан. Не хватало звериного тела и крыльев, зато птичий лик… гребень на голове… кошачьи лапы и птичьи когти… да, сходство было.
Эта мысль словно распахнула двери шепчущим, и на миг я их услышал:
– Ландисл! Ландисл!
Я замотал головой, как это делают, чтобы отогнать жужжащих лесных мух, – хотел избавиться от этого пронзительного крика. Однажды я уже слышал это имя – ибо это было имя, – но где и когда?
Память распахнулась: я сам выкликал его, восстав против черного колдовства матери и Роджера, хотя и не понимал этих чуждых звуков. «Ландисл», – тогда это слово сорвалось с моих губ.
На миг стало темно, меня скрутило, смяло, словно тело мое силой вырывали из одной жизни, загоняя в другую. Потом я открыл глаза свету. Но это было уже не сияние звездного постамента. Я в растерянности захлопал глазами… Огонь – обычный костер, рожденный деревом этого мира…
Надо мной стоял командир приданного мне лордом Имгри отряда. За его спиной шевелились, просыпаясь, остальные. Меня охватил гнев: еще немного – и я бы узнал, понял… Этот болван нарушил сновидение – первое, которое что-то значило, могло бы мне что-то сказать.
В глазах у меня еще стояли те колонны, сияние… На сей раз сон запомнился во всех подробностях. Даже в седле, раздвигая утренние туманы, я живо помнил то, другое место.
И я все крепче уверялся: то был не обычный сон. Нет, ту часть меня, что мыслит и способна запоминать, увлекло в Иное время – или в Иной мир, где и теперь лежит человек-грифон – мертвый или спящий.
– Ландисл…
Наяву имя мне не давалось, губы отказывались его произносить, и я едва не прикусил язык. Со спутниками я тоже не заговаривал. И даже не заметил, когда они выдвинулись вперед, оторвались от меня.
Наконец я, собравшись с духом, оттеснил сонные видения в глубину памяти. Меня не оставляло странное чувство, будто, если слишком долго или слишком часто на них задерживаться, я затеряюсь между мирами: тем, в котором двигался сейчас, и другим.
Я решительно сосредоточился на том, что видел глазами: на теплом утреннем солнце, на тропе, по которой мы ехали, на спутниках. Вернулась выучка разведчика, я был теперь начеку, будто в опасной вылазке.
Теперь мне хотелось поговорить, хотя до сих пор я сторонился спутников и заговаривал только по необходимости, то есть редко. По всему, что я слышал, война на юге топталась на месте. Наши удары свелись к коротким налетам малыми силами, пока Имгри с двумя лордами-союзниками накапливали оружие и сбивали армию в один кулак под твердым командованием.
И захватчики как будто сдержали напор, укрепляя то, что взяли прежде, но не посягая на большее. Двое из моего отряда охотно рассказывали о причалившем далеко на юге сулькарском корабле – его встретили разведчики.
Сулькарцы – эти отважные торговцы-авантюристы – принесли вести о второй войне, развернувшейся за морем и нарушившей планы Ализона. Сулькарцев, никогда не чуравшихся боя, попросили по мере возможности атаковать побережье, тревожа захваченные ализонцами порты. Никто не знал, что́ выйдет из этого союза, но все возлагали на него большие надежды.
Но все понимали, что бить Гончих придется в долинах и что мы сами должны отстоять свою свободу. Того требовала не только суровая гордость долин, но и отсутствие иных союзников – мы всегда были одиноким народом и мало общались с другими.
Одиноким ли? Шевельнувшийся во мне вопрос заставил оглянуться на запад. Когда-то, много поколений назад, люди пришли в долины с юга. Мы любим легенды, и наши сказители рады любую стычку превратить в эпическое сражение. Странно, что при этом мы не сохранили преданий о более древних временах – до нашего прихода в Высший Холлак. Между тем наши предки возводили здесь укрепленные замки, как видно, сохранив в памяти прежние беды и войны.
Мы не знаем, отчего они бежали. По натуре своей мы не кочевники. Каждый лорд обустраивал свой замок-крепость и непременно обучал сыновей военному делу. А ведь до прихода ализонцев мы не сталкивались с угрозами серьезнее разбойничьих налетов и междоусобиц между долинами.
Однако наши предки заселили страну призраков. Древние (нам уже не узнать, сколько рас и народов они составляли) к тому времени ушли. Они оставили после себя множество мест, чуждых человеческому роду. В иные из этих мест человек решался войти только под смертельной угрозой, потому что они несли опасность для души. Другие считались гостеприимными, приносили покой, исцеление. Люди нашей крови бились над малыми тайнами этих мест, но сделанные ими открытия, бывало, сводили с ума.
И все же, хотя что-то вынудило Древних покинуть побережье и долины, мы твердо знали, что они не совсем оставили наш мир. На западе лежала Пустыня: огромный буфер между нами и еще более неизвестной землей, полной признаков Силы, могущественных мест. Мы точно знали, что в Пустыне есть жизнь – помимо людей-разбойников – и что оттуда за нами следят, быть может, с полным равнодушием, потому что дела и желания тех существ лежали далеко за пределами наших представлений.
Среди Древних бывали и воинственные – нам попадались следы ужасных войн древности. Старатели приносили из Пустыни глыбы металла, слипшиеся и оплавленные, словно они побывали под воздействием огромной мощи.
Может быть, когда-то люди помнили, что в долинах их только терпят, но долгие спокойные годы убаюкали нас, отучив бояться кого-либо, кроме собственных соплеменников. А все же… Что, если захватчики, ничего не знающие об этих землях и о тех, кто населяет Пустыню, сметут нас? Куда они направят удар после этого? Остановят ли их призраки и легенды?
Мы ведь даже не знали причин, отчего с такой яростью накинулись на нас ализонцы, пересекшие море ради земель, по всем сведениям куда менее плодородных и богатых, чем их собственная страна. Я слышал, что один высокопоставленный пленник, захваченный при победе над их бронированным чудовищем, рассказал, будто те, кто снабжал их этим невероятным оружием, надеялись найти здесь тайну Великой Силы – такой, что сделает их повелителями мира. Такой власти алкали их правители.
Если где и могла скрываться такая Сила, так только в Пустыне или в лежавших за нею землях. Если Гончие накинулись на нас ради нее… Нельзя ли тогда убедить обитателей Пустыни, что это и их война тоже?
Всякий, кто что-то понимает, знал, что в Пустыне ализонцы встретят мощное сопротивление. Но нельзя ли уговорить тех, кто способен дать им такой отпор, уже теперь прийти на помощь долинам?
Я надкусил эту мысль, и вкус ее мне понравился. Самим ввязываться в дела Сил, как пытались моя мать с Роджером, – полное безумие. А вот привлечь на свою сторону тех, кто приручил их могущество, – дело другое. Не эта ли мысль пришла в голову и лорду Имгри?
Цокнув языком, я послал лошадь вперед, заторопившись вдруг увидеть конец пути, который и показался к ночи.
В последний раз я встречался с вождем южан в хижине лесничего, ничуть не подобающей этому статному воину с холодными зелеными глазами. Теперь же меня усадили на табурет в главном зале маленького замка.
Имгри занял кресло с высокой спинкой, которое, даже снятое с трапезного помоста, возвышало его над собеседниками. Власть облекала этого человека невидимой броней, хотя обычные доспехи он сейчас снял, оставшись в простой кожаной одежде, какую лорды носили на охоте. Правда, охота, о которой он завел речь, была еще впереди. Я ожидал, что при виде моих копыт он изменится в лице, – в прошлую нашу встречу я был в сапогах. Однако, судя по всему, он бы не моргнув глазом принял и человека-грифона из моего ночного видения, лишь бы тот служил его целям.
Имгри жил только ради дела и чести. Каждое его слово, мысль, действие были направлены к одной цели – свершению сжигавших его замыслов, вытеснивших все прочее.
Он разложил на скамье между нами помятый и грязный лист пергамента. На нем были сделаны отметки по моим последним донесениям, но бо́льшая часть оставалась пустой, и это пустое пространство он накрыл ладонью.
– Решение здесь.
Такая откровенность заставила меня насторожиться. Не в его обычае было открывать другим хоть узкий краешек своих планов. И убеждать было не в его натуре – он приказывал.
– Прошу тебя объясниться, господин.
Прежде я послушно исполнял его приказания, но с тех пор добыл себе свободу – дорогой ценой. И не собирался перед ним дрожать.
– Мы многого достигли. – Он не хвастал, а объяснял положение дел. – Наши кузнецы работают с доставленным из Пустыни металлом – несмотря на опасность. У нас появилось оружие, какого мы еще не видели. И мы собираем людей – хотя многих и потеряли.
Его ладонь, лежащая на пергаменте, сжалась в кулак.
– А корабли пришельцев доставляют им свежие войска. Правда, на время те перестали нас теснить. Но это не наша заслуга. Нам пока удается только тревожить их с флангов, наносить мелкие уколы то там, то здесь. Хотя, – не без удовлетворения добавил он, – они узнали, как глупо соваться за нами вглубь земель, которые нам знакомы куда лучше, чем им. А теперь… – Он чуть подался вперед. – Мы  узнали кое-что новое…
Он замолчал, дожидаясь моего вопроса.
– Правда ли, что они ищут тайную Силу?
Он метнул на меня острый пронзительный взгляд – словно дротик из висевшего у него на поясе дротикомета.
– Об этом уже говорят открыто?
Я пожал плечами:
– Я слышал об этом еще до отъезда на север. Должна же быть причина, чтобы ализонцы оккупировали землю, по рассказам торговцев далеко уступающую их земле. Мы не богаты, не владеем сокровищами.
Я говорил с ним как равный с равным. Да, Имгри был силой, и, может быть, долинам стоило радоваться, что эта сила на их стороне. Но на меня она больше не действовала. Я отгородился от него внутренней стеной.
Он, прищурившись, изучал меня. Думаю, он вдруг увидел во мне мыслящее существо, а не покорное его руке орудие. Он даже сдержал нетерпение, сквозившее до сих пор во всей его повадке. Увидел меня по-новому – не мальчиком, уезжавшим не так давно в Ульмсдейл, а новым игроком, с которым приходилось считаться.
– Твоя ладонь, – продолжал я, – лежит на карте Пустыни. Ты нацелился туда? Не ради сокровищ – ради Силы…
Он не изменился в лице, но я ощутил, что передо мной – чистый холод. Жар гнева был не для него, его ярость походила на дыхание Ледяного Дракона. Я не шевелился, противопоставив этому льду стянутую в узел веру в себя. Какое мне дело до этого лорда с его честолюбивыми замыслами – свершить, если позволит судьба, великие дела? Я ему не родня.
– Да, там Пустыня – и, может быть, то, что она скрывает. – Он решился принимать меня, какой я есть. – Что это – нам неизвестно. Но об этом говорил не один пленник: Гончие хотят что-то найти там или подчинить. Они на своей земле столкнулись со старинным врагом – и не прочь проглотить его наравне с землями долин. Тот враг, судя по всему, сродни нашим Древним. Ализонцев, в свою очередь, вооружает кто-то, способный совладать с тем, чего они ищут, но не имеющий для этого достаточно людской силы. Знание скрыто здесь!
Он согнул пальцы, проскреб по карте ногтями, похожими на когти захватившего добычу коршуна.

3
Джойсан

Туман повис, как занавеси в огромном зале, укрыв костер, согревающий этих двоих. Теперь с ними была и я – на диво спокойная, какой не была с той минуты, когда Керован отвернулся от меня и уехал из Норсдейла. Я смотрела ему вслед сухими глазами, хотя сердце мое плакало. То горе, тот страх принадлежали мне одной, я никому их не поверяла. Но здесь… Здесь я оказалась словно в кругу семьи. Удивительное чувство.
– Я Элис, – сказала женщина, не добавив к имени ни рода, ни титула. Хотя я не сомневалась, что ей в любом собрании место за верхним столом.
– А это… – Она приподняла руку, как будто намереваясь дотронуться до его плеча (и я снова ощутила связь между ними и жадно позавидовала). – Это Джервон.
– Я Джойсан. – Я, как и они, не упомянула ни титула, ни владения.
– Джойсан, – повторила она, склонив голову так, словно ловила эхо из тумана.
Ее настороженное движение разрушило охватившее меня сонливое довольство, и я поспешно обернулась. За спиной стояли только лошади.
– Но ты еще и… – Элис шевельнула пальцами, словно они сами просились начертить знак Силы. Но тут же изменила тон и повторила предостережение, которое я прежде слышала от Налды: – Эти места опасны для одинокого путника, Джойсан.
Я ответила ей так же, как тогда, в Норсдейле:
– Если путник осторожен, одному может быть безопаснее.
И удивилась, услышав смешок Джервона.
– Она права. – Он через мою голову обратился к Элис: – Разве мы сами тому не свидетельство? Главное – держаться подальше от некоторых… мест.
Он особо выделил последнее слово.
Не знаю, на что намекали его слова, но мне показалось, что его спутница уловила в сказанном что-то обидное для себя. На миг она прикусила губу. Но тут же кивнула:
– Опасность опасности рознь. Только… – Она повернула голову, встретила мой взгляд так же прямо, как бывшая аббатиса, услышав о моих планах. Не скажу, чтобы я прониклась особым почтением к этой женщине, но в ней явно крылось больше, чем видно глазу, и обо мне она знала больше, чем я высказала или хотела бы открыть незнакомцам. – Ты, – коротко бросила она, – под надежной защитой. Без нее ты бы сюда не добралась. А ведь по крови ты не из тех, кому подчиняются такие Силы.
Моя рука сама взметнулась к грифону. Поздно было его прикрывать. Элис наверняка что-то о нем знала или угадывала.
Я замотала головой. Нетрудно было прочесть на моем лице, чего я опасаюсь.
– Нет, Джойсан, я не знаю природы того, что ты носишь на груди, и не знаю, для чего он служит. Но в нем Сила. И если ты носишь его так открыто, значит эта Сила готова тебе отозваться.
– Нет! – Я менее всего готова была заявить о своих странных талантах тем, в чьих венах текла кровь Древних. – Да, в нем есть Сила. Но я не знаю, как ее вызвать. Может быть, что-то знает мой господин, подаривший мне этот шар, – я хотела сказать, мой муж. Я видела этот шар в действии – но не я им управляла.
Но не мой ли страх за жизнь Керована вызвал к действию его Силу? Откуда мне было знать?
– Твой муж? – переспросил Джервон.
Я с вызовом вздернула подбородок. Что он знает о Кероване? По снаряжению можно было подумать, что Джервон служил в одном из войск долин – он явно не разбойник. И до него могли долететь те шепотки: чудовище, получеловек… что отравили жизнь моему мужу и прогнали его от меня.
– Мой муж – Керован из Ульмсдейла, – ответила я, вложив в ответ всю свою гордость. – Его вызвал лорд Имгри, и он уехал.
– Керован? – Этот вопрос Элис обратила к Джервону. Тот покачал головой.
– С Имгри много лордов – из тех, кто остался в живых. Но о таком не слышал.
Я не сомневалась, что он сказал правду, но Элис на этом не успокоилась. Она обратила испытующий взгляд на грифона.
– Тот, кто раздает такие подарки, – отметила она, – наверняка не простой человек и не простого рода.
Передо мной встал выбор. Элис, что ни говори, несла на себе ту же ношу, что и Керован, хотя она принимала ее не как проклятие, а как часть своего существа. И Джервон относился к этому так же. Он принимал Элис целиком, как она есть, и оттого их узы делались только крепче. (Это было очевидно мне, чей взгляд стал зорче от сердечной боли.) На меня вдруг навалилась усталость. Эти двое были сильны своим единством. О таком же я мечтала с Керованом. Чего мне не хватило: мудрости или силы? А может, я слишком молода, мало знаю людские сердца? Зависть оставила на языке недобрый горький привкус и тенью легла мне на душу. И все же я сказала им правду, потому что они обладали тем, чего мне недоставало, и я надеялась получить от них хоть крохи знания: как добиться того же для себя.
– В Кероване течет и кровь Древних. Он… Иной.
Не знаю, чего я ожидала: отвращения, недоверия… только не того, что произошло. Элис взяла мою лежавшую на коленях руку. Когда я, ахнув от неожиданности, уронила другую, ее обхватили сильные пальцы Джервона, связав нас троих воедино. От каждого из них в меня вливались мир и покой. Зависть увяла, оставив лишь удивление и огромную тоску с каплей надежды.
Туман плотно лежал на нашем убежище меж древними стенами. С наслаждением подкрепляясь жирными жареными курочками, мы следили за колыханием его пуховых клубов. Никто из нас не знал, зачем возвели эту стену, окружавшую нас с трех сторон, древние строители, – обведенное стеной место казалось совсем пустым.
Камень под нами был выглажен, как каменный пол, и на него ложились капли влаги. Джервон время от времени скрывался в тумане, и его беспокойство передалось мне.
– Здесь опасно?
От грифона я не уловила никакого предостережения.
Элис покачала головой:
– Прямой опасности нет. Но по нынешним временам в долинах всего нужно остерегаться. Джервон – воин. Из всего их отряда он один уцелел. Он ни одному укрытию не доверится, не перепроверив много раз.
– А ты… – Я запнулась, прежде чем высказать главное. Знать бы, что свело этих двоих, я бы лучше поняла, как мне подойти к моему господину. – Ты ведь не из долин – а он здешний…
Ручаюсь, она поняла мою мысль, хоть я и не решилась высказать ее прямыми словами.
– Я своих предков не знаю, – ответила она мне. – Моих родителей выбросило на здешнее побережье страшной бурей – ясно, что они бежали от чего-то, но мне о том не рассказывали. Мать моя обладала нездешними знаниями, была Мудрой. Но она желала принести своему супругу детей, и ради этого ей пришлось заключить союз с некими Силами. За наше рождение – мое и брата – она заплатила жизнью. Мой брат… – Элис помолчала. – Ему от нее ничего не досталось. Он не доверял такой мудрости, – быть может, и правда Сила Луны неподвластна мужчинам.
С началом нашествия мой отец ушел на войну, а за ним и брат. Я, как могла, помогала тем, кто встретил нас по-дружески. Кое-чему я выучилась у их Мудрых – хотя была слишком молода, да и наставниц было немного. Когда наши люди бежали от моря, нам повстречался Джервон. Он был изранен телом и душой. Позже я получила весть, что брату грозит беда. Я поскакала на помощь, и Джервон со мной, потому что его лорд погиб и родных не осталось. Мы…
Она снова помедлила, а когда заговорила, стала комкать слова, будто спешила поскорей закончить.
– Мы, как сумели, помогли моему брату. Но остаться с ним мне было нельзя. Я такая, какой родилась, и немногие – очень немногие из мужчин – могут с этим смириться. Может быть, один-единственный… – Она обратила взгляд к Джервону, который как раз вернулся к нам из тумана. взгляд был такой, что мне опять стало завидно. Я знала, что такими же глазами смотрела на Керована, но только ему  оказалось мало того, что я  могла отдать. – А теперь, – коротко закончила Элис, – мы с ним – вольные клинки, не присягаем никому, а помогаем тем, кому нужнее всего наша помощь. Да, я тоже обучена военному искусству. Так захотел отец. У нас нет ни родных, ни своей земли, зато есть то, что всего нужнее.
Ни родных, ни земли, зато они – женщина Силы и мужчина Меча – вместе.
– Куда вы теперь? – спросила я. Потому что хоть и решилась вести свой поиск в одиночку, но сейчас мне горячо и мучительно захотелось услышать: «На юг». Хотя, конечно, вольные клинки должны были присоединиться к войскам, которые собирал лорд Имгри.
Элис удивила меня, покачав головой:
– Пока не знаю. То есть… – Она неуверенно взглянула на меня. – Джойсан, ты не боишься гаданий?
Я вспомнила, как гадала – и тоже на меня – бывшая аббатиса. Тогда я увидела в чаше своего мужа, хотя не узнала его.
– Ты умеешь?
– Только на других – не на Джервона и не на себя. Эта Сила, как и другие, не действует к прямой выгоде призывающего. Но на тебя я бы попробовала.
– Мне уже гадали однажды – только я тогда не поняла, что означало то, что я увидела.
Элис кивнула:
– Предсказания часто бывают темными. Могут и обмануть – всегда об этом помни. Нельзя с уверенностью ожидать, что случится то или это. Мы принимаем множество решений: поворачиваем направо там, где могли бы повернуть налево, входим в дверь, за которой встречаем того, кто изменит наше будущее. Нам не дано рассчитать каждый поворот судьбы. Чаша откроет только один из путей. Хочешь, я тебе его покажу?
Джервон уже стоял у нее за спиной и смотрел угрюмо. И он опередил меня с ответом, обратившись не ко мне, а к Элис:
– Без этого нельзя?
– Мне так кажется, – задумчиво ответила она. – Если Джойсан согласна, – может быть, отчасти для того нас сюда и привели.
Он опустился перед вьюком, достал из него плотный сверток. И протянул его Элис так, как протягивают обнаженную сталь, опасаясь порезаться о лезвие.
Сверток был обернут в два слоя: верхний – вроде обрезков старого плаща. Под ними скрывалось тонкое полотно, покрытое рунами и знаками: не вышитыми, а как бы выжженными раскаленным клеймом. Элис сосредоточилась, я видела, как беззвучно шевелятся ее губы. Слов слышно не было, но туман, прежде оттесненный нашим костром, обрел собственную жизнь и стал смыкаться вокруг.
Под нижним слоем открылась чаша из лунного серебра, и в нее Элис, сняв с пояса маленький сосуд, по капле отмерила жидкость. Теперь я слышала голос Мудрой, напевно произносящий слова заклинания.
Она осторожно установила чашу на камень между нами, обняла ее ладонями. Глаза ее были закрыты, но голову она держала так, словно вглядывалась вдаль.
Затем она отдернула руки – словно от чаши полыхнуло жаром – и прямо взглянула на меня.
– Смотри же!
Даже пожелай я ослушаться приказа, не сумела бы.
Я склонилась, опираясь ладонями на камень за чашей, заглянула внутрь.
Сперва я увидела только тонкую пленку на удивление темной жидкости. Сквозь нее не было видно серебра. Потом жидкость пошла кругом, кругом, всколыхнулась.
У меня закружилась голова, но отвести глаз я не сумела. Жидкость медленно остановила вращение, но теперь ее темнота наполняла чашу до краев… Зеркальная гладь, но в ней ничего не отражалось.
Ничего? Нет, в неподвижной жидкости что-то шевельнулось. К поверхности поднялась тень, изменилась, стала отчетливей. Теперь я видела отражение, но не своего лица.
– Керован!
Это был он, в доспехах и шлеме, но по-прежнему с босыми ногами… копытами. Кольчуга на нем была не обычная – с таким же голубоватым отливом, как на Элис. Он сидел, глубоко воткнув в землю обнаженный меч – чтобы клинок был под рукой. За ним паслись три лошади, протекал ручей, топорщилась жесткая трава. Странные места, это не в долинах.
Лицо его было как у резных изваяний, встречавшихся мне в Пустыне, – от того Керована, которого я мечтала увидеть, ничего не осталось. Мне почудилось, что он заключен в чаше, как мой грифон в шаре, и так же недосягаем.
Не знаю, долго ли продержалась эта картина. Потом стала гаснуть, пропала. Словно пузырь прокололи – жидкость опала на дно чаши.
– По-моему, – первой заговорила Элис, прорвав мое бессильное отчаяние, – это в Пустыне.
Я отодвинулась, вдруг ощутив, как ноют плечи и болят ладони, – будто я голыми руками рыла неподатливую каменистую землю.
– В Пустыне? – эхом отозвалась я.
Что делать Керовану в тех зловещих местах? Он уехал к лорду Имгри. Неужели его и оттуда изгнали за его копыта, за нечистую по меркам долин кровь?
Сидевший рядом с Элис Джервон пошевелился, насупился:
– Так… Что ж, следовало ожидать, что Имгри рано или поздно попытается попробовать это.
Он не сводил взгляда с чаши, которую Элис вновь оборачивала полотном, прежде выплеснув жидкость в костер, взметнувшийся в ответ ослепительным пламенем.
– Что попытается, господин мой? – Почтительное обращение вырвалось у меня само собой.
– Имгри… – Джервон погладил подбородок, на котором тонким швом протянулся шрам. – Он вечно строит планы – дерзкие планы, – лишь бы нашелся другой, чтобы привести их в исполнение. Я бы сказал, что он задумал связаться с обитателями Пустыни – конечно, не с разбойниками и не со старателями – и предложить им союз.
Я взорвалась:
– И послал моего мужа, рассчитывая, что кто-то из тех увидит в нем родственную кровь! Не жалеет он людей, ваш лорд Имгри!
– Не жалеет, – подтвердил Джервон, – и, быть может, именно потому сумеет в конечном счете принести мир на эту землю. Его не любят, но ему повинуются, и его воля стягивает людей, которым иначе бы не объединиться.
– Но Пустыня… – Достоинства нового вождя меня не волновали. – Керован уже побывал там и едва жив остался, когда встал против Силы. А теперь у него и этого нет… – Моя ладонь накрыла грифона. – Против того, что там рыщет, ему не помогут ни выучка, ни оружие. Будь проклят этот Имгри!
Пальцы у меня скрючились, как коги, – будь я коршуном, впилась бы в лицо этому коварному, безжалостному лорду.
– Твой муж наверняка вызвался сам. Имгри не мог бы его принудить. – Элис держала в руках плотно закутанную чашу. – Твой муж не из тех… – Она говорила так, будто видела Керована перед собой. – Не из тех, кто покоряется против воли. Он… – Она медленно покачала головой. – Я таких еще не встречала. В нем двойная природа, и каждую из двух приходится держать в узде, чтобы она его не погубила. В нем заперта Сила, которой он не желает. Быть может, и нынешнюю свою дорогу он выбрал, ища себе смерти.
Как могла она так глубоко его понять? Видно, в числе Даров этой Мудрой было и Истинное Зрение.
– Нет! – Я была уже на ногах и готова схватиться за оружие, вбить прозвучавшие слова обратно. Силясь отбросить овладевший мной страх, я проговорила: – Если он в Пустыне, значит и мне туда.
– Пустыня очень велика. – Джервон словно уговаривал нетерпеливого ребенка. – Без проводника…
– У меня есть проводник! – Не знаю, когда зародилась во мне такая уверенность, но рука крепко стиснула грифона. – Есть – и я научусь им пользоваться.
– Это возможно, – медленно отозвалась Элис. – Но есть ли в тебе семя Силы? – Поднявшись, она вгляделась в мое лицо. – Нет, ты себя не знаешь – еще не знаешь. Однако если ты выбираешь эту дорогу… – Джервон хотел что-то сказать, она жестом остановила его. – К добру или к худу, она уже выбрала. Остается… – Теперь она смотрела не на меня – на него. – Пустыня и человек, который то ли отыщется, то ли нет, и дело, неизвестно, выполнимое ли. До сих пор нас с тобой несло течением – не пора ли и нам сделать выбор?
Он совсем помрачнел, но ответил без заминки:
– Если ты так хочешь.
Она решительно мотнула головой:
– Не я  хочу. Прошли те времена, когда я выбирала дорогу, а ты следовал за мной. Мы решаем вместе – или вместе отказываемся.
Я жадно смотрела на этих двоих. Быть может, Элис была не из Древних, но какая-то Сила ей подчинялась, и эта Сила роднила ее со скитальцами Пустыни. Я говорила о проводнике, но научусь ли его использовать? Мое дело – не их дело, но как мне хотелось стать спутницей этих людей! Их духовная связь и мне согревала сердце, внушая надежду, что, пробыв с ними подольше, узнаю секрет, который поможет так же сблизиться с Керованом.
Джервон теребил перевязь меча.
– Одна дорога стоит другой, – бросил он. – А твой Керован, – обратился он уже ко мне, – если исполняет поручение Имгри, наверняка пустился от лагеря прямо на запад. Значит, нам, чтобы напасть на его след, надо на юг.
– Я слышала, что лорд Имгри скупает у старателей металл из Пустыни на оружие, – сказала я. – Значит, между ним и Пустыней есть сообщение. Керован мог выбрать дорогу старателей.
– Вполне мог. Утром, как разойдется туман, двинемся на юго-запад. Если он оставил след, мы на него выйдем.
Туман, что запер нас в лощине, не расходился и на следующий день, а к ночи тяжело облепил нас. Я с тревогой ждала наступления темноты, потому что краем глаза ловила иногда колыхание туманных клубов, в котором мне мерещилось что-то более осязаемое – наподобие укрытого плащом лазутчика.
Джервон иногда отходил и возвращался с охапками хвороста, складывал его поближе к нам. Однако с наступлением темноты Элис положила этому конец. Подтверждая мои опасения, она достала из-за пояса тонкую голубую палочку.
Держа ее в правой руке и приподняв левую так, чтобы тонким пальцам ничто не мешало вычерчивать сложные узоры, она принялась выводить на камне линии, ограждавшие и наш лагерь, и стреноженных коней, которых Джервон подвел к костру. Законченный узор сложился в искусно выведенную пятиконечную звезду, а от палочки, которой она чертила, остался куцый обрубок.
Она завершила узор, добавив в каждый луч причудливый символ. Лошади поначалу тревожились, вскидывали головы, с нарастающим беспокойством косили глазами в туман. Но как только Мудрая закончила работу, животные успокоились.
Да и мне больше не мерещились взгляды из тумана.
Я поделилась с новыми товарищами своим запасом еды, и мы устроились на ночлег, сговорившись поддерживать огонь поочередно. Элис выпала первая вахта. Я, завернувшись в плащ и не сняв кольчуги, обеими руками обняла грифона и постаралась уснуть.
В назначенный час меня разбудил Джервон, и я стала следить, как бледнеют звезды в предрассветном небе, потому что туман разошелся, оставив лишь несколько клочков. Звезда, нарисованная для нашей защиты, сама по себе слабо светилась. Разглядывая ее, я размышляла, как бы выучиться такому искусству. В долинах считали, что научиться этому может только одаренный с рождения, хотя и у нас были Мудрые, целительницы, травники и тому подобные. И еще была моя тетя, леди Мэт.
Она приняла малые обеты обители, в которой подобное знание считалось греховным. И все же она в свой последний час извлекла из тайника странно вырезанный жезл и – отослав меня прочь из осажденного замка – по-своему отомстила насевшим на нас грабителям и убийцам. Замок взлетел на воздух в огненном столбе, захватив с собой всех, кто успел ворваться в его стены.
Я не сомневалась, что этот взрыв был делом ее рук, хотя и не знала, что за Силу она призвала и каким образом.
На тех, кто домогался таких знаний, у нас всегда смотрели косо. И полукровок сторонились, видели в них… Ради любимого я отказывалась даже про себя повторять мерзкие имена, которыми их называли. Но мы, остальные, с виду не отмеченные клеймом?.. Не кроется ли и в нас чужое наследие, не проявляющееся внешне, как раздвоенные копыта моего мужа и его янтарные глаза. Выйди оно наружу, любой мог бы стать таким же изгоем.
Сумею ли я этими доводами что-то доказать Керовану? Если сама проявлю хоть малость Дара, свидетельствующего, что и во мне кровь нечиста… Я беспокойно ходила вокруг костра, торопя приход утра. Найду ли я в Элис союзницу, наставницу и есть ли во мне плодородная почва, на которой примется ее учение?
Говорили, что Мудрым приходится учиться многие годы. У меня их не было. Мне снова вспомнилась встреча с Нивором: вышедший из Пустыни незнакомец назвал моего грифона ключом и обещал, что в свой срок я научусь им пользоваться. Если так… если он не солгал, значит Сила мне доступна.
Мне хотелось растормошить Элис, потребовать от нее помощи. Но я сдержала нетерпение, отложив до срока свои желания. В таком деле нельзя торопиться – доказывал мой разум сердцу, – но как же яростно мое сердце требовало действия!

4
Керован

Пусть Имгри воображал, будто убедил меня, но решение принял я сам. Я выслушал его соображения относительно целей врага – и о том, что можно предпринять, связавшись с каким-нибудь авторитетом в Пустыне: предостеречь и предложить союз. Такое предложение было большой самоуверенностью с его стороны, ведь все наши силы и близко не равнялись с теми, чем владели Древние. Я не был наделен честолюбием, подстегивавшим Имгри. С другой стороны, улыбнись мне удача, в долинах должны будут признать, что успеха в этом деле мог добиться только полукровка.
Он предлагал мне отряд – я отказался. Ему это не понравилось – думаю, он опасался предоставить своему посланнику слишком большую свободу.
– Для одного человека, – сказал он мне, – риск слишком велик.
– Человека, лорд Имгри? Взгляни на меня. Спроси любого здесь, видит ли он во мне человека. Ты и выбрал меня посланником из-за моего происхождения. Так предоставь мне действовать, как действуют те, за кого вы меня считаете. Я поеду открыто и стану ждать удачного случая. Что можно сделать, сделаю. Но ничего не обещаю.
Он против воли признал, что я прав. И на снаряжение не поскупился. Я принял предложенные мне кольчугу, меч и шлем из добытого в Пустыне металла. Все знали, что из этого сплава куется лучшее, непревзойденное оружие.
Лошадей я тоже выбрал из строевых. Кони восточных долин (от них теперь мало что осталось) на западе были редки. От горной породы, крепкой и выносливой, я отказался, потому что бо́льшую часть Пустыни составляли безводные земли. Животные, привыкшие к изобилию горных ручьев, не выдержали бы зноя и жажды.
Я выбрал таких, на каких ездили старатели Пустыни. К счастью, в табуне, куда Имгри велел собрать всех свободных коней, нашлись и такие – чуть выше горных пони, голенастые, с не по росту длинными шеями. Тяжелые веки и длинные ресницы прикрывали их необыкновенно большие глаза от солнечного блеска и поднятой ветром пыли. И копыта были шире обычных, приспособленные для пути по сыпучему песку. Такие кони считались норовистыми, и на ночь их приходилось стреноживать или привязывать.
Я взял себе двух на смену и третьего под вьюки. На тщательный подбор припасов и снаряжения ушло четыре дня. Все это время меня по ночам не тревожили сновидения.
От карты, которой забавлялся при беседе со мной Имгри, я отказался. Она была вычерчена по рассказам старателей, а те ревниво берегли секреты добычливых мест, так что доверять им не следовало.
Дорога Изгнания, по которой проехали когда-то мы с Ривалом, лежала много севернее. В тех же краях пролегала и другая, в конце которой моя мать с Роджером взывали к Темным Силам. Те места были пустынны и безжизненны. Я догадывался, что следовало искать на другом краю Пустыни – хотя Древних опасно мерить нашими мерками. Все же им тоже нужны вода, какая-то пища, и живут они вряд ли в развалинах.
Поэтому я решил держать прямо на запад, начав путь по тропе, проложенной снабжавшими Имгри старателями.
Я выехал раним утром, ни с кем не попрощавшись. Накануне вечером я в последний раз встретился с лордом Имгри. Он еще раз повторил, как важно сообщить о вторжении хозяевам тех земель – если такие найдутся, – и выразил уверенность, что именно там, на неизведанном западе, лежит то, за чем охотятся захватчики. Проводить меня он не вышел – что толку провожать взглядом брошенное копье? Попадет в цель – прекрасно, если же промахнется… Что ж, он сделал все, что мог.
Конь не сразу признал мою власть, но когда я отъехал от лагеря и свернул на запад, успокоился, а два других в поводу смирно пошли за ним. Все они временами высоко поднимали узкие морды, раздували обведенные красным ноздри, словно ловили в воздухе важный для них запах.
На четвертый день пути, уже три дня пролегавшего сквозь глухие заросли, конь подо мной испустил вдруг пронзительный крик. В ответ заржали двое других, и их голоса жутко отдались от зазубренных гребней, бросавших на мою тропу густую, как сумерки, тень. Их стены все теснее обступали лощину, почти сходились над головой. А потом две скалы и совсем сошлись в темную арку. Мой конь перешел на быструю рысь, и я не стал его сдерживать. Другие тоже ускорили шаг. Протиснувшись меж грубых стен, мы вышли на яркий свет, какого я не видел уже много часов.
Здесь начиналась Пустыня. Ни признака тропы, только голый камень под ногами и ручейки песка в трещинах. Земля простиралась передо мной покатыми пригорками. Темную тень на горизонте я счел горами. И, за неимением лучшего, решил направиться к ним.
Ведомые лошади не хотели больше держаться позади, а догнали моего коня и пристроились по бокам, как будто невидимые всадники на них готовились к атаке. Мне подумалось, что они здесь дома и предупредят меня о появлении живых существ, хотя мне трудно было представить, кто может выжить в такой местности.
На привал я остановился задолго до заката, потому что лошади вынесли меня прямо к впадине, по дну которой, появляясь из земли и вскоре снова уходя в жадную землю, протекал ленивый ручей. На его берегах росли трава и приземистый кустарник. Из ближнего куста взлетели крылатые твари. Они унеслись быстро, но я успел рассмотреть черное оперение и свисающие на кривых шеях головы – красные, будто свежеощипанные.
Их визг показался мне таким же неестественным, как и недавние крики моих коней. Твари кружили над головой, явно возмущаясь моим вторжением. Вид их мне не понравился. В этих черных телах и лысых головах было что-то омерзительное.
Я скоро понял, что́ привлекло их в кустарник. Когда мой конь где сбежал, где съехал к берегу ручья, навстречу мне поднялся запах мертвечины, давней падали.
Конь погрузил морду в воду, и два других последовали его примеру. Я соскользнул с седла, накинул поводья на ближайший куст. И, преодолевая отвращение, пошел посмотреть, чем там занимались крикливые птицы.
Над телом поработали зной и птичьи клювы, но распознать почти человеческую – только совсем маленькую – фигуру еще было можно. Ребенок – здесь? Стараясь не дышать, я придвинулся ближе. Чем бы ни было при жизни это существо, людям долин оно не сродни. На теле, там, где еще сохранилась кожа, щетинилась жесткая бурая шерсть. От головы и лица мало что осталось, и я этому порадовался. Пальцы на руках и на ногах оканчивались мощными кривыми когтями, под которыми еще остались комки земли. Существо это наполовину зарылось в свежую яму, как будто, спасаясь от гибели, отчаянно пыталось уйти в землю.
Я отломленной с куста веткой закатил трупик в яму и забросал песком и камнями. Не дело оставлять падаль на месте ночлега.
Работая, я поглядывал по сторонам. То, что погубило этого землекопа, могло и сейчас быть поблизости… хотя здесь почти негде было укрыться, да и птицы бы не кормились так свободно, и лошади, учуяв опасность, отказались бы войти в лощину.
Лошадей я отвел подальше от наспех зарытой могилы, и сам пить здешнюю воду не стал – обошелся той, что вез во фляге. Мне не давали покоя наружность и размер погибшего здесь существа.
Из прошлого долин до нас дошло много сказаний о забредавших из Пустыни существах – чудищах и демонах, с которыми приходилось сражаться насмерть. Я слыхал об огромных чешуйчатых ящерах, когтистых и клювастых, о мохнатых чудовищах ростом с крепостную башню, о мелких летучих тварях с острым ядовитым хвостом. Бывали и другие, выдававшие себя за людей, чтобы после околдовать или убить человека.
Ривал, увлекавшийся тайнами Пустыни, записывал такие рассказы и показывал мне записи. В своей хижине он хранил обломки старинных изваяний – иногда красивых, чаще уродливых или пугающих. Впрочем, оставалось неизвестным, были они изваяны с натуры или под влиянием распаленного странными видениями воображения художника. А о таких, какого я сейчас похоронил, я никогда не слышал и не видел ничего похожего.
Его грозные когти годились не только землю копать. Подумав об этом, я обнажил меч, воткнул его в землю, чтобы был под рукой, и только потом, достав из вьюка скудный дорожный паек, сжевал его – не торопясь и вскидываясь на каждый звук.
Птицы еще покружили надо мной, злобно крича, а потом сбились в стаю и, напоследок пройдя над головой зловонным черным облаком, утянулись на север Пустыни.
Пасущиеся лошади не поднимали голов. Обычно их родичи не терпят соседства мертвецов, но эти, с тех пор как мы спустились в расщелину, ни разу не выказали беспокойства. Всухомятку жуя вяленое мясо, я напоминал себе, что самая опасная ошибка – мерить жителей Пустыни мерками долин. Здесь не гудели пчелы и мухи, в перекрученных, почти голых ветвях кустарника не шумел ветер. Солнце, склоняясь к западу, жарило все сильнее. Кольчуга оттягивала мне плечи, из-под шлема тек пот.
Доев, я продолжил осмотр впадины. Вся растительность здесь теснилась к струйке воды. По берегам трава росла густо, кусты – плотными шарами, сплетенными так туго, что дороги и мечом не прорубишь.
Вода, сочившаяся с каменного откоса, окрасила его пятнами ржавчины, неприятно напомнившей мне кровь. Песок и щебень рядом сохранили бесформенные отпечатки: верно, звери здешних суровых земель приходили на водопой.
Что же такое я похоронил? Заставить себя раскопать труп для более тщательного осмотра я не смог. И соседство могилы меня тревожило. Я решил, что слишком опасно оставаться здесь на ночлег даже ради возможности подкормить лошадей. Всю окрестную живность наверняка тянуло сюда как магнитом.
Уже перед самым закатом я второй раз напоил лошадей и по каменистому скату, где не оставалось моих следов, выбрался на открытое место.
Возвышенности, на которые я нацелился, теперь рисовались черной каймой на быстро темнеющем небе. Я стал присматривать укрытие – хотя бы большой камень, которым можно прикрыть спину в случае нападения. Наконец я высмотрел поблизости скопление каменных шпилей и повернул к ним.
Было еще достаточно светло, чтобы понять: мне впервые попалось какое-то подобие жилья или укрепления. То, что я издали принял за природные острые скалы, было зданием. Оно так сливалось с местностью, что недолго было принять его за игру природы.
Стены были сложены из установленных стоймя длинных глыб, грубых и необтесанных, но составленных плотно, почти без щелей. Цветом они не отличались от желтоватых камней, каких хватало вокруг. Неожиданностью для меня оказалось найденное внутри большое неопрятное гнездо.
Сухие ветки и вырванные с корнем пучки травы заполняли почти все внутреннее пространство и поднимались мне, пешему, до пояса. Я поворошил груду кончиком меча. Все было старое, пересохшее, рассыпалось прахом от первого прикосновения.
Привязав лошадей к боковой колонне, я принялся разгребать гнездо – в основном мечом, чтобы не пачкать рук. Под конец, чтобы раскопать нижний слой, надел латные перчатки.
Что-то выкатилось мне под ноги. Опустив глаза, я взглянул в пустые глазницы черепа. Останки человека или существа, очень похожего на человека. Я отложил череп в сторону и продолжил поиски.
Там были еще кости, которые я предпочел не разглядывать, а слабый неприятный запах усиливался по мере того, как я зарывался глубже, разбрасывая гниль и плесень. Откинув последний рыхлый слой, я заметил настойчивый зуд в запястье.
Оттерев перчатки песком, я отстегнул пряжку и отвернул кольчужный манжет, обнажив то, что успело стать частью меня, – найденный в пути браслет, который спас меня от пытавшегося ослепить, а потом и убить меня Роджера.
Браслет светился и нагрелся. Вырезанные на нем руны горели искорками. Я долго не мог оторвать от него взгляда, а потом что-то подтолкнуло меня сунуть руку с браслетом между колоннами. Руны вспыхнули ярче прежнего, хотя я не ощущал беспокойства, предостерегающего об опасности.
Зато что-то засветилось в ответ на камне, с которого я отскреб остатки гнезда. Я вытащил из-за голенища сапога маленький нож, отковырял от скалы кусочек того же голубоватого металла, из какого был сделан браслет, и спрятал его в кошель.
Крыши надо мной не было, и между стоячими камнями имелся всего один проход. Камни чуть клонились внутрь, нависая над тесным пространством. Я навалил в проходе седла и вьюки, перегородил щель. В эту ночь мне пришлось пожалеть о своем одиночестве – будь со мной товарищи, мы бы сторожили поочередно. А так пришлось положиться на воинскую выучку – умение мгновенно просыпаться при малейшей перемене вокруг. Меч я опять оставил под рукой – вытащил из ножен и положил рядом – и попытался уснуть.
Если кругом и было что-то опасное, к моему укрытию оно не приближалось. Однако на рассвете меня разбудило пронзительное ржание – так же кричали мои лошади, впервые учуяв ветер Пустыни. Выбравшись наружу, я увидел, что кони отчаянно натягивают привязь, встают на дыбы, бьют камень копытами.
Всего моего умения не хватило, чтобы их унять. Оседлать и навьючить их я сумел, но они упрямо тянули к вчерашней впадине, и я волей-неволей уступил, решив, что им необходимы вода и трава. Пока они паслись, я тоже поел.
Через час после восхода мы снова двинулись к дальним высотам. Местность мало-помалу менялась. Камень и песок сменились буровато-серой почвой, на которой прорастала обожженная солнцем трава. Мои лошади на ходу срывали пучки – с их длинными шеями это было не так уж трудно. Дальше появились кусты, а там и деревья, которых мои животные опасливо сторонились.
Я доверился их чутью: они лучше меня знали местность. К полудню я впервые увидел движение. Нам как раз пришлось огибать густые заросли кустарника, и с поворота мне открылась прогалина.
По ней ехал всадник. Даже издали видно было, как блестят на нем доспехи. Лошадь под ним была не похожа на моих – шея не длиннее обычной.
Ехал он спокойно и уверенно, как по хорошо знакомой дороге. Едва ли это был один из старателей – хотя мог оказаться разбойником. Или… может быть, это один из тех, к кому меня посылали! Я шевельнул меч в ножнах и выехал на открытое место, рискнув показать себя.
Конь под ним, несомненно, был лучше моих пустынных кляч – шел, казалось бы, легкой рысью, но от меня уходил все дальше. А всадник словно не замечал меня за спиной.
Впереди и не слишком далеко виднелась полоса леса. Мне хотелось догнать незнакомца, пока тот не скрылся в его тени. Если встреча окажется недоброй, лучше столкнуться на открытом месте. Поэтому я все сильнее погонял коня, который в ответ фыркал и злобно натягивал поводья.
Незнакомец уже вступал под сень деревьев, когда мой строптивец окончательно взбунтовался. Снова издав тот же вопль, он встал на дыбы, колотя воздух передними копытами. Два других воспользовались этим, чтобы натянуть повода, и мне поневоле пришлось остановиться.
Мой конь продолжал вставать на дыбы и лягаться, норовя напасть на своих же товарищей. Мне хватало заботы управиться с этими тремя, и тут сквозь шум их копыт пробился уверенный и властный свист.
Кони мои мигом вросли в землю не хуже деревьев недалекого уже леса. Они еще закатывали глаза и роняли пену на взрытую землю, но с места не сходили.
Я, потуже натянув поводья, взглянул вперед.
Всадник, за которым я гнался, наконец-то развернулся и направлялся теперь ко мне легким, плавным галопом. Да, конь под ним был и вправду другой  породы. Ростом не уступал выращенным на равнинах жеребцам и был невиданной окраски – серые и коричневые пестрины сливались на его шкуре в подобие ускользающего узора.
Попона под седлом была не тканая – шкура какого-то зверя, серебристо-серая и тоже пятнистая. Когда незнакомец приблизился, я распознал мех снежного кота – эти звери изредка забредали в долины с гор и считались коварными и смертельно опасными.
Доспехи на всаднике были такими же серебристо-серыми, как этот мех. Шлем, полумаской закрывавший лицо, венчался искусно вырезанной фигуркой готового к нападению кота той же породы. В глаза на кошачьей морде были вставлены желтые камни, которые, отблескивая на солнце, создавали впечатление, будто животное, устроившись на высоком насесте, с любопытством посматривает на меня.
Подъехав поближе, незнакомец остановил своего необыкновенного скакуна. Мои, как обуянные ужасом, потели и дико таращили глаза. Между тем всадник, сколько я мог видеть, и не думал о нападении. Меч его покоился в ножнах, показывая навершие рукояти, тоже сделанное в виде кошачьей головы. Ножны держались на меховом поясе с пряжкой в виде оскаленной кошачьей морды. Эти кошачьи головы хорошо были видны мне даже на расстоянии. Они выделялись, как наши гербы кланов.
Некоторое время мы с установленного им расстояния разглядывали друг друга. Теперь я видел его лицо. Он казался молодым – примерно ровесник мне. Лицо гладкое, что меня не удивило: и в долинах тоже у многих мужчин борода пробивалась не ранее средних лет жизни.
Кожа у него была смуглая, и удлиненные глаза немного скошены под ровными бровями. Чем дольше я в него всматривался, тем сильнее уверялся, что нашел того, кто зовет своим домом Пустыню или какую-то ее часть. Наверняка он был не бродягой из долин. Слишком тонкой работы было все его снаряжение, слишком великолепен конь. К тому же, хотя сам всадник в полной мере выглядел человеком, я и без подсказки нагревшегося на запястье браслета сказал бы, что он наделен некой Силой.
Он смотрел на меня с таким же пристальным вниманием. И не мог не заметить копыт, вдетых в изобретенные мною особые стремена. Знакомы ли ему такие, как я? И бывают ли у таких, как я, родичи, или я просто уродливый полукровка, в глазах здешних жителей такая же ошибка природы, каким считался в долинах?
Мне не требовалось предупреждения, чтобы не пытаться подъехать ближе, потому что на моих лошадей он явно наводил ужас. Они дрожали, в уголках их губ по-прежнему белела пена.
Словно по наитию, я уронил поводья и ладонью наружу поднял руку. Тонкий, как шелк, манжет кольчуги отвернулся, и солнце загорелось на голубой ленте браслета.
Послужит ли он пропуском в эти места, даст ли мне признание? Мне оставалось только ждать ответа незнакомца.

5
Джойсан

Когда свет стал ярче, мои спутники проснулись. Туман растаял, и защитная звезда с наступлением дня погасла. Джервон отмерил коням немного зерна, потом, пока мы доставали из вьюков еду для себя, отвел их к ручейку на склоне.
Оседлав коней и навьючив пони, мы поехали прочь от стены по едва намеченной тропе. Эта тень дороги сохранилась, должно быть, со времен, забытых даже окрестными холмами.
Ехавший впереди Джервон держал к западу через предгорья, где не было ни следа путников, кроме двух обвалившихся лачуг, – такие строили для себя пастухи на летнем выпасе. Прошли те дни, когда здесь мирно паслись стада. И ничего живого нам не попадалось, кроме пары глупых горных курочек, с кудахтаньем улепетнувших из-под самых копыт, да снежного кота, надменно взглянувшего на нас с казавшегося совершенно недоступным уступа.
Ночь мы провели на открытом месте и костра разводить не стали. Мои спутники, явно опытные разведчики, не забывали об осторожности. Мы жались друг к другу – не столько ради тепла, сколько для компании. Я спросила, случалось ли им прежде бывать в Пустыне.
– Только на краю, – ответил Джервон. – Мы были в разведывательной партии, посланной к северу выяснить, не появлялись ли в тех краях захватчики. Мы хорошо прочесали местность, но следа Гончих не обнаружили. И видели начало Дороги Изгнания.
Дорога Изгнания… Ее упоминал Керован в те дни, когда мы вели мой бедный народ в безопасную пристань Норсдейла. Он когда-то проезжал по ней, хотя подробностей не рассказывал. Даже такой малостью своего прошлого не захотел со мной поделиться.
– Знает кто-нибудь, куда она ведет? – спросила я.
– Не слыхал. Мы и не пытались по ней проехать. А о других дорогах в этих местах я не слышал.
Днем я не выбрала времени обсудить с Элис то, что надумала перед рассветом. Почему-то не хотелось при Джервоне выдавать желание овладеть Силой. Нет, я не боялась, что он воспротивится. Ради Элис он принял такое, о чем люди долин даже думать боялись. Скорее я стеснялась при нем просить о помощи и не могла подобрать слов.
Не выпало мне удачного случая и в следующие четыре дня. Земли были совершенно пустынны, и мы, даже соблюдая все предосторожности, за день покрывали немалое расстояние. На пятый день Джервон указал на запад – там на облака ложился желтоватый отсвет, не похожий на привычные мне закаты.
– Пустыня.
Мы все это время усердно искали оставленные старателями следы, но ничего похожего на тропу не обнаружили. И сейчас, хотя мы уже развьючили пони и Элис собрала сухого хвороста, пояснив, что огонь от такого не будет слишком заметен, Джервон все не сходил с коня. Объяснил, что хочет проехать по дуге, еще поискать следов.
Когда померкло свечение в небе, мы с Элис насадили на прутики горных курочек – самое лакомое блюдо за прошедшие дни. И тут я поспешно, пока не возвратился Джервон, высказала ей свое желание.
Она выслушала и ответила негромко, но очень серьезно:
– Что-то в твоих словах есть. Очень может быть, что сама земля здесь влияет на местных уроженцев, хотя они могут не подозревать о своем Даре, пока судьба не потребует его применить. Обучиться призывать Силы… Да, я могла бы немного поучить тебя, если ты окажешься способной, – так же как меня саму обучали девочкой. Этих знаний не выхватишь из воздуха. Им приходится прилежно учиться. Но это не значит, что ты не сумеешь собственными силами расшевелить то, что в тебе дремлет. Только тут надобно большое терпение.
С той минуты она начала при случае подсказывать мне упражнения, помогавшие дисциплинировать разум, а я поклялась себе, что не упущу ни слова из ее наставлений. И взяла за правило напрягать ум, как воин напрягает и упражняет тело, вбивая боевые навыки в каждый мускул.
С утра мы двинулись дальше, хотя Джервон так и не сумел найти тропу, а земля впереди стала угрюмой и зловещей. Я знала, что природа Пустыни бывает разной, но здесь все тянулись песок, щебень и голые скалы, от которых волнами зноя отражалось солнце. По примеру путешествующих в Пустыне мы проводили самые жаркие часы в укрытии, а двигались ранним утром и вечерами. Ночью продолжать путь не решались, хотя луна светила ярко.
Слишком много было кругом странных теней и необычных звуков (хотя раздавались они вдалеке). Надежнее представлялось устроить лагерь и тщательно его сторожить, даже ценой потери часов пути.
Удача нам благоприятствовала – каждый вечер мы находили хотя бы скудное пастбище и воду. Джервон решил, что, хотя дороги и не видно, мы, верно, напали на давно забытый путь через Пустыню.
Я все поглядывала на своего грифона, ожидая от него подсказки – верное ли мы выбрали направление. Не знаю, чего я от него ждала, на что надеялась, но шар оставался прежним.
Джервон, обгоняя нас, отклонялся то вправо, то влево, все еще выискивая следы – и не находя их. Наугад, лишь бы иметь хоть какую-то цель, мы направились к линии гор на западе – те высоты ночами представлялись багрово-черными, а днем – бурыми. Других ориентиров здесь не было.
На второй день Джервон вернулся из очередной вылазки быстрой рысью. Мы, сберегая силы коней, двигались шагом, и такая его спешка предвещала недоброе.
– Впереди вода и следы лагеря рядом, – сообщил он. – Свежие следы.
Как мало было надежды, что этот след оставил Керован! И все же я погнала свою кобылку в ту сторону, и другие повернули за мной. В песчаной Пустыне пролегала узкая расщелина, заросшая темной и корявой зеленью. И вода в лениво струившемся ручье не манила к себе, была темной и гнилой, словно из стоялой лужи. Все же наши кони жадно стали пить, между тем как Джервон указал место, где топорщилась свежеощипанная животными трава.
– И еще кое-что… – Он поманил нас за собой через кусты.
Я потянула носом – лучше бы я этого не делала! В воздухе стоял сладковатый запах мертвечины! Земля была разрыта, узкую яму завалили грудой камня.
– Животных не хоронят… – Элис разглядывала могилу. – Но и для человека здесь не хватило бы места.
Я с облегчением увидела, что она права: в такой ямке поместился бы разве что ребенок. Ребенок… Керован не мог убить ребенка!
Элис закрыла глаза, пошатнулась. Джервон мгновенно оказался с ней рядом, поддержал под руку. Содрогнувшись, она снова взглянула на нас:
– Не нашей крови… здесь не наша кровь. Что-то чужое – но, может быть, не чуждое этим местам. Не знаю, кто это был, но при жизни он служил Тьме.
Я невольно попятилась. Тьма – так мы обозначали все злые Силы и их служителей. Неужели в Пустыне на Керована снова напала такая Сила?
– Оставь! – резко приказал Джервон. – Нечего бояться мертвеца, но и докапываться до него ни к чему. Не будем тревожить могилы.
Он впервые заговорил с ней так властно.
– Ты прав. – Элис отвернулась. – Он и вправду мертв – и не один день, как мертв, я бы сказала.
– Значит, Керован…
Я тронула ногой откатившийся камень. Значит, то, что здесь похоронено, погибло не от его руки, даже если это он зарыл труп. Я крепко держалась за эту надежду. Надеялась, что ему не пришлось снова – притом в одиночку – схватиться с Темными Силами.
– Сдается мне, – продолжал Джервон, – места здесь недобрые.
Мы все трое подальше отошли от могилы, а коням, не выказывавшим никакого отвращения, позволили попастись, пока не спала жара. Когда двинулись в путь, солнце уже садилось.
На дальнем берегу этой зловещей расщелины случилось то, чего я так долго ждала. грифон вспыхнул – и не просто отразив солнечный луч. Заслышав мой крик, спутники натянули поводья, а я завертелась в седле, пытаясь по усилению света в шаре понять, в какую сторону он указывает.
Меня охотно пропустили вперед, и я рысью направила Бураль к скоплению остроконечных скал, видневшихся над песчаной равниной. Сбоку от них громоздилась куча сушняка, как видно, выброшенная изнутри. Крошащиеся прогнившие сучья мешались в ней с остатками давно иссохшей травы. На самом краю этой гнилой кучи ухмылялся череп, и в гнилом крошеве тоже вроде бы виднелись осколки костей.
– Здесь кто-то ночевал. – Джервон соскользнул с седла и заглянул между торчащими глыбами. Темную кучу он поворошил носком сапога. – Похоже, там внутри было какое-то гнездо.
– Гнездо охотника, способного охотиться на такую добычу? – Элис указала на череп.
Джервон, не касаясь останков, склонился ниже.
– Думаю, он очень старый, Да и логово давно заброшено.
Я обнимала ладонями хрустальный шар. В этот миг от него так полыхнуло жаром, что я вскрикнула и выпустила грифона. Повисший на цепочке шар продолжал раскачиваться, хотя сама я не шевелилась. Тогда я, преодолевая брезгливость и подступающий страх, тоже спешилась и неохотно придвинулась к тому краю гнилья, с которого ухмылялся череп – упавший или положенный туда нарочно.
И тут…
В темных провалах глазниц (даже здесь я не могла так обмануться) затеплился отблеск света. Я ладонью зажала рот, сдержав рвущийся крик.
Шар приподнялся с моей груди, натянул цепочку, словно стремился на волю. Я сама назвала его своим проводником, и вот теперь он увлекал, тянул меня к этой истертой временем кости.
Не совладав с грифоном, я поневоле опустилась на колени. Касаться этой сухой, покрытой плесенью кости я не собиралась – не хотела!
Хрусталь заискрился так ярко, что невозможно было смотреть. А в ушах у меня или, может статься, прямо в голове еле слышно зазвучал отзвук торжественных песнопений, какие возносятся при свершении обрядов. Я готова была заткнуть уши и со всех ног бежать прочь от этого черепа.
Нет, не черепа. Воздух вокруг пожелтевшей кости сгустился, обрел плотность, тонко, почти невидимо обрисовав лицо, голову… Глаза, острый, выступающий нос – птичьим клювом нависший над маленьким подбородком, широко расставленные глаза… нечеловеческое лицо!
Его горящие искрами глаза впивались в меня, чего-то требовали – чего, я не знала. Что-то потеряно – найди! Впереди опасность, там…
Призрачное лицо пропало. А череп… я вскрикнула. Сам череп рассыпался серым, как пепел, прахом.
– Чего ты от меня хочешь? – вскрикнула я. – Что тебе надо?
Заглох звук дальних песнопений, смолк ужасный приказ. И грифон в шаре больше не пылал, спокойно лежал у меня на груди, над сердцем. От черепа не осталось ничего.
– Он хотел… – Я запнулась, обернувшись к спутникам, не умея объяснить…
Джервон смотрел бесстрастно, Элис, стоя рядом со мной, заглядывала в проем между камнями – туда, откуда кто-то выбросил череп и все прочее.
– Там что-то было !
Видение не оставляло меня, не давало покоя. Они тоже видели?
– Тот, кто гибнет, не закончив возложенной на него задачи, доброй или злой, – медленно заговорила Элис, – сохраняет тень жизни, которая, пока та задача не исполнена, отказывается ступить на новую дорогу. Я думаю, здесь обитала такая тень. Теперь же она ушла – к добру или ко злу.
– Но она не сказала мне, чего хочет.
Я поняла, что верю ее словам – верю настолько, что мне захотелось вернуть череп, потребовать от привязанной к нему тени ответа – что и где я должна исполнить. Потому что и на меня теперь легло бремя – если мне это не чудилось.
– Придет время, узнаешь. – Эти слова Элис прозвучали не утешением запутавшемуся ребенку, а непреложной истиной.
Я поднялась на ноги, и руки мои, как нередко бывало в поисках опоры, потянулись к грифону. Но не коснувшись шара, я отдернула пальцы. Мне захотелось от него избавиться! Вернее сказать, этого захотелось чему-то во мне, между тем как что-то другое, из самой глубины, взволнованно требовало покориться неведомой Силе, отбросить давние страхи и опасения моего народа и шагнуть вперед – к чему, я еще не знала.
Мы не стали задерживаться у этого странного гнезда, а двинулись дальше. Местность вскоре стала меняться в лучшую сторону. Засушливые пустынные земли уступили место растительности.
Джервон убил стрелой существо, не слишком отличающееся от оленей долин. Запасшись свежим мясом, мы нашли и место, где напиться хорошей воды. У ручья обнаружились приметы давних ночлегов, и мы решили, что вышли в места, обжитые старателями или разбойниками. Лошадям здесь было хорошо пастись, так что мы решили задержаться, пока Джервон обследует окрестности.
В душе я была уверена, что в тех скалах ночевал Керован и он же побывал в найденной нами прежде расщелине. Но, к моему отчаянию, в этих глухих местах не оставалось следов, подсказавших бы, куда и в какую сторону он уехал. грифон… Нет, после истории с черепом я даже ему не доверяла.
Я попробовала поговорить с Элис, но та отвечала так рассеянно, что мне показалось: то ли она раскаялась в своем обещании мне помочь, то ли и ее случай с черепом заставил глубоко задуматься.
Присев на пятки, я стала оглядываться. Здешние жесткие травы были привычны жительнице долин – уж во всяком случае привычнее пересеченной нами Пустыни. Я припомнила рассказы старателей: те говорили, что в этих местах попадались города и крепости – разрушенные и оплавленные так, что оставались лишь глыбы металла, которые они и вырубали на продажу. И металл этот был непростой: случалось, он взрывался от соприкосновения с инструментами, убивая тех, кто пытался его подчинить.
Кем были Древние? Что за жизнь они здесь вели? Тот череп, обретя подобие жизни, оказался скорее птичьим, нежели человеческим. Мертвец не был человеком: был он чем-то бо́льшим – или меньшим?
– Кто были Древние?
Я только тогда поняла, что спросила вслух, когда Элис, выведенная моим голосом из задумчивости, ответила:
– Мне кажется, они принадлежали к разным видам. Та Мудрая, что меня учила, сказала однажды, что они слишком много знали, слишком широко применяли Силу. Они умели менять – и меняли – облик. Ты наверняка слышала предания.
Я покивала. Да… предания. О чудовищах, с которыми наши предки сражались мечом и огнем. И о других, которые принимали облик прекрасных мужчин и женщин, заманивая безрассудных: одних навсегда, а других на время, но и те, вернувшись, уже не умели жить людской жизнью, а скитались в мечтах и воспоминаниях, пока не погибали от тоски.
– Применение Силы, – продолжала Элис, – быть может, опаснее всего на свете. Таково наше свойство – а в них оно могло быть вдвойне сильней: чем больше мы узнаём, тем большего ищем. Мне думается, те Древние слишком многое узнали и слишком многого хотели. Единственным движущим стимулом для них стала жажда знаний. И она привела к тому, что их уже не связывали понятия о Добре и Зле – они подчинялись только собственным желаниям и воле.
Я сама видела подтверждение ее словам: когда Роджер навязал мне свою волю, желая превратить в свое орудие, – и если бы мой любимый не догнал его, не осилил… Да, Роджер и родная мать моего мужа – да и другие – играли с Силой, жадно тянули ее к себе. Только она в конечном счете обратилась против них, их же и пожрала. Да, наверное, Сила их и сгубила.
– А можно прибегать к Силе без таких последствий?
Меня теперь одолел новый страх. Что, если и я, от великого желания добиться своего с Керованом, заразилась той же жаждой неведомого? Выезжая из Норсдейла, я точно знала, что делать, теперь же все смешалось. Меня все сильнее глодали сомнения. Что, если Керован… Возможно ли, что он прав? Что, если связующие нас узы, если их не отбросить, будут черпать от Тьмы, а не от Света? Не должна ли я устоять перед теми желаниями своей души, что громко требуют осуществления?
Нет! Я не хотела этому верить. И вновь вспомнила странного человека, явившегося невесть откуда, когда несколько месяцев назад мой нареченный схватился с Тьмой. Нивор… Он сказал, что при мне ключ, который нам суждено использовать вместе. И во благо – конечно, только во благо. Надо гнать закравшиеся сомнения!
К закату воротился Джервон, взволнованный и оживленный. Он нашел следы трех коней, и один, как ему показалось, нес всадника.
– Там был и четвертый, – добавил он. – Трех коней так и оставили пастись. Рядом лежат вьюки – но нет следов лагеря. Сдается мне, кто-то там встретился с другим путником – и дальше следы их идут рядом.
Я была уже на ногах, спешила к Бураль.
– Керован! Он попал в плен?
Я уже вообразила осаждавшие его беды.
– Не думаю. Никаких следов нападения нет. Лошади – на таких ездят старатели в Пустыне – кажутся спокойными. И место хорошо для ночлега. – Он обратился к Элис: – А еще там установлена защита.
– Какого рода? – вздернув брови, резко спросила она.
– Я такой прежде не видел. Четыре очищенных от коры прута воткнуты в землю по углам просторного выпаса. На северном привязан конский волос. На южном клочок меха снежного кота. На восточном орлиное перо, а на западном кабанья щетина. Я их не трогал. И так видно, что установлены они неспроста и лошади не выходят за обозначенную ими границу.
Я вопросительно оглянулась на Элис. Она и сама казалась озадаченной.
– Куда он уехал? Это ведь Керован там был!
Не знаю, откуда взялась во мне такая уверенность, разве что от сильного желания, чтобы это оказалось правдой.
– Следы копыт ведут на запад, в лес. Я хотел пройти по следу, но мой Агран, – он похлопал по шее своего коня, – и близко не подошел. Взбесился от страха, словно рыжего медведя увидел. Ясно, что места там запретные, и Агран это учуял.
– Если лошади откажутся, можно пойти пешком, – настаивала я.
Джервон сурово взглянул на меня:
– Госпожа, я бы туда не сунулся ни пешим, ни конным. Там присутствует Сила, и она меня отвергла. Но мы можем разбить лагерь и ждать там – не рискуя попусту.
Я тогда ему не поверила. Когда мы доехали до странно размеченного лагеря, я только мельком взглянула на мирно пасущихся на огороженном поле лошадей и сразу послала Бураль к лесу.
Она бешено противилась, едва не сбросила меня с седла. Со второй попытки я поняла, что не сумею подчинить ее своей воле – никакими силами мне не завести кобылу в тень деревьев.
Мои спутники действовали по-своему: устраивались на ночлег в лощинке, где пропавший путешественник сложил свое седло и вещи. Джервон на пробу загнал и наших лошадей к трем старательским и убедился, что в этом квадрате их можно не привязывать: они также уважали невидимую границу.
Только у меня не было мочи спокойно ждать, не зная, дождусь ли. Убедившись, что в седле мне в лес не въехать, я твердо решила пешком идти по оставленному копытами следу.
Я зашагала быстрым шагом, а Элис с Джервоном не пытались меня отговорить. Только я недалеко ушла в ту сторону, куда вела меня упрямая решимость, когда заметила, что шаг мой замедлился и к тому же я не в силах ступать прямо по отпечаткам копыт. Меня против воли мотало из стороны в сторону, все дальше от следа.
И еще во мне нарастала безотчетная тревога, как если бы впереди маячила угроза; и как я ни билась, шла с каждым шагом все медленнее.
Не назову то, с чем я столкнулась в лесу, невидимой стеной. Скорее из меня по капле вытекали силы, с каждым шагом нарастала слабость. Пожалуй, меня победил не страх, а твердая уверенность, что я грубо и дерзко вторглась в чужие владения, куда не смела войти без приглашения.
Когда надо мной нависла длинная ветвь высокого дерева, я поняла, что дальше не пройду. Действительно запретная земля! Я поневоле повернула обратно к лагерю. И тут в спину мне словно ударил сильный шквал (притом что ни листва не зашелестела, ни высокая трава не колыхнулась). То, что сторожило лесное убежище, отвергало мою кровь.

6
Керован

Я надеялся, что сохраняю видимость спокойствия. Мне не почудилось: когда солнце блеснуло на металлической полоске, у незнакомца округлились глаза. Взгляд его на миг или два задержался на браслете. Потом он тоже отпустил поводья – его пестрый жеребец стоял смирно, словно врос копытами в землю, – и приветственно поднял руку. Хотя бы этот обычай долин был известен и здесь.
Осторожно, опасаясь, не опомнились бы мои лошади, не метнулись бы прочь, – я соскользнул с седла. Убедившись, что лошади стоят, как стояли, я двинулся по высокой траве к человеку под знаком кота.
Выждав, когда я приближусь на длину меча, тот заговорил – мягкой мурлычущей и напевной речью. Может быть, он декламировал старинную формулу приветствия. Я покачал головой и заговорил на языке долин:
– Привет разделившему со мной путь, да пребудет…
Тут я запнулся. Благословение Пламени могло оскорбить того, кто поклоняется иным Силам. Да и сам я, по чести, не мог воззвать к Пламени – мое клеймо не позволяло разделить веру чистокровных людей.
Он нахмурился – первый намек на выражение эмоций на бесстрастном лице. И не померещилась ли мне мелькнувшая тень удивления? Теперь он ответил мне на языке долин, с чуждым выговором, но разборчиво:
– Куда ты едешь, человек?
Слово «человек» прозвучало в его устах как обидная кличка.
– Я ищу… – И опять я запнулся. Не глупо ли оповещать первого встречного о своих намерениях?
– Ищешь?.. – поторопил он. Теперь лицо его стало выразительным, и выражало оно мрачное неодобрение. – Ищешь сокровищ в мусорных ямах, старатель?
Он опустил руки – не к мечу, как мне было подумалось, а подобрать повод. Я понял, что он готов ускакать в лес, куда мой конь за ним не пойдет. Тогда я испугался. Почувствовал, что если сейчас дам ему уехать, то больше не увижу ни его, ни его родичей, к которым был послан.
– Я не охочусь за старым металлом – я не старатель, – поспешно заверил я. – Я привез послание.
– Какое и к кому? – Он не скрыл нетерпения.
– Послание мне известно, но кому его следует доставить – точно не скажу.
– Загадки загадываешь! – презрительно бросил он.
– Не загадки. Я сам не знаю. Я приехал из долин, там третий год идет война.
Он уже готов был повернуть коня, но тут задержался:
– Война… – То же презрение в голосе. – Мелкие хозяйчики дерутся за голый пригорок!
Он не скрывал пренебрежения. В душе я готов был с ним согласиться. Много лет такими и были все наши войны: междоусобицы, в которых, правда, погибали люди, но земли они не опустошали.
– Нет, настоящая война, – поспешно объяснил я. – С захватчиками из-за моря. Мы таких прежде не видели, и у них невиданное, ужасное оружие. – Я решил не уточнять, что бо́льшая часть того оружия по неизвестным нам причинам утратила силу. – Они захватили все побережье и рвутся вглубь. К ним постоянно прибывает подкрепление. Мы гибнем, уже некому заполнить пустые седла, да и лошадей под седло немного осталось.
Он чуть склонился ко мне, прищурился. Игра света или в глубине его глаз загорелись такие же огоньки, какие я прежде заметил в глазах кота на шлеме?
– Что же ты тогда делаешь в Пустыне – ты, носящий кольчугу воина? Сбежал?
Я давно научился использовать как оружие сдержанный или выпущенный на волю гнев. И сейчас не видел нужды поддаваться на издевку.
– Я уже сказал, что везу послание. – Я решил, что только правдой сумею добиться цели. – Мы взяли пленников, и они не молчали. Рассказали, что ищут источник Силы и лежит он на западе. Мы считаем, они в это верят. А значит, их конечная цель – не в долинах, а здесь. – Я повел рукой, обозначив луга, на которых мы стояли. Браслет снова вспыхнул. – Твоя страна, а может быть, и те, кого ты зовешь сородичами.
Он издал гортанный звук, похожий на кошачье урчание. И указал на мой браслет:
– Откуда у тебя это?
– Случайно – нашел в ручье в долине.
Он усмехнулся – так кот скалит клыки, хотя показавшиеся в улыбке зубы не отличались от моих.
– А это у тебя откуда? – На этот раз он указывал на мои копыта.
– Наследство предков – или проклятие. Одни говорят так, другие этак.
Он снова прищурился, осматривая меня. И заговорил уже не так резко:
– Думаю, ты нашел того, кто выслушает твое послание… или найдешь – после того, как я кое с кем посоветуюсь. Твои животные там не пройдут. – Он пренебрежительно покосился на скованных ужасом пустынных лошадей. – Эта порода до смерти боится таких, как я. Я еду к нашему Предводителю. Если он пожелает тебя видеть, я вернусь, человек долин.
Он указал на север.
– Там ты найдешь воду и хорошее пастбище. Если хочешь, жди там.
Уже развернув коня, он оглянулся через плечо:
– Я Херрел.
Я опешил. Мой народ, знакомый лишь с краешком Силы, твердо верит, что опасно выдавать свое имя чужаку, потому что имя составляет важную часть человека и дает над ним власть. Если так, этот незнакомец оказал мне величайшее доверие. Я не промедлил с ответом:
– Я Керован.
Я не назвал ни титула, ни владения, потому что у меня больше не было ни того ни другого.
Он приветственно взмахнул свободной рукой и больше не оглядывался, а я по его совету отвел вновь ставших покладистыми лошадей к указанному месту.
Ждать пришлось недолго. Херрел вернулся, и с ним еще один, похожий на него, только у этого на шлеме разворачивал крылья орел и попона под седлом была соткана из перьев. Он держался в стороне, пока Херрел сообщал мне, что я приглашен к их лорду. Потом этот всадник воткнул в землю четыре прута, привязав к каждому клочок шерсти или перышко. Херрел, указав на них, сказал, что для моих коней это будет все равно что ограда, а идти мне придется пешком.
И я, как пленник, пеший между двумя конными, вошел в этот сумрачный лес. Я не позволял себе касаться рукой меча в ножнах. Сейчас требовалась особая осмотрительность, хотя от этих двоих я не улавливал волн ненависти, какие всегда встречали меня в лагере Имгри, среди жителей долин.
За стеной зарослей на опушке идти стало легче. Пожалуй, это была тропа или даже узкая дорожка, позволявшая проехать одному всаднику и протоптанная так глубоко, как если бы по ней ездили долгие годы. Мне легко шагалось без сапог, много лет скрывавших и сковывавших мои копыта. Я даже рад был размяться. Запахи леса бодрили и прибавляли сил. Вдыхая их, я чувствовал, как легчает на сердце и отступает дорожная усталость.
Смущало меня другое: кроме нас, двигавшихся почти беззвучно, я не замечал здесь ничего живого. В ветвях не порхали птицы, и по сторонам тропы я, как ни вглядывался, не различал звериных следов. Зелень была очень темной, и таких толстых стволов я еще не видывал. По черной коре тянулись глубокие морщины.
Наша тропа то и дело виляла между этими стволами.
Не знаю, сколько времени занял наш путь. Пестропятнистые скакуны моих стражей шли шагом, кругом царила тишина, и свет все тускнел. Дважды нам попались камни – не природные, обработанные.
Обтесаны они были с дьявольским искусством – я говорю «с дьявольским», потому что ваятель придал камню мрачные образы. Один изображал голову или череп с огромным, грозящим всякому прохожему клювом. К тому же этот клюв был приоткрыт, как если бы готовился схватить неосторожного. Такой мог принадлежать птице, а мог и остромордому ящеру. В глубоких ямах глазниц не видно было вставленных самоцветов (да и не могли бы драгоценные камни блестеть в таких сумерках), но злобно горел багровый огонь.
Ни один из моих спутников и взгляда не уделил этому мрачному стражу. Не взглянули они и на второго, попавшегося нам дальше. Если морда первого сходилась в клюв или рыло, то этот в точности напоминал мертвую голову человека. Ваятель с отвратительным правдоподобием изобразил распад, клочья кожи на скулах и подбородке, провалившийся нос… И этот череп тоже сверкал глазами, только желтыми, а не красными.
Я промолчал, не желая выдавать спутникам, что нахожу в этом лесу что-то особенное. Того требовала моя гордость, и я, как щитом, прикрывался самообладанием.
На пятом или шестом повороте от черепа Херрел подался вперед и взмахнул рукой, словно открывая дверь. Повинуясь его движению, раздвинулась гуща ветвей, и мы снова увидели дневной свет.
По сторонам лес рукавами тянулся дальше, и вдали на фоне небосклона темнела стена деревьев. А прямо перед нами открылось пространство, не уступавшее любой долине. Каменные стены отделяли поля от выгонов, на которых паслись кони уже знакомой мне породы. На западе блестело синевой озерцо. И возле него стояло первое целое здание, какое попалось мне в Пустыне.
Нижняя его часть была сложена из камня, а над ней поднимались плотно составленные стволы. Самое удивительное, что это были не мертвые сухие бревна – нет, из них тут и там пробивались ветки с живыми листьями. Наверху листва густела и раскидывалась навесом крыши.
Лесная тропа, продолжаясь, тянулась прямо к этому зданию. Только здесь, на открытом месте, она стала много шире. Пожалуй, по ней проехали бы в ряд четыре всадника.
Тот, кто в лесу ехал за мной, так и остался сзади, а вот Херрел придержал коня, позволив мне пристроиться рядом. И впервые за долгое время заговорил:
– Жилище.
Он указал на здание.
В долинах владетель замка вывешивал на высочайшей его башне свое знамя. Здесь было иначе. Перед стеной-зарослями я увидел ряд шестов, каждый в два моих роста, и на каждом трепетал узкий цветной вымпел. Подойдя ближе, я различил знаки на этих вымпелах. Если лорды долин выбирали гербами фантастических животных или предметы, напоминавшие о славных деяниях предков, то здесь я видел подробные изображения хорошо знакомых мне зверей и птиц.
Кабан, вздыбленный жеребец, горный кот, длиннорылый бронированный речной житель – добрых двадцать знамен, и все разные. Однако, кроме моих спутников, людей я не увидел; только в поле трудились четверо голых до пояса мужчин. Они не отрывались от работы, словно не заметили нас.
Херрел соскочил с седла и бросил поводья. Конь встал, как привязанный.
– Жди, – коротко бросил он в мою сторону и прошел к скрытой под кустистыми зарослями тяжелой двери. Второй мой проводник или страж развернул коня и отъехал. Даже не оглянулся.
Я от нечего делать рассматривал странное жилище. По сторонам двери виднелись окна, забранные кружевной решеткой ветвей толщиной с мой большой палец. Впрочем, эти решетки были из обработанного дерева без сучков.
Я заметил шевеление в листве над головой – не от ветра, потому что в воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения. Здесь и там выглядывали маленькие головки – а иной раз две-три вместе – и тут же исчезали, не давая себя рассмотреть. Впрочем, я успел понять, что они не принадлежали известным мне зверькам или ящерицам – и птичьими тоже не были.
У меня осталось впечатление остроконечной мордочки с торчащими клыками, как будто у существа не было губ. На морде блестели любопытные, разумные глаза…
Да, разумные .
Уже вся стена зарослей передо мой кишела жизнью. Множество этих маленьких созданий собралось прямо над дверью. Я сразу представил, что станется с пришельцем, вздумавшим вломиться в дом без приглашения и без дозволения этих часовых, сторожей, или кем они там были.
Так же разом они скрылись, когда вернулся Херрел. Он не закрыл за собой дверь, а поманил меня к себе, даже не глянув на потрескивавшие под невидимой ношей ветки. И я, проходя под навесом листвы в этот замок Всадников Пустыни, постарался скрыть любопытство.
Я приготовился шагнуть в полутьму, потому что заплетенные древесными решетками окна не могли пропускать много света. Но меня окутало зеленоватое свечение – по стенам с правильными промежутками, как факелы в наших замках, были развешаны металлические корзинки, и в каждой неярко светилась гроздь шаров размером с яйцо.
Сам зал выглядел обычным для наших замков, и мне подумалось, что жизнь всадников не слишком отличается от привычной нам жизни.
Прямо передо мной стоял верхний стол. Только за ним было не три или четыре почетных места. Здесь стояли двадцать кресел с высокими резными спинками, и ни одно не возвышалось над другими. И второго стола, для слуг и домочадцев, я не увидел.
Широкий камин занимал почти треть дальней стены – в нем уместились бы поленья под стать тем лесным гигантам, что мы видели по пути. Вдоль другой стены, разделенной дверью, тянулись лавки, укрытые выделанными шкурами и сложенными плащами. Под каждым спальным местом стоял сундук.
Стены были голыми, без занавесей, резных панелей и ширм. Зато на камне напротив стола была выведена красно-коричневая звезда, цветом неприятно напоминавшая засохшую кровь. Посередине ее теснились руны и знаки – я поспешил отвести от них глаза. Потому что мне почудилось, что под прямым взглядом они оживали, извивались, свивались клубками, будто обезглавленные змеи в предсмертных судорогах. Я скосил взгляд на свой браслет. Его голубоватый блеск не усилился и не ослабел. Возможно, это означало, что для меня (хотя бы на время) здесь не было опасности, не было Темной Силы.
Мне не дали долго осматриваться: мужчина, сидевший за столом прямо под звездой, шевельнулся. До сих пор он сидел так неподвижно, что я вздрогнул, когда он подался вперед. Локти его опирались о стол. Мне подумалось, что этот человек не видит нужды производить впечатление на гостя, – он таков, какой есть, и только.
Ни кольчуги, ни даже дублета он не носил, грудь и руки у него были открыты, как у тех работников в поле. Даже сидя, он выглядел высоким и сильным – жилистой силой хорошего мечника. Меч и в самом деле лежал перед ним на столе, обе его руки покоились на ножнах.
Ножны были из конской шкуры, навершие рукояти изображало вздыбленного жеребца – я видел такого на одном из вымпелов снаружи. И лежащий справа шлем был увенчан таким же изображением, только больше и подробнее.
Он был темноволос, и сходство между ним и Херрелом навело меня на мысль о родстве – не по семье, а по роду. О возрасте судить было трудно, хотя он показался мне старше моего проводника. И чувствовалась в нем врожденная властность, такое могущество, что рядом с ним Имгри показался бы неуклюжим застенчивым новобранцем. Вождь, обладающий Силой, – кем бы он ни был еще.
Не знаю, привык ли он встречать прямые взгляды гостей при первом знакомстве, но в его обращенных на меня глазах презрение смешивалось с легким любопытством и огромной уверенностью в себе.
Я мало-помалу привыкал иметь дело с неведомым. И сейчас предоставил ему нарушить молчание. В таком испытании воли тот, кто заговаривает первым, теряет некоторое преимущество. Не знаю, долго ли мы мерились взглядами. К моему удивлению (я постарался его скрыть), он вдруг откинул голову и разразился хохотом, в котором слышался отзвук лошадиного ржания.
– А в тебе чувствуется металл, обитатель долин!
Я покачал головой:
– Лорд… – Не зная, с кем имею дело, я на всякий случай наделил его почетным титулом. – Я представляю людей долин, да, но посмотри, и ты сам увидишь, что я не чистокровный их житель.
Я выдвинул вперед ногу с копытом. Если и здесь, как в долинах, моя смешанная кровь станет преградой, пусть это выяснится сразу.
Его очень ровные черные и гладкие брови сошлись к переносице. И в словах мне послышалось очень слабое, дальнее эхо боевого клича коня.
– Все мы не то, чем кажемся.
В этих словах звучала горечь.
А потом… Воздух сгустился, окутал его туманом. Развеялся же этот туман, словно сдутый мощным дыханием из широких конских ноздрей. В кресле больше не было человека. Боевой конь, какого увидишь хорошо если раз в жизни, упирался в стол копытами, по-прежнему касаясь меча. Опустив шею под буйной гривой, он протянул ко мне голову, почти коснувшись дальнего края стола, и, оскалив белые зубы, испустил боевой клич.
Я не отступил – и до сих пор горжусь этим. То, что я видел, не было обманом зрения. А горящая в его глазах ярость предупреждала о близости смерти. Как бы я ни был ошеломлен, но понял сразу: предо мной тот, кто, по желанию или пылая яростью, принимает облик зверя. Да, я видел не обычное животное – передо мной был оборотень – ужас древних легенд.
Справа раздался страшный рык. Я осмелился чуть повернуть голову. Там, где только что стоял Херрел, припал к земле огромный снежный кот – хвост хлещет из стороны в сторону, клыки оскалены, горящие глаза уставлены на меня, и губы растягиваются все шире.
И…
За столом сидел человек, поигрывал мечом. И не надо было оглядываться, чтобы понять: снежный кот тоже пропал.
– Я Хирон, – равнодушно, словно наскучив разыгранной шуткой, бросил мужчина. И еще в его голосе слышалась усталость, словно его утомили повторяющиеся восходы и опускающаяся раз за разом ночь. – Мы – Всадники-оборотни. А ты… что ты такое? И кто? Что понадобилось от нас долинникам, если они дерзнули прислать гонца?
– Я Керован. – Я опять обошелся без титула и ранга. – Гонцом выбрали меня, потому что я то, что я есть, – полукровка. Кое-кто решил, что меня выслушают охотнее других.
– Полукровка… из тех, кого они презирают. Как и нас – с чего бы им захотелось с нами союза?
– На этот счет лорд Имгри припомнил пословицу, – хладнокровно ответил я. Этот полуконь не выведет меня из себя. – Он сказал: враг моего врага – мой друг.
– Неужто у нас общий враг? – Пальцы лорда Хирона сомкнулись на рукояти меча. Он поиграл клинком, чуть выдвигая его из ножен и резко вбрасывая обратно. – Мы такого врага не видели.
– Может статься, увидите, лорд. И если в долинах дела и дальше пойдут так плохо, то скорее, чем ожидаете.
Без лишних слов, как мог проще, я рассказал о конечной цели нашествия, как мы ее понимали.
– Сокровище… Сила… – Он по-конски тряхнул головой. – Жалкое дурачье! Если эти пришельцы до него доберутся, то горько пожалеют. У тех, кто послал их на такое дело, головы не в порядке. Сама Пустыня встанет за нас.
Я скорее почувствовал, чем увидел, как шевельнулся Херрел. Взгляд Предводителя обратился к нему. Всадник под знаком кота молчал, но мне показалось, что эти двое, сойдясь взглядами, ведут неслышную мне беседу.
Я догадывался, что не стоит слишком углубляться в размышления о талантах оборотней. Едва ли они обрадуются любопытству чужака. И все же я был уверен, что эта минута молчания означала что-то важное.
Не удивился я и когда из-за моей спины вышли и встали рядом с Херрелом еще несколько человек, словно призванных на совет беззвучным колоколом.
Звонкий щелчок завершил эту минуту молчания, как мог бы оборвать ее ударивший по столу кулак. Хирон с силой вбросил меч в ножны.
И поднялся – не грозным жеребцом, а человеком. Хотя он и так нависал над столом не хуже громадного жеребца.
– Тут есть о чем подумать, – все так же хмуро объявил он. Губы его кривились, словно от кислого вкуса, быть может, его собственных слов. – В долинах нам сражаться не за что. С другой стороны… – Он помедлил, словно рассматривая с разных сторон новую мысль. – Существуют давние гисы – и, быть может, это они свели нас здесь. Если мы, посовещавшись, решим, что у нас в самом деле общий враг и общие цели… – Он оборвал фразу, пожав плечами. Это не было обещанием помощи, но я понял, что большего не дождусь. Затем он задал вопрос: – Кого ты искал, столь дерзко вторгнувшись в Пустыню, полуродич?
– Любого, кто меня выслушает, господин.
Он пальцем погладил гладкий подбородок.
– А ты довольно прямодушен, – отметил он. По тому, как это было сказано, я не взялся бы судить, считает ли он такую правдивость признаком глупости. – И верно – найдутся и другие, кто может заинтересоваться твоим предупреждением.
Он улыбнулся, и сдавленные смешки рядом показали, что остальные разделяют его веселье. Ждал ли он, что я стану вымаливать сведения об этих «других»? Мне отчего-то казалось, что такая просьба лишила бы меня завоеванного преимущества.
– Скажи своему лорду – или тому, чьи замыслы тебя к нам привели, – вот что. – Он скрестил руки на груди и снова тряхнул головой, так что челка упала на лоб. – Мы непременно обдумаем его сообщение. Если решение будет вынесено в его пользу, он об этом узнает. Разумеется, наши услуги будут не бесплатны. Нам нужно время на размышление. В былые годы мы торговали своими мечами, и хорошо торговали. Покупателям не приходилось жаловаться на обман. Если мы решим снова пойти на такую сделку, в долинах не пожалеют о заплаченной цене.
– И какой же будет цена?
Я не доверял этому лорду-жеребцу: не потому, что считал его сторонником Тьмы, – я твердо знал, что он не из таких. Но легенды немало рассказывали о Древних, не принадлежавших ни Добру, ни Злу, – наши мерки к ним были неприменимы.
– Цену мы назовем в свое время и перед лицом твоего лорда, – отрезал он. – Тебе же, если ты хочешь собрать войско, не помешают и другие союзники. – Он вдруг указал на мои копыта. – Почему бы тебе не поискать тех, с кем ты в родстве?
Я не посмел выдать своего неведения – это унизило бы меня в их глазах. Клан моей матери происходил из северных долин – оттуда и была нечеловеческая примесь в моей крови. Значит, в той стороне мне и надо искать родичей.
Я заставил себя пожать плечами:
– У нас нет карты Пустыни, господин. Я держался западной цепи холмов – она и привела меня сюда. Дальше я поеду на север.
– На север, – повторил лорд Хирон и в свою очередь пожал плечами. – Тебе решать. Места здесь непростые, пешком или верхом ты двинешься, не забывай об осторожности.
– Это я уже понял, лорд Хирон. Первый попавшийся мне житель Пустыни был трупом…
– Это кто же? – лениво, как бы невзначай спросил он.
Обиженный таким пренебрежением к моей мрачной находке, я стал описывать похороненное мною изувеченное тело и еще не закончил, когда почувствовал, как переменилось их настроение. Как будто я, не зная того, доставил им злую весть.
– Тасы! – Это незнакомое, непонятное мне слово с силой вырвалось у Херрела. И лорд Хирон мигом утратил свое равнодушие.

7
Джойсан

Элис стояла на пригорке лицом к лесу. Она хмурилась, беспокойно шевелила пальцами опущенных рук. Видно было, что она встревожена и рада была бы что-то предпринять, но пока не решила, что именно. Джервон перенес наши седла и вьюки к следу недавнего кострища и снова взялся собирать хворост. У ног Элис тоже лежала небольшая охапка, но она словно забыла о дровах. Я подошла и тоже повернулась лицом к линии леса, так легко отразившего мое вторжение. Теперь, приглядевшись, я заметила, что и листва здесь темнее, чем у деревьев долин, и стволы стоят гуще.
– Птиц нет, – произнесла вдруг Элис.
Я не сразу поняла. А потом припомнила, что от самой границы долин не видела никакой крылатой живности. Пустыня действительно была бесплодной землей. И все же я не поняла, отчего Элис вдруг задумалась о птицах.
– В таком лесу… Да, птицы здесь должны быть, – повторила она, нахмурившись мрачнее прежнего.
– Но я… не видела ни одной от самых долин.
Она нетерпеливо тряхнула головой.
– Над Пустыней их, может быть, мало летает. Но здесь-то лес, здесь их дом. Здесь должны быть  птицы! – с упором произнесла она и обернулась ко мне. – Ты туда так и не вошла?
– Джервон верно сказал: там какая-то преграда. Словно запертые ворота замка: гостей не ждут.
Лицо Элис чуть просветлело: видно, мои слова отчасти развеяли ее недоумение.
– Полагаю, этот лес и в самом деле сродни замку. Если так – он заперт для тех, кого не желают видеть хозяева, и открывается только по их желанию.
Образ, который навеяли ее слова, мне не понравился.
– Но я, – в поисках утешения или надежды от Элис я заговорила вслух, – я ведь не знаю точно, побывал ли здесь Керован, его ли туда заманили… – Еще не договорив, я поняла, как глупы такие надежды.
– Заманили… – задумчиво повторила Элис. – Нет, если он вошел в лес, то по своей воле. Здешние жители не заманивают, им нет в том нужды. Они – Сила…
– Что ты знаешь, о чем догадываешься? – взмолилась я. – Ты что, видела след… подсказку?
– Просто чувствую, – ответила она. – Здесь обитает Сила, но какова она – я сказать не сумею. Зла не ощущаю, но не нахожу в ней и ничего дружелюбного, благожелательного. Она просто… Сила. – Элис растерянно повела руками. – И все же мне было бы легче, будь здесь птицы.
– Почему? – удивилась я. Не могла понять, почему ее так волнует присутствие – или отсутствие – птиц.
– Потому что, – с тем же беспомощным жестом сказала она, – в нашем мире, будь здесь все хорошо, они здесь были бы. Без них лес слишком тихий, слишком таинственный – такой таинственный…
Нас позвал Джервон, и мы вернулись в лагерь. Но разговор с Элис распалил мое воображение. Теперь я напрягала слух, пытаясь уловить птичьи голоса – те звуки, которые в своем мире перестаешь замечать и спохватываешься, только когда они смолкают.
У костра я кинула жадный взгляд на оставленные неизвестным путником мешки. Порыться бы в них, я бы, может быть, нашла вещи Керована. Но на такое я не решилась. Я была уверена, даже слишком уверена, что это его лагерь, но в то же время сознавала: моя надежда слаба, и я боялась, загасив ее, дать волю самым мрачным опасениям.
И, сидя у разведенного Джервоном костра, я все вслушивалась в надежде уловить утешительно привычные звуки. Даже движение пасущихся лошадей, случайный стук копыт утешали меня. И еще потрескивал костер…
Но Элис была очень даже права. В молчании леса таилась угроза. Ни листик не шевельнется, ни ветка не качнется. Деревья стояли притаившись, как темный зеленый капкан, готовый стиснуть неосторожного в своих челюстях. За лесом на фоне закатного неба громоздились темные высоты. Они будто стерегли край света. Здесь легко верилось в самые дикие сказки.
От волнения мне не сиделось на месте. Еще дважды я поднималась на тот же пригорок и следила с него за лесом. Двигались лишь лошади на своем необычном выгоне. Оглянувшись через плечо, я увидела, что Джервон, достав точило, занялся своим клинком, но и он то и дело поднимал голову и окидывал местность острым, оценивающим взглядом разведчика в неизвестной и, может быть, опасной земле.
Элис не отходила от костра. Сидела, выпрямив спину, подняв голову, но мне и на расстоянии было видно, что она закрыла глаза и напряжено вслушивается. Я знала, что Мудрые умеют посылать частицу себя вдаль, на поиски того, чего не видит, не слышит, не осязает тело.
Где же Керован? С кем он ушел в этот молчаливый лес? Почему его там приняли, а меня прогнали? Может быть, у него со здешними сторожами была назначена встреча?
Я готова была взорваться от бессильного нетерпения. Солнце скрылось, небо стало тускнеть, только по самому краю тянулась яркая полоса.
Сумерки и прежде всегда приносили в Пустыню предчувствие беды. Тени деревьев легли на траву, крадучись поползли к нам. Как и тогда, в густом тумане у руин, где я встретила нынешних своих спутников, во мне нарастало чувство, будто что-то злобное скрывается в тени, что от него веет угрозой.
И все же я даже подумать не могла развернуть коня и уехать отсюда прочь. Медленно волоча ноги, сдерживая озноб, я спустилась с пригорка к костру. На ходу я корила себя за беспочвенные страхи, но не могла отогнать ощущение, что за мной следит недобрый взгляд.
Джервон уже отложил точило и убрал меч в ножны. После скрежета клинка по камню все вокруг показалось мне особенно тихим. Джервон подошел к Элис, опустился на колени за ее спиной. Его ладони покойно легли ей на плечи.
Мудрая вздрогнула от прикосновения, словно очнулась. Она открыла глаза, но к Джервону не повернулась.
– Что-то случилось? – тихо спросила она.
Я снова вскочила и первым делом оглянулась на лес. Глаза Элис, хоть и открылись, остались пустыми. Она явно ничего не видела перед собой. Помедлив, подняла руку, сжала лежавшую у нее на плече ладонь Джервона. И снова вздрогнула.
– Как мало я знаю! – В ее голосе звучало отчаяние. – Да, там что-то… что-то дурное… злое… или настолько не схожее с нами, что нам его не понять!
Я развернулась к лесу – первая моя мысль была о нем. Может быть, возвращается Керован и с ним лесные жители? Но нет, Керован, какая бы странность ни поселилась в нем после призыва Силы (поневоле, чтобы устоять перед Роджером), не так уж отличался от человека, как то, что учуяла Элис.
– Кто-то идет из леса? – слишком резко от вернувшихся ко мне страхов спросила я.
– Не из леса.
В последних отблесках заката я еще видела ее достаточно ясно. Она сбросила руки Джервона, опустила обе ладони на землю, туда, где между пучками травы просвечивала почва. И, склонившись вперед, перенесла всю тяжесть тела на руки, замерла в напряженной сосредоточенности.
Ее напряжение передалось мне, и я тоже оказалась на коленях, уставившись на ее прижатые к земле ладони, словно ждала, не шевельнется ли что под ними.
– Внизу, – еле слышно прошептала она. – Снизу…
Ручаюсь, я видела, как побелели костяшки ее пальцев от усилия сдержать то, что рвалось из-под земли.
А потом она откинулась назад, привстала на колени, ухватилась за руку Джервона, потянула его за собой.
– Поднимайтесь – и назад!
Это бы уже не шепот – скорее тревожный крик.
Я тоже подскочила, уже слыша визг взбесившихся лошадей. Они, закатывая глаза и лягая друг друга, метались в отмеченном прутьями квадрате.
А земля!.. Сама земля дрожала, тряслась, раскачивалась у меня под ногами, стала вдруг зыбкой и текучей, как вода. Джервон обнажил клинок. Элис тоже. Заслонившись мечами, они пятились от места, где только что стояла Элис.
Огонь костра заметался наравне с лошадьми, выплюнул в воздух искры, а горящие сучья разлетелись в стороны.
Земля поднималась волной, наступала на нас, валила с ног. Джервон с Элис оказались по одну сторону этой волны, я по другую. Меня шатало, никак не удавалось поймать равновесие. Видела я и другую опасность. Почва между мною и спутниками закручивалась, будто перемешанная гигантской ложкой. Воронка ширилась, делалась глубже, заглотив сперва костер, потом мешки неизвестного, за ним один из прутьев – тот, что с клочком серой шерсти. Сдерживавший лошадей невидимый барьер рухнул.
Тогда я повернулась и побежала – но поздно и слишком медленно. Один из коней вырвался в проем и несся прямо на меня. Я шарахнулась, споткнулась и упала. Земля мгновенно охватила меня, связав ноги, поднялась до пояса, захлестнула вскинутые руки. Я тонула, как в зыбучем песке, земля набивалась в открытый для крика рот, засыпала глаза, мешая зажмуриться. В последний миг сознания я успела глубоко вдохнуть и, задержав дыхание, провалилась в темноту.
Задыхаясь, я попыталась ловить ртом воздух. Шевельнуться было невозможно, и страх милосердно стер многое из того, что последовало дальше. Но вот… я опять смогла дышать свободно. Глаза слезились, слезы вымывали налипшую на ресницах землю. Но перед глазами была только непроницаемая тьма, и меня захлестнул ужас: ослепла!
Нет, не только тьма. Свет – очень слабый – теплился у меня на груди. Я хотела поднять руку, смахнуть груз, распластавший меня по земле, и обнаружила, что могу биться и извиваться, но запястья и лодыжки крепко связаны.
И все же промытыми глазами я при слабом свете разобрала, что уже не скована землей. Нет, я лежала на открытом месте – хотя явно оставалась пленницей.
Свечение… С великим усилием я подняла голову и увидела, что распространяется оно от шара с грифоном, от его мерцающего ядрышка.
– Элис! Джервон! – позвала я, отплевавшись от земли.
Единственным ответом мне было гулкое эхо. Я снова забилась, натягивая путы, и, кое-как подтянув руки к глазам, обнаружила, что запястья чем-то обмотаны.
Пленница. Значит, это движение земли, поглотившей наш лагерь, – ловушка! А в Пустыне любая ловушка означала…
Я отбила удар леденящего клинка страха. Нам и не вообразить, какая жизнь способна обитать в Пустыне. Что за существа меня захватили?
На миг я перестала владеть собой, забилась в панической попытке сорвать путы. Петли на запястьях обожгли кожу, облепившая тело пыль поднялась в воздух, и я, закашлявшись до удушья, поневоле затихла.
Теперь я заметила, как гадко здесь пахнет. Земля, сколько я знала, так вонять не могла. Это был смрад нечистого звериного логова – разложения и смерти. Я подавилась рвотой.
Зверь… логово… Эти обрывочные мысли пробудили новый страх. Но звери не связывают добычу. Хотя здесь, в Пустыне, сказал другой голос, голос самого страха, возможно все.
Немного овладев собой, я снова стала громко выкрикивать имена спутников. На этот раз, кроме эха, мне ответил новый звук – что-то скребло по стенам узкого туннеля… скрежетало. Я сглотнула, силясь обуздать нарастающий страх (воображение нарисовало образ ползущей во тьме огромной чешуйчатой твари), и зажмурила глаза. Но уши мне было не заткнуть – и нос тоже.
И еще что-то зашевелилось рядом, зашуршало. Вонь стала такой плотной, что я задыхалась, словно надо мной снова сомкнулась земля. Что-то подергало мои запястья, лодыжки. Чьи-то руки (или лапы?) зашарили по телу. А потом меня крепко схватили – не знаю кто, потому что не посмела открыть глаза.
Меня подняли и понесли по проходу, такому узкому, что я иногда задевала стены плечами, обрушивая на себя пыль и комья земли. Тот жуткий гнилой запах бил прямо в ноздри.
Наверное, я в конце концов лишилась чувств, и обморок продлился довольно долго. А потом меня бросили так грубо, что боль отозвалась в побитом теле, – и оставили в покое. Отупевший рассудок все же отметил, что меня больше ничто не связывает.
Я разлепила глаза. Запах и теперь был сильным, но шорохи смолкли, и я не чувствовала вблизи присутствия тюремщиков.
И здесь стояла темнота – густой мрак, нарушавшийся лишь блеском грифона. Я лишилась шлема, волосы рассыпались по плечам, свалялись, пропитались тошнотворным кислым запахом. Я осторожно, опасаясь, что пленившие меня существа набросятся снова, пошевелила руками. Меч тоже пропал, и нож из-за пояса, и дротикомет. Как видно, мои тюремщики знали, что такое оружие, и опасались его. Но кольчуга осталась на мне, как и одежда.
Морщась от множества синяков и ссадин, я поднялась – осторожно, чтобы не разбить голову о невидимый потолок, если он окажется прямо надо мной. Я сидела, опираясь на руки и медленно вертела головой, тщетно вглядываясь в темноту. У меня сложилось впечатление, что я уже не в узком подземном ходе, а в пещере, и довольно просторной.
Напряженный слух уловил звук, в котором мои притупившиеся чувства не сразу распознали падение капель. От мысли о воде забитая пылью глотка мучительно заболела. Встать я даже не пыталась, поползла на четвереньках. Честно говоря, голова сразу закружилась, и почудилось, что подо мной снова открывается земляная воронка. Так что ползла я медленно, направляясь на звук капели.
Мне помогло чистое везение, потому что свет грифона был слишком слаб, чтобы помочь мне найти дорогу. Но вот вынесенная вперед рука попала в лужу, и от холода у меня вырвался резкий вскрик.
Болтающийся на цепочке грифон помог смутно различить очертания чаши или впадины, быть может выбитой веками падения капель. Падали они откуда-то сверху и плюхались в эту лужицу, которую я могла бы целиком накрыть своим плащом – если бы не потеряла плаща.
Я пила, плескала водой в запыленное лицо и снова пила, горстями черпая воду. Ее холод наводил на мысль об оттаивающей где-то над головой глыбе льда. Но с вливающейся в саднящее горло влагой в меня проникла и новая отвага.
Напившись, я нашла в себе силы встать, хотя мне пришлось пошире расставить ноги и растопырить руки. При этом я все так же напряженно вслушивалась: вдруг затащившие меня сюда твари продолжают наблюдать и готовы кинуться на меня при первом же шаге?
Кроме ровной капели, я ничего не расслышала. И наконец взяла шар в руки, подняла его над собой, как факел. Однако его тусклый свет не открыл мне ничего нового. Страшно было вслепую сделать шаг в неизвестность. Но и оставаясь на месте, ничего не добьешься.
Я понимала, что нужно найти способ вернуться к источнику. Тут мне пригодилась уцелевшая одежда. Под кольчугой я носила стеганый кожаный жилет, а под ним – полотняную сорочку, – все это, чтобы звенья кольчуги не натирали ребра. Я, каждую секунду прерываясь и прислушиваясь, стала возиться с завязками. Грудой сбросив на пол верхнюю одежду, я добралась до льняного полотна.
Снова натянув жилет и кольчугу, я занялась рубашкой. Полотно было прочным и плотным, такое не скоро снашивается.
С ножом было бы проще, а так мне пришлось надрезать ткань краем поясной пряжки, а то и рвать зубами, а потом уже раздирать на полосы. Каждый надрез давался с боем. Зато кропотливая работа помогла мне успокоиться. Во всяком случае, я хоть так могла позаботиться о себе. Наконец у меня в руках оказался клубок из связанных в длинный шнур полосок ткани.
Один конец я, как могла крепко, привязала к острому выступу на краю чаши. Устроив этот якорь, я шаг за шагом, то и дело останавливаясь, двинулась вперед и шла, пока шнур не натянулся. Впереди ничего не было, и, даже сняв с себя пояс и хлестнув наугад перед собой, я не задела стены. Тогда я, держа шнур натянутым, сдвинулась вправо, пошла по кругу.
Должно быть, я описала четверть круга, когда впереди, едва различимая в свете шара, выросла стена. Так близко – я дотянулась рукой и, касаясь ее пальцами, продвинулась на несколько шагов. Шнур натянулся так туго, что я испугалась, как бы он не оборвался. Тогда я нагнулась к полу, на котором под сапогом ощущались мелкие камушки. Выбрав один, я закрепила его на свободном конце шнура. Еще несколько я сложила горкой и оставила камешек со шнуром наверху, рассчитывая по стене вернуться к отмеченному месту.
Стена была не из утрамбованной земли, а каменная, шершавая, какими бывают стены природных пещер. Она тянулась вдаль, не прерываясь, только изредка отворачивала, образуя боковые ниши.
Наконец я вышла к месту, где к моей стене под прямым углом примыкала другая. Теперь я пошла вдоль нее. Однако, сделав несколько осторожных шагов, застыла. Тот шорох, тот гнусный запах – они вернулись. Я была уже не одна.
Я поспешно навернула на кулак свой пояс, оставив конец с пряжкой болтаться. Нехитрое оружие позволяло хлестать в темноту и кое-как защитить себя. Прижавшись плечами к стене, я застыла в ожидании, надеясь, что слух предупредит меня о нападении.
Я расслышала что-то похожее на кряхтение, которое усиливалось и затихало, – может быть, это была своего рода речь. Только вот определить источник этих звуков мне не удалось. Только тогда я спохватилась, что свет шара мог выдать меня врагу. Но предпринимать что-то, если слух меня не обманывал, было уже поздно.
Шорох и мягких топоток шагов метнулись ко мне. Напрягшись, я выпустила из руки шар. Свет его, хоть и скудный, вблизи мог открыть, с кем предстоит бороться. И ременной бич был при мне.
Не знаю, не померещилось ли мне движение, но, взмахнув поясом, я почувствовала, что удар не пропал даром. Раздавшийся визг тоже меня обнадежил: казалось, я нанесла врагу ущерб больший, чем могла надеяться.
Под ноги мне, под самые носки сапог, шмыгнуло что-то темное. Я, желая рассмотреть, с кем имею дело, поднесла шар с грифоном. Тварь, вскрикнув, метнулась прочь. Я успела только понять, что она гораздо мельче меня, покрыта не одеждой, а густым волосом или мехом, но тело с четырьмя конечностями и круглая голова не слишком отличаются от человеческих.
Несло от нее так, что меня затошнило. Я еще раз с силой взмахнула бичом, рассчитывая зацепить удирающую тварь. Удар пришелся в пустоту, только пряжка звякнула по стене.
А потом они решительно пошли на приступ, и мне пришлось хлестать раз за разом. Не знаю, случалось ли им прежде встречать отпор, но их кряхтение вскоре перешло в визг, твари юлили и подскакивали на самом краю освещенного круга, так что я только на ощупь понимала, что удар бича пришелся в цель.
Не знаю, много ли их было, но в голове крепко засела мысль, что, если они накинутся все разом, мне не устоять.
По неведомой мне причине они не прибегли к этому способу, а делали одиночные выпады, как если бы их, кроме моего неуклюжего ремня, сдерживало что-то другое. Мне не сразу пришло в голову, что их может отпугивать грифон. Если так, я могла бы прибегнуть к новому средству с риском потерять свое небольшое преимущество – или и дальше хлестать воздух, пока уставшая рука не откажется подниматься (она уже теперь ныла, и мне все труднее было успевать за их стремительными движениями).
Если бы мне побольше знать о природе заключенной в шаре Силы! Я, правда, видела ее в действии, но каждый раз шар оживлял тот, кто больше меня понимал в таких делах. В памяти мелькнуло обещание Нивора: что для меня шар станет ключом. Но сейчас мне нужен был не ключ, а оружие.
Оставив пояс в одной руке, я через голову стащила цепочку с шаром: она была короче моего самодельного бича, но и ею можно было взмахнуть.
Я раскрутила шар над головой. И невероятно удивилась, обнаружив, что огонек в нем разгорается, как разгорается факел, когда им машут в воздухе. Свет полыхнул, скрыв в своем сиянии грифона, и луч ударил куда дальше, чем я смела надеяться.
Я впервые ясно разглядела врага. Шарахнувшиеся от света подземные жители не доставали мне и до плеча. Пятясь, они упрямо протягивали ко мне руки или лапы, упрямо пытаясь зацепить меня огромными, изогнутыми, как серпы, когтями. Тела их сплошь покрывала колючая щетина – грубее воло́с или меха, скорее похожая на тонкие корешки, а в круглых провалах глазниц я не сумела разглядеть глаз. На тупых собачьих мордах грозно торчали большие клыки, не оставлявшие сомнений, какую пищу предпочитают эти твари.
В сиянии шара они корчились, ежились, закрывали ямы глаз когтистыми лапами, и вопили при этом так, словно свет был ужасной пыткой.
А потом этот визгливый гомон прорезал протяжный пронзительный свист. Он больно ударил мне в уши и как ножом пронзил голову.
Головы тварей разом повернулись на сутулых плечах, а потом все они дружно бросились на свист, мгновенно исчезнув из освещенного шаром пространства. Только простучали торопливые шаги, и снова тишина.
Итак, одну атаку я отбила. Но не спешила торжествовать победу, будучи уверенной, что она не последняя и подземные жители еще вернутся. Значит, надо выбираться отсюда, пока они не собрались с духом.
Я поднесла шар ближе к стене, высматривая отверстия и понимая, что без света нечего и думать очертя голову бросаться в темноту.
Тот свист… Твари отозвались на него, как собаки на призыв хозяина. Может быть, притащившие меня сюда существа служат чему-то или кому-то другому, конечно бесконечно более опасному. Но тогда почему их отозвали, когда им ничего не стоило взять меня измором? Разве что… Я взвесила на ладони грифона. Если бы только знать!..
Я прислонилась плечом к стене, а шар держала в ладонях. Схватка, хоть и короткая, измотала меня до боли в руках и во всем теле. Только теперь я заметила, что вся дрожу, словно впервые после болезни встала с постели. И гложущий голод напомнил, что ела я в последний раз довольно давно. Вода здесь нашлась, но что будет с пищей? Где ее искать в этой темной дыре?
Я медленно тащилась вдоль стены – тем медленнее, что каждые несколько шагов останавливалась, прислушиваясь в страхе, что эти боявшиеся света создания в следующий раз не полезут на меня открыто, а подкрадутся исподтишка. Тепло от шара разгоняло пронизывающий меня озноб. Я не сводила глаз с его ободряющего свечения – пусть и пригасшего до прежнего тусклого светоча. грифон снова был виден, искорки глаз словно отвечали на мой взгляд. Я вдруг заметила, что шепчу, обращаясь к нему.
Первым выговорилось имя Керована – я повторяла его снова и снова, как певучее заклинание, разгоняющее все заботы и страхи. Я пыталась увидеть его мысленным взором – таким, каким видела в последний раз.
То, что случилось… Нет, я не найду слов, чтобы это описать. Словно какая-то Сила отшвырнула меня к стене, и я… не знаю как, но мысль на миг связала меня с мужем!
Я отчаянно всматривалась в грифона, силясь удержать то мгновение, снова узнать, почувствовать… в тот миг я была не одна. Он… он словно встал со мной рядом. Если бы еще раз…
– Если бы знать! Если бы только знать! – крикнула я грифону.
Шар стал для нас связующим звеном, но лишь случайно, и связь тут же прервалась. Неведение стояло у меня на пути, и от злости у меня колотилось сердце, на глазах выступили слезы.
Злость мне не поможет. Я и без предостережений Элис понимала тщетность несдержанных чувств. Чтобы подчинить Силу, надо прежде подчинить самое себя. Этому, по ее рассказам, Мудрых учили долгие годы – владеть собой и лелеять свой Дар.
Дар подчиняется воле, но эта воля должна быть сосредоточенной, отсечь все внешнее, должна стать тверже стали. На что способна моя воля? Пришел час ее испытать – и от исхода испытания зависела жизнь или смерть.

8
Керован

Вот теперь зал Всадников-оборотней наполнился предощущением угрозы – только нацелена она была не на меня. Нет, ее принесло короткое слово, произнесенное Херрелом-котом, – словом, которое вырвалось у него при моем рассказе о найденном в Пустыне изувеченном трупе.
– Та.
Теперь то же слово повторил лорд Хирон, и голос его понизился до шепота. Я снова увидел сгустившийся вокруг него воздух. Оборотень начал менять облик – на сей раз, может быть, помимо воли. Но ему, видно, удалось совладать с собой и остаться человеком.
– Не спускай глаз с земли, – с силой посоветовал он мне. – Ибо сама земля – это Та земля, и они правят ее недрами. А они не друзья тому, кто может без вреда для себя носить это! – Он длинным пальцем указал на мой браслет. – Если они обнаружились так близко… значит что-то меняется. Пробуждается то, что долго дремало. – Он встряхнул головой, уронив пряди гривы на блестящие глаза. – Ты, зовущий себя Керованом, не являешься ни тем ни другим. Узнай, кто ты есть, и поспеши, или станешь вовсе ничем – даже сухих костей не останется в Пустыне.
Так распрощался со мной Предводитель Всадников-оборотней. Меня не пригласили разделить трапезу под их зеленой крышей. Мне не подали чаши привета, когда я вошел, и ушел я без прощальной чаши. Самому смиренному крестьянину оказали бы больше почета. Я не дал воли обиде, потому что и сам не желал дольше необходимого задерживаться среди тех, о ком не мог бы сказать, который их облик истинный.
Когда я вышел из живого замка на поляну, солнце уже склонялось к западу. Ни один из оборотней не вышел меня проводить. Только тот, что звался Херрелом, снова сел в седло, чтобы вывести меня из их владений. Быть может, они доверяли мне не больше, нежели я им. Бросив на замок последний взгляд, я заметил, что ветки наверху колыхались, как под штормовым ветром, и маленькие сторожа выскакивали из них, огромными прыжками направляясь к лесу. Собрались на ночную охоту? – гадал я, шагая за пестрым скакуном Херрела. Или тоже сопровождали меня? Я чуял в них опасность – неясную, но заставлявшую с ней считаться.
Мы снова вышли на ту же тропу через лес. Сумерки стали гуще, так что я шел почти вслепую, спотыкался, между тем как Херрел и его конь без труда находили дорогу. Мне припомнилось, что кошачий род наделен превосходным ночным зрением, и очень может быть, что человек, умеющий обращаться в мохнатого клыкастого охотника на четырех лапах, разделял это свойство.
Мы двигались молча, и у меня хватило времени поразмыслить, каково это – быть оборотнем, иметь возможность вкусить другую жизнь, далекую от той, для которой я сам просыпался каждое утро. Сохраняются ли мысли и желания человека в сознании зверя или тускнеют и забываются, после того как человек пережил превращение? На самом ли деле меняются их тела, или это всего лишь сильная галлюцинация, которую оборотни могут внушить другим? Действительно ли я видел Хирона диким, готовым растерзать меня жеребцом, или мне его просто показали?
Я припоминал легенды, ходившие в долинах об оборотнях. Но наши предания были слишком древними, и на них слишком толстым слоем лежал ужас перед таким смешением двух натур, а подлинного знания сохранилось совсем мало. Мне хотелось порасспросить Херрела – узнать, каково это, жить на слиянии двух миров. Да разве я и сам не таков? Знать бы, считает ли он себя про́клятым, оторванным от человеческого рода, лишенным даже малых радостей жизни? Нет, это бремя не касается живущего среди сородичей, среди товарищей, разделяющих твой Дар – если это можно назвать Даром. И у меня хватило ума не обращаться с такими вопросами к чужаку.
Изгибы тропы мешали измерить пройденный путь, так что не знаю, далеко ли оставалось до опушки, когда слева послышался тонкий чирикающий звук. Впервые что-то новое, кроме глухих ударов копыт и моих почти неслышных шагов.
– Постой! – Херрел натянул поводья.
Я, шедший по узкой тропе позади него, повиновался приказу. Он склонился вперед, слегка повернулся к ближайшей древесной ветке. И снова, уже явственней, тот же звук. Херрел свистнул – не так властно, как усмирял моих лошадей, а скорее призывно.
С ветки, на которую он смотрел, соскочило мелкое существо – явно из породы, обитавшей в лиственной крыше замка. Пристроившись на плече всадника, оно визгливо застрекотало на своем языке.
Дослушав, Херрел протянул руку, и это существо, пробежав по ней, как по твердой земле, вновь скрылось в зелени. Херрел оглянулся на меня.
– Тасы, – отрывисто бросил он.
– Здесь?
Я еще не представлял, кто это, но не собирался легко сбрасывать со счетов врага, внушавшего Всадникам-оборотням заметное почтение.
– В твоем лагере.
Он пустил своего жеребца уже не шагом, а рысью, вынудив и меня перейти на бег. Впрочем, бежать пришлось недолго, очень скоро мы вырвались из леса. Здесь было светлее – много светлее, потому что на западе еще горела яркая полоска. Только то, что я увидел, было такой катастрофой, что на мгновение заставило меня подумать, что я стал жертвой галлюцинации. Моя недавняя стоянка была изрыта бороздами и ямами, а вокруг громоздились кучи свежей земли. Луг, где паслись мои лошади, был пуст, а от разрытой земли несло тошнотворным запахом падали.
Посреди всего этого стоял на коленях мужчина в кольчуге долин. Он с силой, разбрасывая в стороны комья, ковырял землю мечом. Женщина – тоже в кольчуге, но без шлема на темных волосах – пыталась ему помочь, раскапывая землю краем маленького щита.
Она подняла голову мне навстречу и тронула за локоть мечника. Тот тоже обернулся к нам, но копать не бросил. Как будто, стоило на миг прервать работу, все пропало.
Женщина поднялась на ноги, сбросила подчерпнутую щитом землю. Свет еще позволял ясно видеть ее лицо, и меня поразили в нем знакомые черты – хотя назвать ее по имени я не сумел бы. Но мне, никогда не знавшему родных, почудилось, что она мне сродни. Быть может, эта обитательница Пустыни была ближе человеку, чем род Херрела?
Она заговорила, но не со мной, а с продолжавшим раскопки мужчиной:
– Бесполезно, Джервон. Мы ее потеряли.
Обернувшись затем к Херрелу, она обратилась к нему резко, словно вправе была требовать ответа:
– Воин, что здесь способно взвихрить твердую землю воронкой и затянуть в нее путника? Кто наводит заклятия такой мощи и с какой целью?
Херрел остался в седле, но прямо встретил ее взгляд, только чуть нахмурился.
– Тасы, – ответил он.
– Что такое тасы – или кто такой? – так же властно продолжала она.
– Обитатели земных глубин. Им принадлежит то, что в земле. И земля повинуется их желаниям и воле. Но зачем им понадобилось расставлять ловушку здесь… – Он пожал плечами. – Пустыню населяют разные племена, и каждое ходит своими путями, повинуясь своей природе. Но, по правде сказать, я много лет не видел, чтобы они покидали пределы гор, где роют свои норы. Впрочем, они могли докопаться досюда тайно от нас, потому что ходы они прокладывают на большой глубине. Да, мы здесь, в Пустыне, не вмешиваемся в чужие дела.
Холод в его голосе звучал упреком ее настойчивости, намекая, что не следует так открыто расспрашивать о делах, ее не касающихся.
Женщина переступила через глубокую рытвину, приблизилась к нему. Ее спутник не выпускал из рук облепленного землей меча. Таких, как он, я видел в долинах, в нем явно текла чистая кровь. Но шлем у него на голове был без значка лорда. И все же на разбойника он никак не походил.
– Эти норы, которые тасы роют для себя, – не унималась женщина, – глубоко ли они пролегают и где?
Херрел пожал плечами:
– Кто знает? И кому до того дело? Мы не встречаемся с подземными жителями и не ходим их путями.
– Полагаю, ты бы и не хотел с ними встретиться, – не без вызова заметила она. От такого тона у любого бойца кровь бросилась бы в лицо. Да она и не думала трепетать перед Херрелом. Знала бы она, кто он таков… Хотя она-то, пожалуй, знала. Может быть, не впервые имела дело с его племенем и знала, как добиться от них ответа. – Зачем им расставлять ловушки на тех, кто не причинял им вреда?
– Откуда нам знать? Тасы – это тасы. Хотя такого… – Он бросил взгляд на взбаламученную землю, не оставившую ни следа от лагеря. – Такого я еще не видел. Это… – Он мрачно сдвинул брови.
– Ты, наверное, хотел сказать: это что-то новое… Что-то пробудилось в этих землях? – отозвалась женщина. – Вы, оборотни, засев в своей крепости, уже не замечаете перемен – и даже не знаете, что появилась новая Сила, которая готовит вторжение в Пустыню? Обладающий подходящим ключом способен расшевелить Древних – если у него хватит сил этот ключ повернуть. Допусти он ошибку, и всех, как бы ни хотелось им остаться в стороне, затянет в битву с пробудившимися слепыми Силами, и непросто будет их смирить – или усыпить – вновь!
Херрел не сводил глаз с ее лица. Его конь беспокойно переступал, сторонился женщины. Не думаю, чтобы Всадник-оборотень ее испугался. Скорее в нем сквозила природная кошачья настороженность.
– Ты владеешь Силой, – заключил он. – Спрашивай тех, кто отзовется на твой призыв. Нам нет дела до тасов, а также, – он обратился прямо ко мне, – до тех, кто еще может здесь пробудиться. Не слишком обнадеживай своего лорда, получеловек. Если Пустыня зашевелится, нам хватит других дел, кроме как помогать долинам.
Не прибавив более ни слова и не оглядываясь, он погнал жеребца в лес. Из-под копыт летели комья земли.
Настал мой черед задавать вопросы. Кто эти двое и кто был тот третий, кого поглотила земля? Заговорила опять женщина:
– Ты Керован.
Она не спрашивала, назвала меня как знакомого.
Такое свободное обращение с моим именем меня встревожило. Не Имгри ли послал за мной этих воинов (он был из тех, кто страхует любое дело дважды и трижды). Вполне мог заманить в свою сеть и эту женщину (в которой я чуял сильный Дар) и послать ее с тем же поручением, что дал мне.
– Я Керован, – признал я. – А ты?
Я ждал, что она сошлется на Имгри, но она ответила только:
– Я Элис, а это Джервон.
Мечник молча кивнул. Нагнулся, сорвал пук травы и принялся очищать им клинок.
– С нами, – медленно и отчетливо продолжала женщина, – была леди Джойсан.
Я похолодел. Всякое готов был услышать, но это – меньше всего. Мне даже подумалось было, что я ослышался. Джойсан здесь? Но… где?.. И как?
Я завертел головой, но тут Элис добавила:
– Ее затянуло… туда.
К моему ужасу, она указала на яму, которую раскапывал Джервон.
– Ты… лжешь! – Я не мог, не хотел ей поверить! Это обман, они меня путают, заманивают – Джойсан в Норсдейле. Я ее освободил… она в безопасности… она…
Никогда я не знал еще такой ярости и такого страха, как те, что рвались из меня в этот миг. Мелькнула мысль: вот отчего мне было так холодно. Оттого что я загнал в самую глубь себя этот яростный огонь.
Джервон шагнул ко мне, нацелившись мечом в полоску кожи между моим подбородком и воротом кольчуги.
– Моя госпожа не лжет, – с угрожающей мягкостью проговорил он. – Джойсан была здесь и провалилась в земляную воронку. Она пришла сюда ради некоего Керована, которому, как я вижу, нет до нее дела.
Безумие… Кто сошел с ума – я или они? Я брежу? Может быть, в замке оборотней на меня навели чары? Опасно иметь дело с обладающими Силой. Что, если они пытаются меня подчинить, обращаясь к тем чувствам, которые я запер в глубине разума – или сердца?
Если бы не рассказ Элис, которая подробно описала, как они встретились с Джойсан в долинах, как она стремилась меня отыскать, и как гадание подсказало им, что я мог отправиться в Пустыню, и как они вышли на мой лагерь… а потом об атаке…
Все правда! Отрицать более было невозможно, и тогда я, запрокинув голову, издал протяжный волчий вой. Джойсан пошла за мной! Она чужая в моей жизни – и я не имею на нее никакого права. За мной темное прошлое, а будущее, может быть, еще хуже. Она должна быть свободной от меня. Оттого что ошиблась во мне, она попала в плен, в сети подземной Тьмы – невыносимая мысль! Но как ни жестока была истина, мне пришлось ее признать.
Я через рытвины подбежал к той яме, что тщетно раскапывал Джервон и, заглянув в нее, задал один-единственный вопрос. Хотя уже знал ответ и знал, что ответ станет мне вечным приговором в собственных глазах.
– Давно?
Элис подошла ко мне, тронула за плечо. Я не заслужил сочувствия, но, все еще слишком замороженный снаружи, слишком горячий внутри, я не нашел в себе сил сбросить ее руку.
– Не думаю, что ее погребла земля.
Я покосился на нее и снова уперся взглядом в яму. Зря она пытается меня ободрить. Джойсан ушла во Тьму. Я еще только начинал осознавать потерю. Уезжая из Норсдейла, я верил, что заковал себя в броню, что вполне готов принять ту горечь, которой с этого дня будет наполнена моя жизнь. Теперь стало ясно, что я не испытал тогда и сотой доли бремени, которое мне суждено носить, пока меня держит поглотившая ее земля.
Пальцы Элис крепче сжались на моем плече. Она силой развернула меня к себе:
– Она жива. – Это было сказано тихо, но убежденно, только эта убежденность не пробилась в мой внутренний ад.
– Госпожа… – Я ответил так же тихо, вспомнив давнее благородное воспитание. – Ты сама знаешь, что погребенный в земле не может выжить.
– Посмотрим… И даю слово, видение будет истинным.
Другой рукой она подала знак Джервону. Тот уже отыскал полузасыпанную грязью седельную суму. И достал оттуда какой-то сверток.
Над нами сомкнулись сумерки, но то, что показалось из свертка в руках Элис, словно вобрало в себя весь оставшийся свет: серебряная чаша сияла, как полная луна, словно и выкована была из лунного луча.
Я тупо следил, как она смешивает по щепотке сухих трав, доставая их из мешочков на поясе, и заливает их несколькими каплями воды из поданной Джервоном фляги. Потом она стала раскручивать чашу, и губы ее зашевелились. А потом она протянула чашу мне.
Я принял ее против воли. Не потому, что сомневался в ее способности призвать образ Джойсан, а потому, что знал, какой  ее увижу, и боялся увидеть. Браслет у меня на запястье светился наравне с чашей – но не нагревался. Не сулило ли это надежды? Я не позволял себе верить в лучшее.
Взяв чашу в ладони, я заглянул в нее – в пустоту внутри.
Как и следовало ожидать – темно. Нет! Жидкость в ней ожила, пошла кругом, хотя я не двигал чашей. Вот она поднимается по стенам, подступает к самой кромке. Я всматривался в темную поверхность. И вот…
Свет – такой слабый… но ровный. Быть может, страх и желание придали остроту моему зрению, столь необходимому сейчас, столь желанному. Это… Это светился грифон. Маленькая фигурка переливалась светом, а за ней… Я боролся с темнотой, усилием воли заставляя себя увидеть. Я должен увидеть! И в конце концов я увидел… Всего лишь тень лица, но глаза открыты, и лицо живое… Джойсан? Обман зрения?
Нет. Не знаю почему, но я верил, что грифон и мой браслет не допустили бы такого обмана. Я видел живую Джойсан. Она не погибла, не раздавлена землей. Но где же она? И как мне ее найти?
Жидкость отступала, оседала на дно.
– Нет! – вскрикнул я. – Покажи, где ее искать!
«Поздно», – сказал мне внутренний голос. Осталась лишь малая лужица воды на дне чаши. Видение ушло.
Элис забрала чашу из моих дрожавших рук. Я взглянул на нее, как давно ни на кого не смотрел, – с мольбой, – потому что она одна теперь связывала меня с Джойсан.
– Где? Как мне ее найти?
Язык едва ворочался у меня во рту.
Она с заученной осторожностью Мудрых отошла в сторону, чтоб вылить жидкость – не на взрытую почву, а подальше, где земля осталась нетронутой, – и другой рукой начертила какие-то знаки. Закончив обряд, она снова обернулась ко мне:
– Видеть можно только то, что тебе открыто. И… – Она мрачно огляделась. – Мы применили Дар на месте, растревоженном недружественной нам Силой, которая, скорее всего, вовсе не от Света. Лучше нам поспешить отсюда – мало ли что может здесь пробудиться.
– Но где же Джойсан?
Я так и остался стоять глубокой борозде только что взрыхленной земли.
Джервон не терял времени, выкапывая из земли какие-то вьюки. Мои пропали безвозвратно, но свои они, видно, сложили ближе к краю площадки, и земля их не засосала. А вот лошадей видно не было.
Я напрямик через перекопанную землю подступил к Элис. Пусть хоть намекнет, где мне искать нареченную.
Она не смотрела на меня, а тщательно заворачивала свою чашу. Я и сам знал, что́ она ответит. Любому Дару положен предел. Она, показав мне, что Джойсан жива, до конца исчерпала свой. В какую сторону – если не говорить о «вниз» – унесло Джойсан, какие еще опасности ей грозят, можно только гадать. Я призвал всю силу воли, изгоняя из мыслей мрачные картины.
Джервон сложил откопанное добро грудой. И, развернувшись к востоку, свистнул в два пальца. Звук вышел ясным и звонким, как тот свист, которым Херрел успокаивал лошадей. И Элис, положив завернутую чашу в одну ладонь, призывно взмахнула другой.
Я тоже повернулся в ту сторону. Быстро темнело, и сначала я ничего не увидел. Но вот, раздвинув кусты, рысцой выбежала лошадь, фыркнула и уперлась копытами в твердую землю, ясно показав, что не желает ступать на зловонные рыхлые земельные кучи.
Джервон, как опытный лошадник, тихо приговаривая что-то успокоительное, медленно пошел к ней. Животное еще дважды фыркнуло и закатило глаза, но позволило воину подступить вплотную и погладить ладонью потную шею, – видно, их со всадником связывали крепкие узы. Еще разок тряхнув головой, лошадь ткнулась носом в плечо Джервона, а тот пальцами расчесал ей гриву.
Элис, все с теми же призывными жестами, двинулась вслед за другом. К ней навстречу медленно и нерешительно вышла другая лошадь. Ответившие на призыв животные были превосходными скакунами, воины долин такими очень дорожили. Следом выбежала третья – горной породы, и последним показался вьючный пони. Мои лошади пропали бесследно. Возможно, выбравшись в привычные им земли, они рады были воспользоваться свободой. А две лошадки Джойсан, должно быть, за долгие дни пути сдружились с конями этих двоих, вот и следовали за ними. В кобылке я узнал породу, часто встречавшуюся в Норсдейле. Надежды увидеть своего коня у меня не было.
Не представляя, какую теперь выбрать дорогу, я подошел к Элис и Джервону, которые лаской пытались успокоить взмыленных, перепуганных животных. Мужчина обернулся ко мне:
– Элис права… Надо уезжать. Даже у коней хватает ума не задерживаться там, где действует Тьма.
Мы принесли седла и вьюки, и уже в темноте оседлали лошадей. Я на кобылке Джойсан повернул по травянистой равнине прочь от леса Всадников-оборотней, от места, где в последний раз видели Джойсан. Уезжать не хотелось, но и медлить было нечего. Кто бы подсказал мне дорогу… Я стиснул повод, и браслет на запястье подмигнул последней искоркой света.
Тьма стала плотной, но Джервон, ехавший рядом со мной с вьючным пони в поводу, не замедлял шага. И Элис поравнялась с ним, так что теперь мы трое ехали в ряд.
Вдруг их кони заржали и перешли на рысь, увлекая за собой мою кобылу. Так, рысцой, мы подъехали к глубоко прорезанному по равнине руслу. От проточившего ущелье потока остался только протекающий посредине ручеек. Зато берега, по которым скатились наши лошади, когда мы предоставили им самим выбирать путь, обещали укрытие. Там мы и разбили лагерь. Надежда, за неимением лучшего, довела меня до этого места, но что делать дальше, я понятия не имел.
В памяти мелькнули слова, сказанные мною Хирону, – что я теперь поеду на северо-запад в поисках своих родичей, если такие существуют на свете. Теперь это заявление ничего не значило. Мне уже приходилось однажды разыскивать Джойсан в столь же опасных краях, когда ее захватили враги. Я твердо знал, что должен разыскать ее снова, только не видел ее следов.
Если проследить сплетение наших жизней от самого начала до места, где сошлись наши судьбы, – куда оно приведет? Где началась связь, из-за которой она уже второй раз попала в беду? Со свадьбы на топоре – свадьбы, связавшей двух незнакомых детей, – или с подаренного мною грифона, ради которого на нее нацелился Роджер? Не коснись ее моя жизнь, Джойсан миновали бы и прошлые опасности, и эта, последняя.
Если бы не ее понимание своего долга перед мужем (хотя я освободил ее ото всех обетов), она не последовала бы за мной в эти опасные земли. Стало быть, вина моя, и я должен ее спасти, если сумею. Этот долг заставил меня забыть обо всех поручениях Имгри. Что мне долины, хоть погибни они совсем, когда Джойсан запуталась в паутине Тьмы?

9
Джойсан

Я забыла обо всем – об усталости, голоде, гложущем страхе, о том, что я навеки заперта под землей, где темнота казалась твердой, как стена, – так овладела мною мысль испытать свою волю. Такая неосязаемая, хрупкая вещь, как мысль, – что, если она окажется тем самым ключом?..
Ключ! Я воспрянула, словно очнулась от тягостного кошмара. Вот о чем говорил Нивор, а я все думала о дверях и замках – совсем не о том. Если я не ошиблась…
Я снова налегла плечом на стену, готовя себя к новой битве – с самой собой. Я обняла ладонями шар на груди, осмелилась отгородиться от всего внешнего, что лежало вокруг, сосредоточившись лишь на грифоне – на его красных глазках.
Я больше не пыталась дотянуться до Керована – нет. Здесь и сейчас было дело важнее – спастись самой. Если моя воля – моя неопытная воля – обладает хоть какой-то Силой, ее целиком надо направить на ключ.
– Прочь отсюда! – Не знаю, шептала я, кричала или эти слова прозвучали лишь в моем сознании, отвечая на внутреннее усилие. – Прочь!
Медленно – час назад я бы не поверила, что способна на такое усилие, – я представила в воображении ту стену, на которую опиралась, с одним отличием. В ней было отверстие, ход – наружу!
Шар полыхнул жаром, загорелся. Но я не выпустила его, а направила весь этот жар вовне. Нет у меня тела, нет боли – есть только воля, и эта воля требует повиновения.
– Наружу!
И снова шар взорвался огненной вспышкой, ослепил меня белым сиянием. Лучи двигались, хотя мои руки и шар в них остались неподвижными. Лучи сошлись в один луч, в удивительно толстый стержень жемчужного цвета – словно свет приобрел осязаемую плотность.
Я обернулась туда, куда указывал этот луч, – шагнула, каждой частицей своего существа удерживая мысленную картину того, что искала, что должна была найти. Ничего в тот миг не существовало для меня, кроме этого луча. Для подземных жителей я стала бы легкой добычей – решись они сейчас напасть.
Луч искривился, развернулся, ударил, как посланное в цель копье, – не в стену, а в трещину, в длинную вертикальную щель. В нее вонзилось мое сияющее копье, и я пошла за ним, спотыкаясь о камни и оскальзываясь на влажном щебне.
Как прежде устала моя рука, вновь и вновь хлещущая ремнем, так теперь начала сдавать воля. Луч рябил, уже не выглядел плотным. Узкая расщелина круто забирала вверх, мне пришлось карабкаться, и с каждым шагом свет чуть слабел, уходя из фокуса моей воли.
Мне уже чудилось, что я целую вечность заперта в этом дурном сновидении, обречена вечно карабкаться по скользкому склону, с трудом удерживая равновесие. Я в кровь разодрала пальцы левой руки, которой цеплялась за стену, а запястье другой, держащей шар, онемело и затекло. Свет все затухал, я исчерпала запас воли до предела.
Шар теперь светился немногим ярче, чем прежде, в пещере. А мне приходилось лезть все выше и выше, не зная, чем обернется неверный шаг. Наконец сквозь дымку изнеможения пробилось смутное ощущение, что пол вновь выровнялся. Пропала и вонь, заполнявшая подземелье внизу. Я приподняла голову, глубоко, со всхлипом вдохнула. Да, точно, моей щеки коснулся легкий ток воздуха – свежего воздуха!
Надежда помогла собрать остатки сил. Я рванулась вперед и почти вывалилась из трещины в совершено иное пространство, где и застыла, растерянная и изумленная.
Я все еще была под землей, хотя высоко наверху в круглом отверстии виднелось небо. Да, наверняка это темное пятно с точками света – не что иное, как ночное небо со звездами. Но подземную полость заполняло бледное свечение, какого не дает никакой факел, ни лампада, ни костер. Свет источали сами стены, и в этом бледном рассеянном сиянии я увидела…
Стены этой пещеры или зала сходились полусферой над ровным полом. Такое совершенство формы не могло быть созданием природы.
Пол рассекался множеством низких перегородок, образующих безумный лабиринт остроугольных площадок. Я не находила в них плана и не могла вообразить, с какой целью так тщательно выложили на полу квадраты, треугольники и прочие странные фигуры. Одни были слишком малы, чтобы ступить ногой, другие, длиннее, напоминали короткие отрезки ведущей в никуда дорожки.
В поисках выхода я решила двигаться между стенами и перегородчатым узором. Добраться до проема наверху и мечтать не приходилось. Но между полусферой стен и лабиринтом на полу можно было протиснуться.
Только двинувшись вперед по этому узкому проходу (мне все еще приходилось держаться за стену, потому что ноги слабели все больше), я обнаружила, что стены не так гладки, как представлялось. Рука моя натыкалась на ровные ряды ложбинок. Присмотревшись, я узнала в них руны, но какому забытому языку они принадлежали, оставалось для меня тайной.
Ребенком я бывала с тетей в Норстедском аббатстве, и мне разрешали порыться в архивах. В некоторых манускриптах копировались надписи Древних из принадлежавших им мест. Язык их был неведом моему народу, но такие находки сохранялись, потому что каждая надпись отмечала то или иное место, оказывавшее влияние на наших людей.
Как сжигало меня желание прочесть здешние надписи! Может быть, у меня прямо под пальцами лежал ответ – как отсюда выйти. Но, даже будучи не в силах разгадать их тайну, я упрямо вела рукой по рядам загадочных значков.
Я обошла уже добрую треть круга, но не увидела ни единого проема, никакого выхода в мир, под небо, дразняще маячившее наверху. А я так устала.
Наконец ноги у меня подкосились. Я присела на стенку лабиринта и уронила руки на колени. Хотелось пить, мыслями я все возвращалась к тому прудику в темноте, к ледяной сладости его воды. Здесь все было бесплодно и мертво. Ни воды, ни пищи… Сбежав из плена, я попала в новую ловушку.
На новое волевое усилие, которое могло бы зажечь шар, меня не хватит. Силы вытекали из тела, как из глубокой раны вытекает кровь. И с ними уходила моя вера в себя. Я свернулась, где сидела, впав в какое-то бесчувственное равнодушие.
Уснуть я не могла, но, верно, оцепенела, потому что не мигала и не оглядывалась больше, пока не заметила, что серое свечение меняется. Подняв голову, я не увидела булавочных проколов звезд. Небо бледнело. Во внешнем, недосягаемом для меня мире близился рассвет.
Теперь этот клочок неба терзал меня тупой мукой. Отрастить бы крылья, как у грифона, взлететь к нему – а другого выхода здесь нет. И все же свет дня пробился сквозь охватившее меня равнодушие. Я неуклюже встала на ноги, пошатнулась. Во рту пересохло, глотку драло и саднило. Я готова была повернуть обратно в темноту, лишь бы оказаться у чаши с благословенной водой, с ее непрекращающейся капелью.
Не было смысла обходить полный круг. Стены теперь были видны мне целиком – и ни одного проема, кроме той рваной расщелины, что меня сюда вывела. А ковылять по этому безумному лабиринту, спотыкаясь о стенки, было бы уж полным безумием.
И все же я двинулась вперед – из последних сил, без надежды, а просто чтобы не сидеть, дожидаясь смерти. Свет наверху делался все ярче. Он не проник к серым стенам зала, но яркая вспышка посередине заставила меня повернуть голову.
Дневной свет зажег сверкающими красками те низкие перегородки, что лежали прямо под отверстием купола. И каким красками!
Я обомлела, взирая на искрящееся золото, на алые, сочно-зеленые, лиловые, янтарные, голубые блики еще недавно тусклых серых камней. Словно откинулась крышка сундука, а под ней – груда сокровищ, о каких в долинах не мечтал и самый богатый лорд.
И теперь я начала различать в этих переливах цветов определенный порядок. На одних участках цвет лежал гуще, на других тоньше, на третьих его не было вовсе. Быть может, цвета складывались в рисунок, но видеть его (эта мысль не сразу пробудилась в моем измученном мозгу) можно было только сверху.
Или, может быть, встав на одну из этих низеньких стен? Обдумывая эту идею, я прислонилась спиной к изогнутой стене. Какой смысл тратить последние силы? Новая неразрешимая загадка ничем мне не поможет.
А блеск красок все усиливался. Мне даже мерещилось, что над полом встает цветной туман, как пламя поднимается над горящими дровами. Да, это не просто отблески света в воздухе, там что-то другое.
Все еще уговаривая себя, что без толку ломать голову над загадкой без ответа, я, перелезая от площадки к площадке, стала пробираться через перегородки к источнику этого сияния. Подобравшись поближе, я взобралась на одну из перегородок и, расставив для равновесия руки, встала на ней в полный рост.
С первого взгляда мне показалось, что, если рисунок и существовал, с такой высоты мне его не различить. Однако, вглядываясь в переходы цветов, в сочетания блистающих перегородок, я начала узнавать очертания знакомого символа – такой был тщательно выведен на очень древнем пергаменте из библиотеки аббатства.
В целом он напоминал крылатое создание, но не птицу и не какое-нибудь летающее чудище с герба. Распростертые крылья – кончик одного почти достигал той стенки, на которой я сейчас стояла, – были голубыми. Этот цвет придал мне бодрости. Все знали, что этим цветом отмечены те места Древних, что безопасны или хотя бы безвредны для моего народа.
Между крыльями, в самом центре лабиринта, покоился шар. Он сиял янтарным золотом. А от него расходились полосы других цветов, обозначая двойную корону – по обе стороны круга, в котором можно было увидеть то ли голову без тела, то ли тело без головы.
С каждой минутой узор становился яснее, а цвета – яркими до боли в глазах. Я пошатнулась на своем насесте, воля понемногу уступала усталости. Только вот словно могучие чары не позволяли мне отвернуться и двинуться обратно.
Руки мои сжали шар с грифоном – я не удивилась бы, запылай он в ответ представшему перед моими глазами зрелищу. Наверное, я слишком обессилела, слишком большую часть его Силы потратила в пещере, потому что грифон не пробудился.
Но и связавшие меня чары не слабели. Они теперь не только удерживали, но и притягивали. Все же прямой дорогой к центру я не пошла, а двинулась в сторону, словно подчиняясь чужому приказу. И почему-то не увидела в том ничего странного или пугающего.
Путь мой между перегородками был странен: я то описывала круг, то отступала на шаг, на целый квадрат или до предыдущего поворота, а потом сворачивала под другим углом. Будь у меня достаточно сил, я бы засмеялась от мысли, что со стороны мое движение походит на танец, – таким строго выверенным танцем мы отмечали общее собрание рода в середине года.
Вперед, назад, в сторону, прямо – ноги переступали, иногда с трудом втискиваясь между разделительными перегородками. Но все на свете когда-нибудь кончается, и наконец я, переступив через последнюю стенку, шагнула в золотую сердцевину, не зная зачем, но в твердой уверенности, что так надо.
Свет сгустился, словно хлынул вверх, облек меня непрозрачной вуалью. Вокруг меня сомкнулся занавес, но я не пыталась отвести его: я стояла теперь там, где должна была стоять, и идти отсюда было некуда.
Вот теперь я в полную силу ощутила усталость ума и тела, и колени подогнулись, будто кости стали не тверже облекавшей их измученной плоти. Жажда, голод, страх… Здесь мне и конец – я рассталась с надеждой вернуться в знакомый мир.
Я свернулась в золотой сердцевине, как засыпающий после долгого плача ребенок. Мысли тускнели: не осталось страха, ушло удивление, а за ним и память. Я сонно, ничему уже не удивляясь, смотрела, как густеет и густеет золотое сияние.
Мне уже не видно было испускавших его низких перегородок. Светящаяся стена заколебалась, пошла кругом. Сперва медленно, затем быстрей, быстрей. Голова закружилась, и я закрыла глаза, чтобы не видеть этого вращения.
Потом был миг холода, такого острого, что у меня вырвался крик. И еще глубинный ужас: я не здесь, я там, куда мне подобным нет хода! Меня несло, и влекло, и толкало сквозь пустоту. Нечто просачивалось мне в голову, ужасом изгоняло то, что я называла собой. Мое внутреннее «я» бежало перед этой угрозой, и больше я ничего не запомнила.
Я открыла глаза. Золотой занавес исчез. Вместо него меня заливал солнечный свет, такой теплый, что кольчуга нагрелась и кожу щипало от легкого ожога. Я села.
Нет, это не тепло поднявшегося по небосклону солнца вливалось в пещеру сквозь верхний проем. Я больше не видела круглого зала – я снова была на воле!
Не снится ли мне это? Я крепко ущипнула себя для проверки – больно , но видение не исчезло . Вместо каменных стен – пучки жесткой травы и кусты. Невдалеке стайка птиц жадно склевывала богатый урожай алых ягод – кусты шевелились под их весом от вершины до самых корней.
Очень медленно, страшась разбить чары – несомненно, добрые  чары, – я повернула голову. Нет, это не Пустыня. Рядом поднимались стены – вернее, остатки стен. Искрошенные временем, заросшие мхом. на маленькой башенке даже проросло деревце, заняло место знамени здешнего лорда.
Как я сюда попала?
Вот уж что меня сейчас не волновало! А притягивали  меня к себе ягоды. Я такие знала. Разве не собирала я их много-много раз, перетирая излишки в густое варенье на зиму? Правда, в долинах они никогда не росли такими крупными и в таком изобилии. И сейчас мой горячий сухой язык с наслаждением предвкушал сладкий, немного терпкий вкус. К кустам я подобралась на четвереньках – встать на ноги не было сил.
Птицы взвились в воздух и сверху сердито бранили соперницу, покусившуюся на их кормушку. Я горстями сдирала ягоды с веток, набивала рот, утоляя разом и жажду, и голод. Ела, забыв обо всем на свете, даже об осторожности. Если это все же сон – я еще не видела таких радостных и сытных снов.
Когда голод и жажда притупились, я дала себе время осмотреться кругом. Кусты, на которые я так напала (и обирала уже третий куст), были высажены рядами и с равными промежутками – теперь они разрослись, но порядок был еще заметен.
Дальше, тоже рядами, стояли деревья. Ближнее ко мне было из плодоносных, хотя плоды пока только начинали розоветь. И такие деревья в долинах тоже знали: каждый садовник, обнаружив такое на своей земле, ревниво стерег находку и бережно за ней ухаживал.
Итак, я попала в сад. Дальше я перевела взгляд на стены и увенчанную деревцем башенку: конечно, развалины замка. С изумлением обнаружив, что наелась досыта, я поднялась на ноги, продолжая ломать голову над вопросом, как сюда попала.
Ведь только открыла глаза – и уже здесь, лежу на травке!
Вернее, на поросшей мхом каменной плите. Вернувшись к ней, я увидела, что часть мха неровными клочьями свисала с камня. Походило на то, что я приземлилась – или прибыла иным способом – довольно жестко. Встав на колени, я отчистила остатки мха. Там, где лежала моя голова, виднелся знак: шар с распростертыми крыльями.
Я откинулась на пятки и попыталась рассуждать здраво. Я уснула или потеряла сознание глубоко под землей, посреди такого же рисунка, только выведенного в трех измерениях. А спустя какое-то время… какое время?
Я взглянула на небо. Солнце на западе, день клонится к вечеру. Того же дня? Или следующего? Или прошло еще больше? Откуда мне было знать?
Ясно одно: какая-то Сила вынесла меня из подземелья, тем самым спасая мою жизнь. Оставалось неизвестным, было ли это преднамеренным поступком некой разумной и более дальновидной, чем я, Силы, или я случайно совершила нужные действия и запустила ход событий, который так же подействовал бы на любого счастливчика. Я склонялась ко второму варианту – может, потому, что он выглядел более успокоительным. При мысли, что за мной наблюдают, что мной распоряжается воля какого-то Древнего, у меня волосы встали дыбом и среди жаркого дня пробрал озноб.
Хорошо, пусть – пока не важно как – я выбралась из круглой пещеры. Тогда где я теперь, в какой стороне от места, с которого меня утянуло в земляную воронку? Где мне искать моих спутников? Я не сомневалась, что остаюсь в границах Пустыни – одна, без оружия, лошадей, провианта, в незнакомых местах, без проводника. От такого набора всякий бы дрогнул душой. Полагаться я могла только на собственную смекалку. Близилась ночь, а мне вовсе не хотелось оставаться без защиты перед тем, что носится по здешним хребтам и ползает по здешним землям. Самым очевидным укрытием выглядели, конечно, руины. Может быть, среди разбитых стен найдется норка, в которой можно переждать до утра.
Удобный пролом в ближайшей стене избавил меня от необходимости искать ворота. Через него я пробралась на каменный крепостной двор. В стенах внутренних строений виднелись пустые окна и дверные проемы: края одного окаймляли остатки дверных досок. Из этих черных дыр за мной могли следить, а я бы и не увидела наблюдателя. Кругом было полно птиц, и мне припомнилось, как скучала по ним Элис на краю леса.
Наверное, птиц приманили сюда ягоды. Так или иначе, плющ на стенах бывшей главной башни трепетал от взмахов птичьих крылышек, – должно быть, в глубине ее скрывалось множество гнезд.
Я не слышала ни шагов, ни шороха нанесенной на плиты двора листвы, но, медленно поворачиваясь кругом, всматриваясь в развалины, обнаружила, что за мною и вправду наблюдали.
У прогнившей двери сидела кошка – но не такая, каких держали в долинах против грабивших амбары крыс и мышей. Эта была раза в полтора больше наших худых полосатых охотниц. И шерстка у нее была желто-коричневая, а между глазами – обращенная книзу стрелка темной шерсти. Такое же пятнышко виднелось на светлой грудке под горлом.
На расстоянии вытянутой руки от кошки я увидела второго зверька той же породы – чуть меньше и стройней, но похожего на нее окраской и расположением пятен. Птицы словно не замечали своих природных врагов, спокойно пролетали у них над головами по своим делам.
Не только кошки! Перед второй дверью присел на задние лапы и тихонько раскачивался взад-вперед маленький медведь. При виде рыжевато-бурого зверя я опешила. Руки сами собой потянулись к оружию, только вот оружия у меня больше не было.
Конечно, он был невелик ростом – для медведя. Но если это медвежонок, а поблизости его мать – я попала в ловушку пострашнее той, из которой выбралась. Мало ли я наслушалась охотничьих рассказов? Не было в долинах зверя страшнее медведицы, вообразившей, что кто-то грозит ее отпрыску.
Обе кошки сверлили меня теми неподвижными взглядами, которыми их родичи иногда удостаивают моих родичей – подчеркивая пропасть между нами (они, казалось мне, всегда уверены, что мы созданы ради их блага), – а медведь удостоил меня лишь беглого взгляда. Он щелкнул зубами на пролетавшую муху и принялся почесывать когтистой лапой круглое брюшко. От такого невинного зрелища я наконец выдохнула – впервые с тех пор, как увидела зверя.
Шевельнуться было страшно, но я все же осмелилась попятиться к тому проему, что привел меня в этот слишком населенный двор. Я чувствовала себя лишней, лучше было уйти. И я всем сердцем надеялась, что меня отпустят с миром.
«Самка… совсем молодая… совсем глупая…»
Я застыла, выпучив глаза. Некому было сказать это! Слышались только крики и чириканье птиц. Никто не говорил. Но… кого же я слышала, кто так пренебрежительно обо мне отозвался? Что сказанное касается меня, я не сомневалась. И лихорадочно дергала ременную пряжку, решив отбиваться поясом, как тогда в темноте. Только… кто здесь враг?
«Все когда-то были молодыми. А эта, думаю, не глупа – просто не обучена. Это совсем другое дело».
Я проглотила крик удивления. Волосы у меня расплелись, и не было шлема, который удерживал бы их на месте. Я подняла руку, отбросила локон, чтобы не мешал разглядывать эту троицу: две кошки – большие – и медведь-недоросток. Я готова была поклясться чем угодно, что другой жизни здесь не было – кроме птиц. А тех я в расчет не брала.
Та кошка, что поменьше, лениво поднялась и направилась ко мне. Я не шарахнулась и даже руку с пряжки убрала. Сев так, чтобы мне ее чуть-чуть было не достать, она приняла ту же величественную позу, что большой кот, картинно обернувший хвостом передние лапы. Желтые глаза встретили – и удержали – мой взгляд. И я поняла!
– Кто… кто ты?
Пришлось смочить губы языком, да и язык плохо слушался. Мой голос эхом отдался в дырах окон и мне самой показался жалким и дрожащим.
Ответа не было. Но я и так знала, что не ошиблась. Говорил этот зверек – или второй, тот, что побольше. Один меня беспощадно осудил, другой оказался снисходительней. А я уловила сказанное – мысленно!

10
Керован

Я был занят своими мыслями, искал решения, так что мы с Джервоном, стреноживая напившихся лошадей и оставляя их пастись на ночь, не обменялись ни словом. Когда взошла луна, я засмотрелся на нее, припоминая серебро чаши – чаши, словно вырезанной из этого чистого диска. И звезды в эту ночь светили необыкновенно ярко: мерцали самоцветами в безоблачном небе.
За руслом начиналась равнина – почти голая, не считая темных древесных кущ и редких кустов. Я-то привык к разгороженным хребтами долинам. И здесь, зачем-то взобравшись на крутой берег речки, застыл, глядя, как сгущаются тени, как островки темной зелени заливает темнота. Небо светилось – свежее, свободное, – но земля здесь хранила тайны, и не было на ней простых дорог для таких, как мы.
Меня продувал поднявшийся к ночи ветер. Я снял шлем, позволил ему трепать волосы, сушить пропотевшую подшлемную повязку, остудить тело – может быть, даже слишком. Вся эта земля была черной и серебряной: серебро наверху, чернота внизу. Нас скрывала темная половина.
Что-то шевельнулось во мне, пробудилось от долгого сна и ускользнуло, не дав себя ухватить. Воспоминание? Нет. Правда, я дважды заходил в Пустыню. Но в этой стороне не бывал. Не мог узнать этих мест. А все же…
Я решительно мотнул головой, отгоняя фантазии. Мне нужна была ясная цель, нужно было сосредоточиться на одном, что важнее всего на свете: найти Джойсан. Только как?..
Я нехотя вернулся в наш темный лагерь и встал перед спутниками.
– Ее надо найти, – просто сказал я. – Мои лошади пропали, мне придется взять ее кобылу.
– С утра выедем, – ответил Джервон так, словно это было ясно и без слов.
– Безопасного пути вам. Сердечно благодарю, что вы послужили моей жене.
– Ты не понял, – донесся из скрывавшей лица темноты голос Элис. – Мы едем с тобой.
На миг я напрягся из-за окутавшего меня чувства вины. Джойсан попала в эти опасные места из-за меня, а эти двое готовы рисковать собой, спасая ее. Я рад был бы рассердиться – обратить против других злость на самого себя.
А эта Мудрая добавила:
– Мы сами решили разделить ее путь – по вольной воле. И не собираемся с него сворачивать теперь, когда дорога привела ее сюда. Тебе решать, нужно ли тебе наше общество. Но поедем мы в любом случае.
Неужели Джойсан успела так привязать к себе этих двоих? Или – по проложенному гневом пути прокралось подозрение – они и в самом деле глаза Имгри и ищут случая отвратить меня от моего пути? Пусть даже так. Я буду настороже, буду ждать, буду вежливо благодарить, но с дороги не сверну. Хотя…
Эта Элис обладала Силой – что, если ее Сила откроет путь к моей госпоже? Я не мог отказаться даже от самой зыбкой надежды.
– Ты, – сказал я, – говоришь так, будто знаешь дорогу. Но куда она ведет?
Кажется, мои чувства, сколько бы я их ни сдерживал, пробивались наружу. Уж не ревную ли я к ним, ставшим друзьями моей жене, которую я так равнодушно – с виду – покинул? Я так сжал кулаки, что ногти врезались в ладони.
– Я ничего не знаю об этих тасах, кроме того, что они из-под земли. Но…
Вспомнил! Клянусь жаром Пламени и блеском заговоренного меча Гондера, я вспомнил!
– Горы! Вождь Всадников-оборотней говорил, что они обитают в горах!
Я обернулся, но даже блеск луны не открыл мне далеких хребтов на фоне неба.
– Значит, в горы, – сказал Джервон так просто, словно на рынок собрался, прицениться к шерсти. Уверен, на деле он не был так холоден, каким казался.
Ради Джойсан я не смел отказаться от помощи. Все, что предложено, приходилось принимать с благодарностью – с искренней благодарностью.
Я думал, что воспоминания и страхи не дадут мне уснуть. Но случается, что тело побеждает разум и подчиняет его себе. Я ощутил, как тяжелеют веки, и…
Нет, это был не сон. А если сон… но нет! Это был не сон и не чары, призванные Элис в надежде облегчить мне душевные муки. Я сел, вскинув руки ко лбу. Луна, звезды, кругом темно. В стороне лошади с хрустом щипали траву.
– Джойсан! – Я вскочил, сделал шаг, другой, протянул руки, нашаривая в воздухе что-то… кого-то… кого здесь не было. – Джойсан!
Она там… или здесь… или…
Я растерянно потер лоб. В темноте что-то двигалось, кружило вокруг.
– Джойсан!
– Нет.
Одно слово отрицало все. Я жарко заспорил с ним:
– Я… я ее видел. Говорю вам, она была здесь!
– Его околдовали? – раздался в темноте более низкий голос Джервона. Ему ответила Мудрая:
– Не могли – на нем сильная защита.
На моем запястье блеснула лента голубого льда. Конечно, это не колдовство. Я видел Джойсан – она стояла с непокрытой головой, волосы перепачканы землей, лицо чумазое. В ее глазах застыло удивление, а между нами… грифон! Я ее видел.
Должно быть, я повторил это вслух, потому что Элис ответила:
– Истинное послание. Наверняка истинное послание.
Послание! Я замотал головой – не хотел верить, что явившееся мне было лишь внушенным видением. Однако мой рассудок уже сказал свое слово. Я сел, где стоял, обхватил голову ладонями, а потом переложил руки так, чтобы ко лбу прижимался браслет на запястье. Закрыв глаза, я собрал всю свою волю, чтобы дотянуться… коснуться… увидеть. Только ответа не было: ничего, кроме луны в вышине и черной земли под ней.
Мне на плечо легла ладонь. Я хотел ее стряхнуть, но не сумел.
– Брось это! – повелительно проговорила Элис. – Не такое здесь место, чтобы открывать Ворота. Брось – ты же не совсем дурак!
И в самом деле, она еще не договорила, когда я ощутил, как моя отчаянная воля задела нечто такое, чего разумный человек тревожить не станет. Или показалось – словно зимний ветер пронесся по ущелью и бичом хлестнул мои плечи. Я уронил руки, вонзил взгляд в темноту, понимая, что мгновение минуло, а мое безрассудство, как вовремя напомнила Элис, ничем не поможет Джойсан.
Наверное, я еще никогда не знал такой гонки – разве что когда гнался через Пустыню за Роджером. Два дня подряд нетерпение подстегивало меня и гнало вперед. Останься я один, забыл бы про еду и сон – пока не упал бы замертво с загнанной лошади. А горы впереди как будто и не становились ближе. Страх сидел со мной в седле – страх, что мы ошиблись и не приближаемся к ней, а уходим все дальше.
Не этот ли неотступный страх вызвал прежние сновидения? В этих видениях я больше не возвращался к покоящемуся человеку-грифону. Меня окружали существа с неразличимыми лицами, переговаривались непонятными словами, а мне во что бы то ни стало надо было увидеть, понять. После таких сновидений я просыпался слабым и липким от пота, словно после целого дня бега.
Спутникам я о своих видениях не рассказывал. И вообще мало говорил.
Элис была из Мудрых – и не только: она привычно носила кольчугу воина и с мечом обращалась так, словно училась этому искусству не один год. Странное сочетание: я не слыхал, чтобы Мудрые ладили с оружием.
Впрочем, она и видом не походила на женщин долин; верно, и Дар в ней был сильнее. Между тем они с Джервоном были очень близки и легко уживались. А ведь Джервон, по всей видимости, был обычным воином из замка, без метки Древних, – не думаю, чтобы он разделял мое проклятие. Они нечасто переговаривались между собой, но мне чудилось, что эти двое понимают друг друга без слов.
Мне больше всего хотелось понять Джервона. Люди долин примирились с Мудрыми – на свой манер. В нашем народе рождаются одаренные девочки, и Дар их развивают учением. Такие с малых лет идут в ученицы к травникам, обучаются понемногу обращению с Силой. И с детства покидают семью, забывают всякое родство, не вступают в брак, не растят детей, пока, в свою очередь, не берут учениц. Вся их жизнь – в познании.
Искусство Мудрых – мирное, целительное. Они не носят оружия, не говорят о сражениях, а Элис рассказывала о стычках, расспрашивала меня, как Имгри готовит новые войска. В ней сочетались две противоположности. Как такое возможно?
И как Джервон, в котором не было и тени Дара, сумел принять ее целиком, как изжил воспитанное в каждом мужчине долин отвращение – или опаску, потаенный страх перед неведомым, порожденный сознанием, что земля наша не вполне нам принадлежит?
По меркам долин такой союз, как у них, попросту невозможен. Я в самом начале нашей бесконечной скачки на север понял, что Джервон ей не слуга и не телохранитель. Они были равны – при всех своих различиях. Можно ли из двух таких разных людей – как из двух разных металлов – выплавить единое третье, прочнее, чем каждый был поодиночке?
Джервон принял Элис такой, какая она есть. Возможно ли, что кто-то так же примет… меня?
Оба они говорили о Джойсан – не из желания отяготить мое бремя, а естественно, как если бы она стала для них своей. Однажды (неужели мое лицо так явно выдавало внутреннюю борьбу) Элис ворвалась в мое молчание неожиданной фразой:
– Она желала большего.
Вспыхнувший во мне гнев сменился растерянностью. Чего – большего? Земель? Наследства? Война лишила этого нас обоих. И я дал ей полную свободу – освободил от всех обещаний. Чего же больше?
Если эта ясноглазая воительница в самом деле способна проникнуть в сумятицу моих мыслей, как она не понимает, что для меня Джойсан – нечто особенное, драгоценное, что нельзя привязать к себе. Будучи тем, что я есть, я ни о чем не просил. Не все умеют принимать, как она… как Джервон.
– Мужчины страшатся неосязаемого, а лучше бы смотрели глазами и думали головой, – продолжила Элис. – Джойсан рассказывала о твоем происхождении – и что ты видишь в нем мрачную неизбежность. Но разве ты уже не встретился с ним лицом к лицу – и не победил?
– Ничего я не победил, госпожа, – вспыхнул я. – Если мне что и удалось – против врагов, захвативших мою жену и подчинивших ее волю, – так я справился не в одиночку. Там вмешалась другая Сила – и она использовала меня, как я использую меч. За что меня хвалить? Я, такой, каков есть, всего лишь послужил дверью…
Воспоминание… Кем – и чем – был я в тот миг, когда не мной призванная Сила обратилась против Роджера и моей матери? Я был тогда не Керованом – другим. Тот, другой, сильный, благородный и цельный, ушел, и я не надеялся на его возвращение.
– Не спеши спорить, – возразила она. – Многие умения дремлют в нас, пока судьба – и нужда – не заставят их проснуться и проявиться. Ты плохо думаешь о себе, и… – Что-то в ее тоне вызвало краску на моих щеках, и резкий ответ зашевелился на языке, хотя я не позволил себе ее прервать. – И может статься, ты еще поймешь, что такими мыслями защищаешься, отстраняешь то, что тебе от роду предназначено совершить. Но против судьбы бороться бесполезно.
Мне нечего было ответить – выскажи я то, что считал правдой, она бы снова сказала, что я ищу оправданий. И эти двое мне перестали нравиться (я все больше убеждался, что они видят во мне если не чудовище, как жители долин, то слабодушного труса, не стоящего внимания Джойсан). Пожалуй, мне следовало радоваться такому приговору – он давал мне лишний повод уйти в сторону, когда – если – мы найдем мою госпожу. Только вышло наоборот – во мне росло желание доказать, что я умею принимать необычное не хуже, чем Джервон. Хотя принимать пришлось бы не мне – Джойсан.
На второй день местность стала меняться, как раньше, голые земли уступили место травянистым лугам, хотя до возвышенностей, казалось, было все так же далеко. Зато деревья стали расти гуще, пусть и не сливались в такую безмолвную густую чащу, как в убежище оборотней. И еще нам пришлось перебираться через настоящую реку – по обломкам каменного моста, позволившего перейти, не замочив ног.
Заметно стало, что эти земли когда-то возделывались и, может быть, приносили богатый урожай. Кое-где пашни ограждались искусно выложенными стенками, дважды мы замечали сторожевые вышки. Мы их не обследовали: эти башни выглядели давно заброшенными, а сжигающая меня лихорадка требовала спешить вперед.
К вечеру второго дня мы подъехали к третьей такой башне, только эту окружали темные деревья (многие среди лета стояли без листьев, но ветви их сплетались плотной стеной). Мой браслет нагрелся. Отвернув рукав кольчуги, я даже на солнце различил, что он лучится голубыми искорками. Элис натянула поводья, оглядывая башню, как вражеское укрепление. Она сосредоточенно прикусила губу, свела брови.
– В сторону! – вдруг приказала она, рукой указывая налево. – Разве вы сами не чувствуете?
Наверное, от долгой задумчивости я перестал замечать, что творится вокруг. Ее приказ привел меня в чувство. Я сгорбился в седле и так дернул повод, что кобыла подо мной заплясала. На меня словно из пустоты обрушился удар, против которого у меня не было защиты.
Не сумею подобрать слов, скажу только, что на меня обрушилась волна чистого Зла. Для такой мерзости иного слова не подберешь. Холод, в котором не ощущалось никакой жизни – уж во всяком случае, жизни, родственной человеку. Что-то слабо толкнулось в мое сознание – так слабо, будто нанесшая удар Сила (если это было преднамеренное вторжение) иссякла за века до слабой тени. Что-то свернулось там, под деревьями, в груде камней, отравляя душу, как полная яда гадюка отравляет плоть.
Мы обогнули это недоброе место широким кругом. Но недалеко ушли (хотя то давление на мой разум уже пропало), когда услышали скрежещущий крик. С башни гигантской змеей взвилась стая птиц и развернулась, словно готовилась ужалить.
Стая неслась прямо на нас. Вблизи я узнал в птицах тех же пожирателей падали, которых видел над трупом в пустыне. Их убийственные кривые клювы на лысых головах были копьями нацелены на нас.
Они закружили над нашими головами – визгливые вопли резали уши. То одна, то две, то три разом ныряли вниз. Я, заслоняясь, невольно вскинул руки, и от браслета полыхнуло вверх пламя. Наши лошади бились, обезумев от страха, словно ждали, что гнусные твари выклюют им глаза. Нечего было и думать их сдержать. Мы отпустили поводья, и кони рванулись прямо на запад, унесли нас под кроны ближайшей рощи. Птицы догнали нас, расселись на ветвях, выкрикивая на своем языке страшные угрозы.
Впрочем, обнаружив, что ветви нас надежно защищают, они еще громче завопили от бессильной ярости. Пробираясь между деревьями вглубь леса, мы обнаружили, что эти твари не смеют продвинуться дальше опушки.
Оставалось только надеяться, что мы, пробираясь без тропы под нависающими ветками, не заплутаем в чаще. Я впервые испытал такую яростную атаку с воздуха и только дивился, как это птицы не подрали нас когтями и клювами. Они походили на обученных – так в долинах приручали охотничьих коршунов – или сами обладали злобным разумом и преследовали нас в своих целях.
– Надеюсь, – заметил Джервон, отводя ветку от лица, – что они не поджидают нас по ту сторону. Кого-кого, а птиц я никогда не боялся. Но эти, дай им волю, оставят человека без лица.
– Сильная у тебя защита, – обратилась ко мне Элис, кивнув на браслет. Он еще светился, но не так ослепительно, как рядом с башней. – А там… там были не только птицы.
Она, прислушиваясь, чуть склонила голову.
Я слышал только смолкающие вдали крики пернатых охотников. А на металл Древних взглянул с той же благодарностью, с какой воин, выстоявший в отчаянной схватке, смотрит на свой меч. С тех пор как случай подарил мне этот браслет, он хорошо мне послужил.
– Да, – продолжала между тем Элис, – там не одни птицы таились. Не знаю, хватит ли у обитателей башни сил покинуть логово и выйти на белый свет… Создания Тьмы чаще укрываются в ночи, если только не владеют злыми искусствами. Та… Сила со временем ослабела. И все же до ночлега нам лучше уйти от нее подальше.
Двигались мы медленно, но все же добрались наконец до края леса. К нашему облегчению, птицы не ждали в засаде. Зато мы увидели нечто своем иное – широкую дорогу, куда лучше дорог в долинах и почти не разрушенную временем, кроме как по краям гладкой полосы.
Тракт тянулся с юга, но в том самом месте, где мы на него вышли, круто сворачивал на запад. Деревья по обе его стороны были вырублены, отчего всякий проезжающий этой дорогой, оказывался на виду, что меня сейчас не слишком обрадовало.
Я не в первый раз видел такие дороги. Так же выглядела Дорога Изгнания, уходившая в Пустыню недалеко от Ульмсдейла. По ней Древние покидали долины, уходя в неведомое нам будущее. Не забыл я и случая, когда мы с Ривалом укрывались от грозы в придорожных руинах; мне тогда привиделись уходящие по дороге Древние – я их едва видел, зато чувствовал – еще как чувствовал! Груз беды, погнавшей их в скитания, исходил от призрачного шествия, касался меня и погружал весь мир в пучину неизбывного горя.
Но эта дорога была другой, светлой. Дорогу Изгнания окутывала пелена веков, здесь же дорога казалась проезжей: вот-вот покажется отряд воинов или купеческий караван.
Элис соскользнула с седла, а Джервон подобрал брошенный ею повод. Женщина подошла к дороге, ступила носками сапог на искрошившийся край дорожного полотна. Так она простояла долго: не глядя по сторонам, а склонив голову, шаря вокруг взглядом, словно что-то потеряла.
Я из любопытства последовал за ней, подвел кобылу в поводу. И тут же увидел, что привлекло и не отпускало ее внимания.
Да, лента дороги казалось цельной и гладкой. Но в нее было вделано множество символов, расположенных так, что каждый проходящий поневоле должен был на них наступать.
Часть знаков явно была рунами, прочесть которые не мог, сколько я знал, никто из ныне живущих. Они снова напомнили мне о Ривале – тот полжизни бился над разгадкой рассеянного по Пустыне знания.
Среди рунных знаков попадались другие, не похожие на письмена. Я узнал звезду Силы – ее пять лучей всегда заполнялись символами. Были там и серебряные очертания следов – не только человеческих (или схожих с человеком существ), но и звериных: следы копыт, огромных кошачьих и птичьих лап.
Птицы, если судить по следам, были гигантами среди своих собратьев. И следы, и звезды сверкали на солнце, как будто выложенные блестящим металлом, а то и крошечными драгоценными камнями, но красок, кроме зеркального лунного серебра, в них не было.
Элис опустилась на колени, ладонью провела над лучами ближайшей к обочине звезды. Поверхности дороги она не касалась, а только водила рукой туда-сюда. Я сам не знал, отчего меня потянуло тоже встать на колени и повторить ее движение. Я тоже протянул правую руку.
Браслет мой отозвался ласковым теплом, но без огненной вспышки, какую он выбросил вблизи птичьей башни. И мою душу, мой разум окутало спокойствие. Как если бы кто-то дружески опустил ладонь мне на плечо. Ясно, это было колдовство, но в нем не крылось ужаса, оно не грозило бедой – а может быть, и творило добро для нашего будущего. Я так и сказал.
Элис легко поднялась на ноги.
– В самом деле, это наш путь, – серьезно проговорила она. Если и ее коснулась дружеская рука, это не выразилось ни в лице, ни в голосе – она держалась, как перед предстоящим испытанием. – Дорога наделена Силой защищать путников. Может статься, нас сюда привели без нашего ведома. У Древних хватало тайн и секретов; возможно, нас избрали служить им руками и ногами, исполнять их волю. Если так, эта дорога обещает нам безопасность.
Мне сразу захотелось возмутиться: я никому не слуга – ни Силам, ни лордам! Впрочем, я, хоть и по своему выбору, исполнял здесь поручение Имгри. Но о том, чтобы меня так же использовали другие, я и думать не желал.
Меня заботила только Джойсан. Я уже вернулся к своей кобыле, готов был вскочить в седло и скакать – не по , а прочь  от этой дороги, на которую, если Элис не обманулась, нас вывели. Только куда мне скакать? И… Джойсан…
Элис оглянулась, встретила мой взгляд:
– Сопротивляясь, ты попусту растрачиваешь силы: смирись и копи их. Не подумай: я тоже знаю, каково быть чужой среди сплоченного племени. Это знание далось мне трудом и печалями. И тебе надо найти свою дорогу и ее держаться. Для таких, как мы, нет легких путей.
Видно, что-то в моем лице заставило ее замолчать. Она еще немного посмотрела на меня и отошла, а я не стал ни гнаться за ней, ни заговаривать. Это мой бой, мне его и вести.
В долинах я привык встречать недоверие – и ненависть – к самому своему существу. На время мне удалось оставить их за спиной – вместе с Имгри и его войском. Но сейчас мне – какой-то части моей души – хотелось ускакать прочь, прочь от этой дороги и всего, к чему она вела. Покинуть даже этих двоих, открывших секрет жизни, в котором мне было жестоко отказано, – да и так ли мне нужен этот секрет?
Это говорила моя человеческая половина. Не забыл ли я, кто такой Керован? Что за путь лежит теперь передо мной? Так ли он прям, как эта дорога к далеким горам, уведет ли меня от прошлого?
И от Джойсан… но нет. Джойсан невозможно оставить в прошлом, нельзя забыть. Она – перед собой я должен был признаться в том, о чем молчал с другими, – она была единственной твердой опорой в моей жизни.

11
Джойсан

Я стояла на камне и ощущала подошвами его твердость. Я чувствовала холодок от ветра, теребившего растрепанные, жесткие от грязи колечки волос, я слышала голоса потревоженных птиц. Во все это я могла поверить. А остальное… Можно ли оказаться в зачарованном мире лишь одной ногой? Многое, случившееся в последние часы, заставляло усомниться, в порядке ли у меня с головой.
«Не обучена, а ведь уже не детеныш. Одна глупость – и больше ничего, – прозвучал у меня в голове новый, презрительный голос. – Раньше таких не бывало».
Я медленно опустилась на колени, чтобы заглянуть в эти равнодушные глаза. За спиной кошки зевал, не глядя на меня, медведь. Да… да, это он сейчас заговорил!
Эти… эти животные – я не знала другого названия для существ, передававших речь прямо мне в мысли. Как?.. Я сдержала испуг. Ты в Пустыне – помни об этом и будь готова ко всему! В этих местах вольно бродили пережитки Сил – дольше, чем люди обживали долины, и можно ли – смею ли я – дивиться увиденному здесь? Коты… медведи… мысленная речь. Такое ли это чудо после того, как неведомая Сила перенесла меня из подземелья во внешний мир?
– Я не умею… говорить… как вы, – с запинкой пробормотала я.
Теперь уже меньшая кошка зевнула с такой же скукой, как прежде медведь.
«Зачем говорить, если и так ясно?»
Это был прямой ответ на мои слова. Значит, мне не мерещится; если же это безумие, то в нем есть подобие логики.
– Дайте мне время! – Умолять кошек в тот момент казалось мне вполне естественным. Это далось тем проще, что я всегда любила этих зверьков. Медведю я пока что не доверяла. – Я думала, что немножко знакома с вашим народом, но такого…
«С нашим народом? – надменно ответили мне. – Ты с нашим народом не встречалась, квелая. – Кошка прищурила желтые глаза. – Наши с вашими вместе не живут – не жили с тех пор, как камни начали выпадать из этих стен».
Впору было извиняться. Ясное дело, мышеловы наших долин принадлежали совсем к другому племени.
– Прости, – поспешно отозвалась я. – Я видела немножко похожих на вас. В долинах. Но с вами я не знакома – и если обидела, то прошу понять, что лишь по невежеству.
«По невежеству? Если ты так невежественна, зачем носишь ключ? Он открывает двери вовне, мысли изнутри».
В ее снисходительном ответе сквозило нетерпение – мохнатая собеседница невысоко оценивала мои умственные способности. Я решила, что говорю с самкой.
Грифон? Нивор назвал его ключом. Я накрыла шар ладонью. Похоже, что здесь первый встречный, пусть и четвероногий, знает о нем больше меня. Я подумала, не узнаю ли от них кое-что, но не успела выговорить вопрос, как голос у меня в голове проворчал:
«Время еды, а не разговоров. Силы у нее нет – и вправду квелая. Пусть идет своей дорогой, а нас оставит в покое. Не наша забота, что́ она себе причинит».
Медведь встал на четыре лапы и затопал к тому самому пролому, через который пролезла я. Он не оглядывался, ясно показывая, что знать не хочет ни меня, ни моих забот. Однако кошки не спешили последовать за ним.
Когда рыжевато-бурая туша скрылась с глаз, мне легче стало подбирать слова. Наедине с кошками мне было спокойнее.
– Я ничего не знаю о Силах Древних – тех, кто здесь раньше жил… – Я повела рукой вокруг. – Это… – Я чуть приподняла шар с груди, подставив грифона солнечному лучу. – Это подарок моего мужа. Правда, в нем скрыта Сила, но пользоваться ею я не умею. И даже не знаю, что он может. Пожалуйста… не могли бы вы мне сказать, где это мы? И почему?.. И как?..
Я сбилась.
Что-то во мне только диву давалось, чем это я занята: сижу на пятках и пытаюсь договориться с кошками! Но другая часть рассудка убеждала, что нет другого средства узнать кое-что важное и что я теперь не в долинах, так нечего и судить обо всем прежними мерками, а пора принимать все как есть, даже самое невероятное.
Эти кошки – больше чем просто кошки. Да. А я – не меньше ли я, чем те похожие на меня существа, с которыми эти кошки когда-то знались? Меньшая из пары кошка все следила за мной тем же немигающим взглядом. Она судила меня своей мерой и, подозреваю, сочла прискорбно несовершенной.
«Ты говоришь, что не умеешь пользоваться ключом, но перенес тебя сюда…» – Я не поняла ни слова, ни того, что оно обозначало. В мыслях моих мелькнул образ машущих крыльев, но растаял так быстро, что я могла и ошибиться.
– Я провалилась под землю, – объяснила я, как объясняла бы встретившему меня в развалинах человеку.
И стала рассказывать – о земляной воронке, о темном подземелье, и как я отбилась от тех тварей, и как грифон помог мне найти выход… Рассказывая, я не выпускала его из ладоней. Прикосновение к шару давало мне силу и укрепляло связь со знакомым миром.
Я описала перегородчатый зал и как я, задремав посреди рисунка, перенеслась сюда. Кот и кошка не сводили с меня глаз и не перебивали рассказа мысленной речью.
«Право, ты слепа как новорожденный котенок. – Это снова заговорила кошка. – Играешь с тем, чего не понимаешь. Одно на уме: есть хочу и как бы найти выход! Ты просто…»
«Котята учатся, – прервал ее отповедь более сдержанный голос. – И она выучится. Не забывай, ее порода дольше растет от котенка до охотника».
«А пока не доросла, дурачится с Силами, способными навлечь беду не только на нее, но и на других. Давным-давно уже никто не прибегал к… – (Опять то же непонятное мне слово.) – Ты поручишься, что она не растревожила тех, с кем не стоит иметь дело? Пусть уходит и уносит ключ. Он сам по себе приманка для Темных. Только намекни им, что он здесь…»
Сидевшая передо мной кошка подняла лапу, напрягла подушечки пальцев, выпустив когти (весьма грозные для такого небольшого зверька). Угроза, подумалось мне, или, по крайней мере, строгое предупреждение.
Кот, поднявшись, потянулся всем телом.
«Тасы расставляют ловушки».
Этих слов я вовсе не поняла. Кошка оглянулась на него: глаза-щелки, губы растянуты, показывая острые клычки.
«Земляные черви! – сплюнула она. – С каких пор ползучие твари смеют показываться на свет?»
«С тех пор, как впервые зашевелились… по сю сторону Барьера… С тех пор, как было наложено Заклинание Часа? Давно они не баламутили нашу землю. И не смели выходить за Пределы Колеблющихся Теней. Ясно, что не она их притянула, – они уже прорыли ход туда, где им не место. Как знать, что за мысли в их чумазых, скользких от грязи башках? И кто отдает им приказы? Сами они бы не посмели соваться на Свет – кто-то их подстегнул».
Как видно, кот сумел озадачить свою спутницу, хотя для меня его вопросы ничего не значили. Кошка снова встала на все четыре лапы и смотрела теперь на него, а не на меня. Я же спешно пыталась разобраться в том, что успела узнать.
– Тасы? – Я запечатлела это слово в памяти. Должно быть, это с ними я сражалась в темноте. Да, грозные создания, я не забыла тянувшихся ко мне когтистых лап. И все же, с удивлением сообразила я, это оружие не помогло им со мной справиться. Едва ли их отогнали шлепки моего пояса. – грифон… – Я скорее думала вслух, нежели обращалась к кошкам. – Они испугались света грифона. А потом их кто-то свистнул, отозвал…
«Так. И кто же это свистнул? Вначале их отогнал ключ, – может быть, он отразил и то проклятие, что спустило их на тебя, – согласился кот. – Не забывай о ключе. Пусть ты прибегла к нему без понимания, в страхе и нужде, но все же справилась. Он и перенес тебя сюда». – Он глянул на подругу и, кажется, неслышно для меня обменялся с ней мыслями.
Кошка гортанно заурчала. Предостерегающе, но это предостережение относилось не ко мне. Она отошла к дверям, где сидел большой кот, устроилась в стороне, показывая, что происходящее ей не по вкусу и принимать в нем участие она отказывается. Кот снова обратился ко мне:
«В тебе нет старой крови, и ты не из тех, кто ищет „сокровища“ – куски и обломки того, что лучше было бы забыть. Тех мы видели – немного же им удается здесь нарыть. Настоящие предметы Силы всегда надежно скрыты. Зачем ты пришла в эти земли? Зачем принесла сюда то, что способно растревожить и Свет, и Тьму?»
– Я искала мужа.
Пришлось рассказать им и другую часть истории, заодно упомянув и Джервона с Элис. Элис… Джервон… Мысли мои обратились к ним. Они тоже попали в ловушку тасов? В непроглядной темноте я их не нашла, но это не значит, что они на свободе. Все же я надеялась, что их не застали врасплох, как меня.
Рассказала я и про Керована; когда упомянула о наследии Древних в его крови, кот на шаг-другой подступил ближе, как если бы не желал упустить ни слова. А когда я назвала имя Нивора – встрепенулись оба. И переглянулись, снова обмениваясь беззвучными сообщениями.
Потом я услышала мысленный голос кошки:
«Беда, настоящая беда. Если этот человек заинтересовался, значит старинное перемирие нарушено. Плохой день настанет для каждого из нас, если спящие проснутся, подрывающие землю тасы по сравнению с этим – пустяк».
– Нивор не из Темных! – впервые возмутилась я. В этом я была твердо уверена.
«Истинная правда. Просто прошли мирные годы, когда Свет не схватывался с Тьмой, вовлекая в битву всех нас. Давным-давно те и другие разошлись по своим твердыням и не тревожили нас, не присягавших на верность ни тем ни другим, – лишь бы мы сами их не тревожили. А теперь тасы зашевелились, расставляют ловушки. Эти подземные черви исполняют приказы – чьи? Ты говоришь, тот, кто – иногда – зовет себя Нивором, ходит по земле и действует. Твой муж… что  он такое?»
Кошка щурилась на меня, прижимая уши, но не рычала. Зато ее приказ прозвучал резко, не позволяя ослушаться.
«Покажи мне ключ – покажи вблизи!»
Таким непререкаемым было ее требование, что я не задумываясь сняла через голову цепочку и протянула к ней ладонь с шаром. В утратившем дымку сияния хрустале явственно виднелся грифон. На один-два вдоха мне почудилось, что крошечная фигурка обрела подобие жизни и ведет беседу с подступившими вплотную, уткнувшимися носами в шар кошками.
«Та-ак, – протяжно прозвучало у меня в мозгу. – Вот он кто!»
Это говорил кот. Кошка же стояла, вытянув шею, словно принюхиваясь, будто бы шар издавал запах и важнее всего на свете было его уловить.
«Не может быть! – Она резко отдернула голову. – Те времена давно прошли – и даже путь забыт. Даже Нивор не войдет в тот зал, чтобы приветствовать спящего. Спящего? Вот уж нет – слишком много пришло и минуло лет, жизнь давно покинула его».
«Правда… – Кот не отозвался на слова подруги, а обратился ко мне: – Ты не ведаешь, чем владеешь. В этом ключе скрыто такое, чего мы не в силах распознать, – это совсем особенный ключ. Не диво, что… – (опять то незнакомое слово), – перенес тебя сюда. Если снова пробудится эта Сила, запляшут сами холмы, и реки обратятся вспять, и земля изменит свой лик».
«Отбери у нее! – потребовала кошка. – Отбери и выбрось в какую-нибудь дыру, а еще лучше – спрячь под камень. Гони ее! Не квелым последышам играть такими вещами, да и никому другому не след!»
Вот теперь она зарычала и взметнула лапу к грифону на моей ладони. Я едва успела отдернуть шар и прижала его к груди.
«Не нам отбирать то, что было ей дано».
Но вместе с мысленной речью кота я услышала его рычание.
«ДАНО – не забывай!»
«А если она выпустит… Если она использует…»
Кошка сбилась с мысленной речи и взвыла, как воют затевающие драку коты.
Кот втиснулся между нами, заслонил меня от изготовившейся к прыжку подруги. Я поспешила надеть цепочку на шею.
– Если вы объясните, что о нем знаете… и как им правильно пользоваться, чтобы не вышло беды… – Я с опаской поглядела на кошку.
Конечно, это не снежный кот, способный свалить лошадь или убить застигнутого врасплох охотника. Но и ее ярость, подкрепленная клыками и когтями, грозила мне серьезными бедами.
«Нет, – ответил мне кот. – Много есть Сил, и ни одна из них не игрушка. Быть может, так предназначено, чтобы то, чем ты владеешь, было возвращено в эту землю руками невежды. Если выпустишь, последствия падут на твою голову. Пока ты носишь его на груди, мы обязаны предоставить тебе лишь одно: убежище».
– И я буду в безопасности? – Я с намеком покосилась на его свирепую подругу.
Он сделал шаг и подтолкнул ее плечом.
«Нас можешь не опасаться. Мы и не подумаем вмешиваться».
Кошка заворчала, но ярость ее явно поостыла. Она больше не посылала мне мыслей. Кот добавил:
«Здесь безопасно – для тех, кого мы приняли. Отдыхай – и жди. Наверняка тебе назначена роль в каком-то замысле, раз уж Нивор зашевелился. Нет, не случай заставил тасов рыть ловушки… привел сюда твоего мужа… дал тебе право носить и использовать… это».
Заговорила кошка:
«Мы не участвуем в таких замыслах и не хотим участвовать».
«Так нам сейчас кажется, – поправил кот. – Мы ничего не движем и не сотрясаем, мы не действуем и ничему не препятствуем, но не раз бывало, что и такие, как мы, запутывались в сети Великих. Оставь ее. Истинно, по старому слову и завету, всякий, кого привел сюда… – (снова то слово), – имеет право на убежище. Ты прошла по дороге, что давно забыта, но по-прежнему важна. Да… – Он чуть повернул голову. – Мы не братья и не товарищи твоему народу и много лет ни с кем не заключали союза. Но ради того пути, которым ты сюда пришла, обязаны тебя приютить. Ты вольна остаться – или уйти, если пожелаешь».
Он скрылся одним длинным грациозным прыжком, и кошка мгновенно последовала за ним, оставив меня одну среди руин. Солнце уже скрылось за горами, меня накрыло тенью старой сторожевой башни.
Ждать… Он сказал: «Жди». Чего? Или кого? Мне не слишком понравилось, как это прозвучало. Или это был приказ? Еще он сказал, что я вольна уйти, но я не собиралась ночью блуждать по незнакомым местам.
Здесь нет Зла, здесь есть хоть какое-то укрытие. Я спрятала шар в ладонях. Во всем, что я услышала, крылась дразнящая загадка, но вытянуть у кошек больше вряд ли удастся. Странное дело, с их уходом мне стало одиноко. Это был не страх – всего лишь пустота в душе.
Передо мной чернели дверные проемы. Нет, входить туда меня не тянуло. Переночую прямо во дворе, под открытым небом.
Так что я нарвала в заброшенном саду охапку травы и устроила из нее постель-гнездо. Снова поела ягод, нашла ручеек и напилась, умыла лицо и руки, вычесала, как могла, землю из волос, решив утром отмыть их дочиста.
Хорошо было бы развести костер – в кошеле на поясе лежало огниво, – но дрова я искать не стала. В темноте благоразумнее было не выходить за пределы двора. Мне не хотелось выдавать своего присутствия. Кошки сказали, что убежище здесь безопасное, но стоит ли проверять их правдивость на себе? Как бы ни оказалось, что наши представления о врагах совсем не совпадают.
Лежа навзничь, заложив руки под голову и глядя в темнеющее небо, я прикидывала, чем займусь с утра. Кот велел ждать – а мне какое дело? Вот если бы знать, чего я жду… С другой стороны, без проводника, без припасов и лошади – что мне еще оставалось? Блуждать без цели по землям, полным невесть каких опасностей, – полное безумие.
Сейчас, когда выдалось время обдумать случившееся после отъезда из Норсдейла, мне пришло в голову, что судьба мне на редкость благоволила. Встреча с Элис и Джервоном – неужели это случайность? Или я своим решением не расставаться с Керованом запустила цепь событий, которые, сцепляясь друг с другом, ведут меня к исполнению чужой неведомой воли?
Кому приятно думать, что тобой распоряжается неведомая Сила? Ребенком я слушалась дядю и госпожу Мэт. Позже мне самой выпало отдавать приказы, распоряжаться судьбами беглецов из погибшего Итдейла. Сколько раз я сомневалась в своем выборе. И все-таки приходилось решать, и решать быстро, так что я поневоле выучилась доверять себе.
Муж мой никогда не говорил: «Делай так» или «Делай этак». Хотя по закону долин я была в его полной воле наравне с самой младшей служанкой его замка. А он держался со мной наравне, становился при нужде правой или левой рукой, но никогда не вмешивался в мои распоряжения, разве только для общего блага, да и тогда не приказывал, а советовал с таким видом, будто я сама понимаю, что так будет лучше.
Отчего я теперь усомнилась в свободе выбора? Не Пустыня ли с ее призрачными тенями навеяла такие мысли? И если я подчинилась чужому влиянию, то как давно это началось?
В далеком детстве, когда дядя выбрал для меня мужа – повенчал на топоре восьмилетнюю девочку с мальчиком, которого та ни разу не видела? Или пугающая меня сеть обстоятельств зародилась, когда незнакомец-муж прислал мне грифона? Или все началось с атаки пришельцев на Итдейл? Или… Что, если наши судьбы определяются уже в час рождения?
Есть ли в этих колдовских землях хоть кто-то, свободный в своем выборе, или я тогда верно сказала Элис, что мы, родившиеся здесь и перенявшие нечеловеческое наследие, все подчинены неведомой нам Силе?
Одну главную истину я знала наверняка: что мы с Керованом предназначены друг для друга, как Элис с Джервоном, чтобы каждый вложил в целое свои Дары и таланты. Пусть Керован не хочет или не может этого признать: меня это не освобождает. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, я останусь собой.
Закрыв глаза, я вызвала в своем сознании воспоминание. Его лицо не поблекло в памяти за дни разлуки. Я видела его так же ясно, как в то утро в Норсдейле, когда он, отвергнув все, что я ему предлагала, ускакал прочь, и так же ясно, как видела его мысленным взором из пещеры-ловушки. Я и теперь попыталась до него дотянуться, но не вышло, как я ни напрягала волю.
Так, удерживая Керована в памяти, раз уж я не могла удержать его по-другому, я уплыла в сон, что есть силы цепляясь за эту единственную кроху утешения.
Мне было тепло – должно быть, уснула у костра. Заворочавшись, чтобы отодвинуться от огня, я открыла глаза бликам солнечного света – лучи падали прямо на меня, заставляя сбросить ставшую лишней кольчугу. Я села, выпутав травинки из волос, и из-под тяжелых еще век взглянула кругом.
Солнце стояло высоко, – верно, я проспала ночь и немалую часть утра. Птицы по-прежнему порхали в плюще, гомонили, звенели, чирикали. В остальном двор был пуст. Ни кошек, ни медведя.
У меня ныло все тело. Между ним и кольчугой остался только стеганый жилет, и мне сильно не хватало порванной в пещере рубахи. Все у меня чесалось, я была грязной, как последний бродяга. Хотелось отмыться дочиста, переодеться в чистое. Где-то сейчас седельные сумки, что я оставила в перекопанном тасами лагере?
Встав, я потянулась, выгоняя из себя сонливую лень. И, подбоченившись, стала озираться.
Руины давным-давно были только руинами – жилищем птиц и зверей. Сегодня, греясь в солнечном тепле, я уже не чувствовала себя непрошеной гостьей. Я заняла давно пустовавшую скорлупу.
– Эгей!
Сама не знаю, кого я окликала. Голос мой был негромок, но отозвавшееся эхо отбило у меня охоту кричать. Кошки… Я готова была поверить, что они мне приснились, хоть и знала, что это не так.
Я решила, прежде чем отправляться на поиски воды и пропитания, разведать местность и задумчиво осмотрела ближние башни. Если внутри сохранились перекрытия, можно будет взобраться повыше – сверху далеко видно. Пока не знаю, что меня окружает, рано строить планы.
И я прошла между сгнившими останками двери. Солнечный свет сразу как отрезало, кругом были сумерки. Окна, не прикрытые ни ставнями, ни натянутым пергаментом, все равно почти не пропускали света, а простенки между окнами (широкими во двор и бойницами с другой стороны) были из голого камня. Не сохранилось и обстановки, кроме пары длинных лавок, вырезанных в виде кота с удлиненной спинкой: с одной стороны вскинутая голова, с другой хвост трубой и четыре когтистые лапы вместо ножек.
На такую лавку, стоявшую у дальней стены, я и взобралась, чтобы выглянуть в узкую оконную прорезь. Ее тоже затянул плющ, и сквозь него мало что удалось разглядеть.
Запыленный пол этой нижней камеры был испещрен следами лап – кошачьих и других, наверняка медвежьих. И в воздухе стоял острый звериный запах, хотя вряд ли здесь было их главное логово: я не увидела ни лежки из сухих листьев, ни объедков добычи.
За аркой на этом нижнем этаже я, как и надеялась, обнаружила тянувшуюся вдоль стены лестницу. Другая ее сторона была без перил, и ступеньки совсем узкие, едва можно поставить ногу, и слишком низкие, как мне показалось. Но камень ступеней держался прочно, хотя я все равно пробовала каждую, прежде чем перенести на нее весь свой вес.
По лестнице я взобралась в другую камеру, такую же голую, как внизу. А потом и в третью, еще выше. Здесь бойниц было больше, а света еще меньше, и мне, чтобы выглянуть, пришлось раздвигать, сминать и срывать густой занавес плюща.
Теперь я увидела, что замок был выстроен на крутом откосе. Склон зарос деревьями и кустами, а дальше земля выравнивалась, и ничто ее не загораживало.
По этой земле прямо, как мечом прорубленная, тянулась к высотам на западе полоска – наверняка дорога. Только подобных этой дороге я в долинах не видела: там, среди множества хребтов, поневоле приходилось прокладывать узкие пути.
А эта не только сверкала белизной, но и была широкой, очень гладкой, и на ее поверхности что-то сверкало, взблескивало искорками. И сколько видел глаз – ни прохожего, ни проезжего. Гладкая блестящая лента на тусклой равнине. По обе стороны ее земля была расчищена, словно вырублена. Чтобы негде было укрыться засаде? Но кто бы мог здесь опасаться засад – от кого или от чего приходилось защищаться здешним путникам?

12
Керован

Я не хуже Элис понимал, что эта дорога – не то, что дороги в долинах. На ней, еще яснее, чем на Дороге Изгнания, лежал след колдовства, а шла она к горам. Я, хоть и решился держать на запад, медлил ступить на этот гладкий путь. А вот мои спутники не колебались: Элис, снова сев в седло, вывела коня на мостовую, и Джервон без промедления подъехал к ней, обогнав меня вместе со взятым на повод вьючным пони.
Я, совладав с внутренним смятением, взобрался на свою кобылу. На этой дороге я буду открыт всем… кому? Разве я из тех, кто шарахается от каждой тени, обнажает меч на шорох в листве? Не мог я так опозориться! И тронул кобылу вперед, хотя цокот ее подков слишком громко отозвался в моих ушах.
Тот, кто прокладывал этот тракт, не смущался неровностями местности, не позволял силам природы сбить себя с прямого пути. Он прореза́л косогоры, сравнивал пригорки. Думается, соберись все работники долин вместе, все равно не осилили бы такого труда.
По ровной мостовой мы двигались намного быстрей. И не видели никаких признаков жизни, кроме редких птиц, пролетавших в вышине поодиночке, а не зловещими стаями. Либо места эти были совсем пустынны, либо здешние жители держались подальше от дороги.
Незадолго до заката мы наткнулись на ровную площадку, примыкавшую к дороге, как плод прилегает к ветви. Элис свернула на нее и впервые за много часов заговорила, повысив голос, чтобы он долетел ко мне, – я немного отстал по пути.
– Здесь можно устроить привал.
Почти всю овальную площадку занимал знак пятиконечной звезды, означавший, как я догадывался, что место это под защитой. Да, трактиров и других приютов вдоль дороги не встречалось, но строители позаботились о безопасном отдыхе путешественников.
Вокруг лежали поросшие высокой травой луга. Мы привязали лошадей к колышкам и оставили их пастись. Нашелся (в двух шагах от дороги) и бивший из земли родник. Вода, очень чистая и очень холодная, обладала собственным ароматом и… Бывает ли вода душистой? Никогда о таком не слышал, но, сполоснув руки и зачерпнув воды ладонями, я ощутил слабое благоухание – как будто от нагретых солнцем лекарственных трав.
Не пришлось и разводить костер, чтобы отпугнуть незваных пришельцев. С приходом ночи звезда, в которой мы устроили лагерь, тихонько засветилась. И воздух согрелся. Не знаю уж, кто сотворил такое чудо, но теперь я нашел бы что ответить людям, уверяющим, что от Древних исходит одно лишь Зло.
Элис, после того как мы подкрепились, уселась, поджав под себя ноги, в самом сердце звезды. Она не сводила глаз с дороги. Сперва мне подумалось, что на самом деле взгляд ее обращен внутрь себя, и мне сделалось не по себе от ее оцепенения. С наступлением темноты ощущавшаяся и под солнцем Сила окружила нас кольцом. Кожу кололо мурашками, волосы шевелились, как бывает перед грозой.
От замкнувшегося лица Элис я перевел взгляд на дорогу. Что-то во мне настороженно ожидало чего-то… Не обитают ли и здесь призраки? Не увидим ли мы этой ночью шествия тех, кого давно уже нет на свете? Эта мысль привела за собой другую. Нас окружает столько Силы – нельзя ли ее собрать? Что, если повторить гадание, – не сумею ли я увидеть Джойсан, узнать к ней дорогу?
– Та чаша… – заикнулся я, хоть и понимал, что вырвав Элис из такой глубокой сосредоточенности, скорее рассержу ее, чем добьюсь согласия.
Она не повернула головы, не повела глазами, даже не моргнула. Но ответила без промедления:
– Только не здесь. Здесь может отозваться такое, чего я не сумею сдержать. Меня не научили… – В ее голосе прорезались тоска и досада. – Нет, я не сумею подчинить собравшиеся здесь Силы. Из них давно, давно не черпали – но они от этого не ослабли, а скорее возросли.
К моему разочарованию примешалась капелька гнева. Хоть я и понимал, что Элис права. Не дело пробуждать Силу, которой тебе не сдержать. Каким бы благосклонным ни казалось все, что нас окружало, любое колдовство, даже с самыми благими намерениями, могло вызвать яростный отклик.
Я замолчал и отвел взгляд от дороги, которая обещала так много и все же не внушала мне доверия. Мне не было дела до проходивших по ней призраков. Они мне не родня – я не желал такого родства. Я был один… сам по себе… как всю свою жизнь. Хотя иногда, с Джойсан…
Мысль о ней отозвалась болью – не в теле, а внутренней болью, как если бы я голодал всю жизнь, а теперь понял, что буду голодать и до смерти. Джойсан…
Я нечаянно уперся взглядом в браслет на запястье, но видел не его. Нет, перед глазами вставало девичье лицо – загорелое, тонкое… Наверное, с первого взгляда ни один человек не назвал бы ее красивой. Ни один человек, но я не совсем человек, и для меня она светлее сказочных красавиц из баллад сказителей – тех, ради которых мужчины совершали подвиги, сражались с чудовищами и встречали смертельные опасности, добиваясь внимания и восхищения.
Как она отважна, эта смуглая девочка, как велико и глубоко ее сердце, если в его тепле нашлось место даже изгою, «чудовищу». Мне стоило только найти верные слова, и она сама пришла бы ко мне. Но пришла бы, покоряясь чувству долга, а я хотел…
Я хотел иного: не жалости и не верности долгу. Даже того товарищества, которое рождает общая битва со Злом, мне было мало. Сам не знаю, чего я хотел, – только знаю, что не умел ни найти это, ни назвать по имени.
Окутанный жалостью к себе, я все же расслышал тихий вздох Элис и вырвавшееся у Джервона восклицание. Вздрогнув, я поднял голову. Дорога светилась в ночи. Каждый выведенный на ней знак загорелся серебряным пламенем, хотя луна еще не взошла.
И еще – может быть, от игры света, мне показалось, что некоторые знаки шевелились. Те, что выглядели отпечатками птичьих, звериных, человеческих ног мерцали, словно ступающие по ним ноги на миг затемняли свет, и тут же загорались снова. Да и символы в лучах звезды стали ярче, и от них пламенем свечей поднимался светящийся туман.
Не сознавая, что делаю, я протянул руку и нащупал пальцы Элис. Я, и не видя, знал, что другая ее рука так же сошлась с рукой Джервона. Мы были не одни! Невидимые для нас, по дороге проходили путники – как те призраки, что давным-давно ушли в изгнание. К нам они не приближались. Быть может, они пребывали не в другом измерении пространства, а в другом времени. Непостижимая для нас великая забота вела их вперед. Мы только смутно ощущали эту заботу – по крайней мере, я.
Дважды что-то касалось меня, и от этого легчайшего прикосновения я вздрагивал, как от удара. Казалось, совсем немного, и я узнаю, пойму. Да, вот-вот пойму… Но смысл ускользал, оставляя ту же пустоту, что поселилась во мне, когда я, отстранив Джойсан, один уехал из Норсдейла. Только сейчас дело было не в Джойсан – нет, это было приветствие, встреча с теми, кого я мог понять, кто знал и принимал меня, но я был не в силах удержать их внимания, потому что был лишь частью того целого, какое составляли они.
Не знаю, долго ли мы просидели так, сцепив руки и наблюдая незримое для человеческих глаз. Наконец следы перестали мерцать, померкли, а потом засветились ровно, и мы больше не ощущали спешащих мимо прохожих. Пальцы Элис выскользнули из моей руки. Ладонь бессильно упала на камень.
Мы не заговорили друг с другом. Все ли мы видели, ощущали одно? Этого я так и не узнал. Мы разошлись в молчании, обессиленные, измотанные увиденным, и каждый лег, завернувшись в свой плащ. Снов я в ту ночь не видел.
И все же проснулся я позже моих спутников. Джервон уже подвел и оседлал лошадей, собрал вьюки. Элис, стоя на коленях, деловито делила припасы на две части. Увидев, что я сел, она кивнула на отложенные в сторону дорожные галеты, а пакет с остатками отдала Джервону.
Тот остался возле лошадей, а Элис подошла к месту, где я жевал галеты, мечтая о миске горячей каши: нечасто она доставалась мне со времени отъезда из Ульмсдейла.
– Керован, – резко сказала она. – Здесь нам придется расстаться.
Я не сразу понял. А когда понял, застыл, разинув рот. У нее под глазами лежали тени усталости, и лицо осунулось, словно она только что выдержала тяжелый бой. Руки ее шевельнулись – не призывая Силу, а выражая бессилие.
– Мы… Нам запретили.
Я, забыв о еде, вскочил на ноги. Что произошло, что я проспал этим утром? Кто запретил?
Она теперь смотрела не на меня, а на прямую, белую под солнцем дорогу. Я увидел в ее лице такую же разрывающую сердце тоску, какую носил (быть может, так же худо скрывая) в себе. Словно все чудеса мира лежали перед ней, а коснуться их было нельзя.
– Этот путь не для нас. Рано… Еще рано.
Какая печаль в глазах, как срывается голос!
– Но ты же… ты говорила… – Я понял, что захлебываюсь обидой, будто ребенок, допытывающийся у взрослых, почему те вдруг отказались от обещания.
– Я говорила, что мы поедем с тобой, – и сама тогда этому верила. Быть может… Должно быть, нас, Джервона и меня, взвесили и нашли недостаточными. – (Больно было видеть ее разочарование.) – Поверь мне, этот путь не для нас. Это только твоя дорога, Керован. Нам, как видно, назначено быть твоими спутниками только до этого места, как прежде мы сопровождали твою жену. Какова бы ни была наша роль, она теперь сыграна. Но если мы хоть как-то послужили тебе… тогда не забудь нас, Керован, в дни, когда вступишь в права наследника. Может быть, мы еще… Нет, ты поедешь один, потому что тебя впереди ждет судьба – веришь ты в нее или нет. Если настанет когда-нибудь время… – Ее лицо не переменилось, но в голосе я различил звон надежды. – Когда мы вольны будем пройти этой дорогой и никто нам не запретит, тогда, когда настанет это время, жди нас, Керован, и не сомневайся, что мы придем к тебе с радостью. С этого дня мы будем ждать – и бороться, и учиться, – пока не откроется путь.
Я сжал ее руки – ледяные руки. Не прибавив ни слова, она села на коня. Тогда я пожал руку и Джервону. Тот все поглядывал на Элис, словно рад был бы, если бы мог, взять на себя ее ношу. Они уехали молча, а я остался стоять рядом с кобылой Джойсан и вьючным пони, на которого они, позаботившись обо мне напоследок, нагрузили бо́льшую часть своих припасов.
Они уехали назад по дороге, оставив мне огромное одиночество, режущую все сильнее тоску. И все же в словах и лице Элис было столько силы, что я не нашел доводов ей возразить.
Я не сразу двинулся в другую сторону по этой дороге, принадлежавшей, по словам Элис, мне одному. Нет, когда они скрылись из виду, так ни разу и не оглянувшись, не махнув рукой, я сел на пятки. Я только теперь понял, как много значило для меня в последние дни их общество. Уезжая в Пустыню, я верил, что сам себе хозяин (хоть и выполнял поручение Имгри) и что во всем Высшем Холлаке нет человека, чьей дружбы я стал бы искать, кто пришел бы мне на помощь в беде. Кроме моей госпожи – а она, верил я, в безопасности, насколько возможна безопасность в нашей угрюмой, растерзанной войнами стране.
Я думал, что ничем больше не желаю владеть, ничего не стремлюсь удержать, ничего не хочу знать. Тот, кто звался Керованом из Ульмсдейла, умер – ходила, ездила в седле, говорила его пустая оболочка.
Я всегда знал, что не похож на других. Мне с детства говорили, что мать видеть меня не могла, оттого меня и отослали на самую окраину отцовских владений, отдали на воспитание чужим людям. Там для меня нашлось всего двое друзей: Ривал, которого как магнитом притягивали тайны Пустыни, и Яго – увечный воин, учивший меня искусству войны, – его позже изменой сгубили враги, с которыми я, в свой черед, повстречался и вступил в бой.
Нет! Даже тот бой с Темными вел не Керован из Ульмсдейла – меня заполнил тогда кто-то Иной, из иных мест (или из иных времен), и эта заполнившая меня Сила владела мною как оружием, как я владел бы мечом. А достигнув своей цели и удаляясь, эта Сила унесла с собой ту часть Керована, что вмещала тепло, любовь к жизни, веру в себя. Теперь я был пуст, но только с уходом Элис и Джервона (осознав, как крепко к ним привязался) я понял, насколько пуст.
Пальцы мои нашли браслет Древних – так сестры из обители Норстеда перебирали молитвенные четки. Только я не повторял молитв, потому что, хотя как всякий разумный человек признавал существование непостижимых для нас Сил, призывать их не хотел. Да и не знал бы, к которой взывать. Какой Силе еще есть дело до пустой оболочки человека, затерявшегося во внутренней пустоте, как и в подвластном им мире?
Оставаясь на месте, я не нашел бы ответа. Не то чтобы я до конца поверил словам Элис, будто эта дорога ведет меня в будущее, к неведомому предназначению. Но дорога была безопасна и обещала привести в горы. Я сел на кобылу Джойсан, прикрепил повод пони к седлу и тронулся наконец в путь.
Солнце пробудило в узорчатом камне дорожного полотна серебряные блики. Знаки менялись (хотя следы лап и ног неизменно оставались во множестве). Я заметил, что все эти следы вели в одну сторону – вперед, и никогда обратно, словно все движение по этой дороге шло только к горам. Еще одна тайна в мою копилку.
Я пустил кобылу шагом. Меня не покидало чувство, что я здесь не один (вчера это чувство, возможно, разгоняли мои спутники) и едва ли остался незамеченным. Я поймал себя на том, что больше обращаю внимание на следы, чем на саму дорогу. На солнце следы не менялись, не было впечатления, что по ним ступают ноги невидимых существ.
Сосредоточившись на дорожных знаках, я как бы отстранил все тревоги и принимал действительность, как принимают сон. Отметив вдруг это состояние, я испугался. Не овладевают ли мной Древние чары?
Я нарочно вывел кобылу на обочину, заставил ее ступать по траве. Но она вдруг заартачилась, тряхнула головой, зло закусила удила – уперлась, не желая повиноваться. Что же это? Ей больше по нраву каменная мостовая? Или ее ведет кто-то другой, хотя поводья у меня в руках? Что, если напугавшие меня чары уже завладели ею?
Я и сам уже не удивлялся, когда, прикрывая глаза, ощущал (переставая видеть пустоту вокруг), что еду среди других, хотя спутники мои меня как будто не замечали. А если замечали, я ничего для них не значил – у них имелись свои важные и срочные дела.
И мне стало казаться, что надо спешить. Кобыла сама собой перешла с шага на рысь. Она высоко держала голову, помахивала хвостом: так горделиво, бывало, выступали лошади на параде. И вьючный пони догнал ее, держался голова в голову.
По ровной дороге мы, разумеется, стали продвигаться быстрее, но те темные высоты на западе приближались слишком медленно. Казалось, они отступают перед нами.
И руин, как те башни, мне больше не попадалось. Как будто эта часть Пустыни и раньше пустовала, пока ее не пересекли дорогой. Временами на ней встречались овальные площадки вроде той, где мы провели ночь. При каждой была ключевая вода, и добрая трава для коней так и манила путника на отдых. В полдень я остановился в таком месте, позволил кобыле с пони попастись, сам поел галет и запил их водой. А потом остался сидеть, ни о чем больше не думая: что будет, то будет.
Лорд Имгри, долины, Всадники-оборотни, даже Элис с Джервоном поблекли и затерялись в памяти. Я крутанул браслет на запястье и этим вызвал (поначалу смутное, но вскоре такое ясное, словно у меня открылся внутренний взор) видение Джойсан. Оно было таким ярким, что почудилось: она сама стоит где-то впереди, ждет меня, смотрит серьезно и вопрошающе – сколько раз я ловил такой ее взгляд в последние дни в Норсдейле.
– Джойсан! Джойсан!
Сорвавшееся с моих губ имя пробудило меня, и пальцы соскользнули с браслета.
Во мне… Нет, все же я не был пустой оболочкой! Владевшая мной сонливость разбилась вдребезги, сокрушенная тем, что шевельнулось внутри. Я снова увидел взрытую землю и Джервона, раскапывающего ее мечом; я смотрел, как наполняется до краев чаша и в ней туманно возникает лицо моей госпожи, окруженное тяжкой тьмой, но подсвеченное сиянием грифона в ее руке. Я торопливо подозвал кобылу и пони, взметнулся в седло. Элис верно угадала – во всем этом есть цель. Я только начинал ее постигать, но со временем…
Что тогда случится и чем я так важен для будущего, я все еще не постигал. Но осознание срочности целиком завладело мной, и мысли больше не блуждали. Я мигом стал тем, кем был: разведчиком войска долин, занятым не узорами на дороге, а страной, по которой эта дорога пролегала. Только теперь я заметил, как далеко продвинулся за это утро. До первых предгорий оставалось уже не так далеко.
На ближних холмах я заметил странные выходы камня – они здесь выглядели неестественными. Не так давно я отметил, что в этой части страны нет руин, зато теперь видел их во множестве: как если бы впереди лежали развалины нашего большого портового города.
Однако подъехал я к этим нагромождениям камней только перед самым закатом. Над ними, над протянувшимся к востоку языком высокой горы, высились башни и стены – явно остатки замка. Самое подходящее место для укреплений. Видно, и Древним жизнь не всегда представлялась такой уж безопасной, так что они не оставили без внимания такую удобную позицию для обороны.
Натянув поводья, я поднял голову, удостоверяясь, что замок в самом деле заброшен и разрушен, а не скрывает какую-нибудь опасность наподобие тех, что мы благоразумно объезжали стороной. Что-то ярко блеснуло на гребне развалившейся стены пониже башни. Поднимая руку, чтобы заслонить глаза, я почувствовал тепло браслета.
Браслет накалялся. Мне даже почудилось, что с него срываются язычки пламени.
Я бросил руку к рукояти меча, хоть и знал, что затаившихся здесь не возьмешь клинком – пусть даже выкованным из металла Пустыни.
В этот миг в уши мне вонзился пронзительный вой. Из кустов, отделявших дорогу от возвышенности, на которой стоял замок, вырвался желто-коричневый зверь и огромными прыжками помчался ко мне. За ним показался второй.
Очень слабо и отдаленно, почти заглушенный боевым кличем животных, послышался человеческий крик. Я уже обнажил меч. Звери летели сквозь высокую траву золотистыми стрелами. Мой вьючный пони фыркнул, натягивая повод. А вот кобыла не выказала страха, только переступила ногами, разворачиваясь им навстречу.
Оба зверя остановились на самом краю тракта, застыли, поводя боками после такой гонки. Я готов был к тому, что оба взовьются в воздух, кинутся на меня, как прыгают хищники на добычу. Я видел, что звери эти – из семейства кошачьих – не так велики, как коварный и грозный снежный кот, но тоже серьезные противники.
Я разглядывал их, а они, к моему удивлению, не двигались с места. Их можно было принять за дальних родичей домашних кошек из долин, только эти были много крупнее, и такой желто-коричневой расцветки я прежде не встречал. На мордах между большими глазами и на грудках у обоих отчетливо выделялись темные стрелки.
Видя, что звери мирно уселись у дороги, я почувствовал, что с мечом в руке выгляжу довольно глупо, и вбросил его в ножны. Обычные животные так себя не ведут. Пришлось снова напомнить себе, что я в Пустыне. К тому же они наверняка не так опасны, как…
«Ты так уверен?»
После того первого воя кот не издал ни звука. Да и эти слова не прозвучали . Они возникли прямо у меня в голове как ответ на мою мысль. Сколько я ни готовил себя к любым неожиданностям, а все же опешил, когда в мой разум вторглось ясное послание – причем явно исходящее от этого, уставившегося на меня круглыми глазами животного.
– Что тебе от меня надо? – Я попытался сложить вопрос мысленно, но сразу обнаружил, что вслух говорить куда проще.
«Ничего», – коротко и ясно ответили мне.
– Ничего? Но вы кричали… Вы бросились.
Меньшая из двух, кошка, покосилась через плечо на склон, с которого сбежала вместе со своим супругом.
«Нам  ничего не надо. Жди – увидишь, кому надо».
Ждать? Кого? Разумно предположить, что эти кошки в союзе с каким-то другим обитателем Пустыни. Я бросил взгляд на браслет. Металл не совсем остыл, но почудившееся мне пламя пропало. Наверняка он предупреждал не о близости Зла, а говорил о чем-то другом: может быть, узнал другую Силу.
Я спешился и потянулся, разминая затекшее тело. Седло Джойсан мне было маловато. И пони, и кобыла разглядывали кошек, но без того страха, с каким мои пустынные лошадки встретили Всадника-оборотня.
– Долго мне ждать? – спросил я чуть погодя.
Теперь и кот повернул голову к склону. Кусты на нем раскачивались, как если бы кто-то пробивал себе дорогу сквозь заросли. Выбравшись на открытое место, этот кто-то бросился бегом, спотыкаясь о камни древних руин. С такого расстояния он вполне походил на человека. Но это еще ни о чем не говорило. Известно, что многие из Древних наружностью походили на людей настолько сильно, что вступали в браки с народом долин и порождали потомство – вроде меня. Таких предков слухи приписывали и клану моей матери; мое тело исказило не только ее колдовство, но и ее кровь.
Спешащее ко мне существо уже выбежало на траву, такую высокую, что в ней лишь иногда мелькали колени. На солнце блеснула кольчуга. А выше… По узким плечам бились небрежно заплетенные косы. Женщина!
Элис? Но каким образом?.. Я сразу отбросил первую догадку. Эти волосы – не черные пряди мудрой воительницы. Они были глубокого красно-коричневого цвета, как осенняя листва горных дубов. Только раз я видел волосы такого цвета – только…
Я уже бежал и только тогда заметил, что бегу, когда чуть не растянулся на подвернувшемся под ногу корне. И собственный крик показался мне громким, как вопли тех черных зловещих птиц.
– Джойсан! 

13
Джойсан

Я протиснулась в оконный проем, высунулась подальше, чтобы видеть белую ленту дороги под склоном. С высоты и, конечно, издалека дорога эта выглядела совсем не тронутой временем. Она словно ждала всадников, путников. Только сейчас, сколько видел глаз, на ней не было ни души. И все же сам вид дороги меня приободрил. Если – или когда… конечно же, когда! – я решусь покинуть убежище и снова тронуться в путь (не имея, правда, ни малейшего представления, куда мне направиться), она укажет, куда идти.
Теперь я принялась рассматривать склон, спускавшийся к равнине, так дерзко рассеченной дорожной лентой. В грудах камня я узнала другие руины, больше этих уступившие разрушительному действию времени. Мне подумалось, не попала ли я в обширный укрепленный город. Узкие бойницы наружных стен намекали, что строители опасались нападения с севера. Впрочем, сейчас дорога для меня была важнее нагромождения древних каменных плит.
Я обошла окна по всем сторонам башни, высматривала расположение крепости и ту часть хребта, на которой она стояла. Со стороны двора густо разросшийся плющ не дал даже глазка проделать. Птицы так раскричались, так забились среди лоз, что я мигом оставила все попытки раздвинуть зеленую занавесь. С востока я увидела такой же обрыв – только подальше от башни. Под ним виднелось желтое пятно, напомнившее о голых землях на окраине Пустыни. К западу тянулся длинный гребень, сильно расширявшийся от того места, где стоял замок. Там виднелись огороженные поля, стены построек, остатки сада.
При виде сада я вспомнила про голод и жажду и прервала разведку, чтобы поискать себе воды и пищи. В то утро, пройдя вдоль ручейка, я вскоре вышла к облицованному камнем водоему. Тут я решилась сбросить кольчугу и одежду, окунуться, оттереть кожу пучком травы, а потом взялась выполаскивать комья земли из волос. Оставив волосы распущенными – пусть сохнут на ветру, – я, как могла, отчистила и отстирала одежду. Солнце ласкало нагое тело, и я поймала себя на том, что напеваю, как напевали наши прачки, стирая белье в речке.
Напилась я вволю. Потом натянула штаны и жилет, хоть они и неприятно кололи чистую кожу, и попробовала, безжалостно раздирая еще влажные пряди, заново заплести косы. Пропал даже бронзовый зажим, который удерживал волосы под шлемом, так что перевязывать концы пришлось свитым из прочных травинок жгутиком.
Перебросив кольчугу через плечо, я отправилась на поиски ягодных кустов. На сей раз мне досталась и другая закуска. Я узнала водное растение, корневища которого, если их хорошенько отполоскать, оказывались сладкими и хрусткими. Хрустя ими, я вспомнила – хоть и смутно – иную жизнь: те давние времена, когда такие же корешки летом подавали на стол в Итдейле. Тетя моя была искусницей в изготовлении сладостей и придумала рецепт хранения этих мелко нарезанных корешков в меду для зимнего употребления.
Я оглядела свои руки в пятнах ягодного сока и блестевшие на солнце складки кольчуги. Итдейл был давно и так далеко, что тамошняя жизнь представлялась легендой сказителей – к этой, теперешней Джойсан она не имела никакого отношения. Перекинув через плечо тяжелую кольчугу, я отправилась исследовать сад. Но спелых плодов там не нашлось. Зато, раздвинув длинные стебли, я нашла две золотистые спелые дыни, хоть и мелкие, одичавшие. С ними в руках я вернулась во двор, который уже считала своим лагерем.
В траве вокруг шмыгали мохнатые зверушки, но у меня не было ни ножа, ни дротикомета, да и не хотелось здесь думать об убийстве – даже ради пропитания. Кошкам здесь, должно быть, богатая охота – а может быть, и медведю тоже, если он из той породы, которая, кроме ягод и тому подобного, не прочь полакомиться мясом.
Жонглируя дынями, я через обвалившиеся камни забралась во двор. Взрезать кожуру я собиралась поясной пряжкой. Дыни меня не только накормят, но и напоят. Солнце уже жарило так, что кольчуга нажгла плечо.
Со времени пробуждения я успела привыкнуть к одиночеству в замке и теперь вздрогнула при виде лениво разлегшихся на солнцепеке кошек. Самка, жмурясь от света, вылизывала лапы. Кот на моих глазах перекатился на спину, задрал кверху лапы и заерзал по теплому камню, как будто и у него спина зудела, как у меня под кожаным жилетом.
Я замедлила шаг, снова почувствовав себя нарушительницей их покоя, незваной гостьей. Кошка только взглянула на меня и снова принялась водить язычком по лапе. А вот кот сел прямо и хорошенько встряхнулся.
Я стояла с дынями в руках, нерешительно поглядывая на них. Даже в этой стране я не ожидала встретить таких удивительных созданий. Однако, собравшись с духом, я выговорила слова, какими у моего народа гость приветствует хозяина. Передо мной были не звери… Явно что-то большее.
– За привет у ворот, – услышала я собственный голос, – моя благодарность. За угощение на столе, – хотя я сама его собрала, а считать ли кошек хозяевами сада – еще вопрос, только задать его я не решилась, – добрые пожелания. Хозяину этого крова доброй судьбы.
«Хозяину этого крова? – эхом моих слов прозвучал ответ в голове. Если мысленная речь способна передавать усмешку, то это была она. – Красиво говоришь, женщина из долин. Как это у вас водится… Дай вспомню. Ах, да: „Путнику на дальней дороге добро пожаловать под эту крышу, и да будет судьба благосклонна к тебе в пути!“»
Так в долинах приветствовали незнакомого хозяевам гостя. Я в который раз изумилась: откуда бы коту знать точные слова приветствия. Неужели обитатели Пустыни научены нашей  вежливости? Кот между тем продолжал: «Хорошо, что ты нас послушалась – и осталась здесь». Теперь в его мысленной речи не было усмешки. И следующие его слова меня не так уж удивили: «Зашевелилось что-то новое».
Не дождавшись продолжения, я села, скрестив ноги, на подсыхающую траву своей постели (в конце концов, он же признал меня гостьей!). Пристроив дыни на камень (сейчас мне было не до еды), я не задержалась с вопросами.
– Кто зашевелился? Тасы?
До сих пор я только от них видела угрозу, вот мои мысли и обратились в эту сторону. На миг во мне пробудился страх перед их зловонным подземельем. Воображение нарисовало, как рушатся стены (даже те, что устояли под грузом веков), как взбаламученная земля затягивает древний замок и нас всех вместе с ним.
«Может, и тасы – среди прочих».
Кот не то чтобы по-человечески пожал плечами, но что-то в его тоне намекало на этот жест.
«Нет, не то, о чем ты подумала, – не здесь. Старинная защита, наложенная на Карфаллин, еще держится и будет держаться не один год. Однако прошлая ночь видела всадников – ищущих, высматривающих. Что-то пробудилось, рыщет, вынюхивает, ведет охоту. Хотя мы еще не знаем наверняка, чего они ищут и когда начнется охота».
– Вы думаете, это из-за меня? Но если тасы уже проложили свои ходы под этими землями, значит начали они задолго до моего появления, – возразила я.
Мне показалось несправедливым сваливать на меня пробуждение Темных Сил – ведь я ни к какой Силе не взывала, разве только для спасения жизни. И, кроме той битвы в темноте, не обращала ее против обитателей Пустыни.
Да, тасы бежали от света, но вряд ли его лучи причинили им большой вред. Нет, я отказывалась принимать его обвинения!
Однако кот совсем по-человечески помотал гладкой головкой:
«Нет, даже с этим… – Он указал мордой на грифона у меня на груди. – Не такое грядет, что можно было бы расшевелить одним талисманом. Движутся Силы, отчего – мы не знаем… пока. Только все, что движется, от Тьмы. Давным-давно были установлены границы, созданы замки, наложены чары. В своих границах Свет и Тьма были вольны – всегда порознь. Сейчас эти сдерживающие чары пробуют на разрыв: там тронут, здесь дернут – проверяют, крепко ли держатся. По какой причине?.. Кто знает?»
– В долины вторглись враги. – Я ухватилась за единственное, что знала точно, хотя не сумела бы объяснить, с какой стати жителям Пустыни принимать это в расчет. У них, без всякого сомнения, имелась защита, какую не пробить никаким захватчикам. Стоит им воззвать хоть к наименьшей из этих Сил, и можно спокойно возвращаться к прежней жизни. – Я не знаю, как там идет война, только до сих пор мой народ отступал. Гончие Ализона проникли далеко – у них войско больше и оружие лучше. Не могла ли эта война затронуть и ваши земли?
Кошка презрительно вздернула губу.
«Одни люди… Им не призвать Силу. Ради них наша земля не шевельнется! Из нас любой легко обратит их в бегство или убьет. Нет, корень нынешнего движения в прошлом: пробуждается то, что давно уснуло. Те, спящие, еще не до конца проснулись, а то не ты одна – все живое между горами Арвона и морем знало бы об этом. Но они ворочаются во сне, и окутавшая их дремота тает. Быть может, их спячке конец. Мы – наш род – не знали, когда им назначено пробудиться. Грядут великие перемены…»
Она еще разок лизнула лапу и подобрала ее под себя.
«Плохо придется таким, как ты, если те проснутся по-настоящему, – заметила она. И я разозлилась, уловив в ее тоне нотку злорадства. – Разве что вы способны чему-нибудь научиться и отыщете в себе не только отвагу, но и волю к жизни».
Я решила не давать ей спуску. Не собиралась претендовать на Дар, которым не обладала, и все же, взглянув на нее в упор, ответила:
– Мы всю жизнь учимся. И я, если надо, научусь. – Мне вспомнилось обещание Элис, не исполненное из-за той земляной ловушки. С другой стороны, и ловушка меня кое-чему научила. Мне сразу пришло на ум, как трудно было сосредоточить волю на грифоне. – Что до отваги и воли, не нам мерить, сколько их в нас скрыто, но сколько есть, мы вложим в ожидающие нас испытания.
В голове у меня мелькнуло воспоминание о тете Мэт – мне почудилось даже, что последнюю фразу произнес ее голос. Что-то в этом есть, решила я. Когда-то слово госпожи Мэт было для меня законом. Я откинула назад кое-как причесанные волосы и, наверно, вздохнула.
«Приближается еще один твой сородич, – нарушил молчание кот. – Может, тот, кого ты искала. Во всяком случае, он смеет ехать белой дорогой. Ни руны, ни чары его не остановили, хотя его спутников обратили вспять. У него на уме одна цель – или он так думает. Я же думаю, что он и для другой пригоден».
Я вскочила, уронив дыни:
– Керован? Но откуда вам знать?
Затем в голову пришла новая мысль. В этих землях могли встретиться и другие люди: старатели, разбойники, мало ли кто. Напрасно я так уверена, что это и вправду Керован.
На мой вопрос снова ответило молчание. Я, скрепя сердце, ждала, пока эти двое совещались между собой. Добиваясь ответа, я только унизила бы себя в их глазах. Странно было чувствовать себя нетерпеливым ребенком перед такими существами. Во мне на миг вспыхнул гнев. Однако я подозревала, что в пределах Пустыни гневаться опасно, если только не умеешь подчинить себе гнев и обратить его в оружие, а мне такой подвиг был не по силам. Пора мне было научиться сдерживать себя.
Если обещанный ими путник был Керован, если он ехал сюда, прежде всего надо было подготовиться к встрече – к тому, чтобы вынести его  гнев. Если в той скорлупе, которой он себя окружил, еще горят такие жаркие человеческие чувства. Я должна все обдумать, запастись ответами на каждый его довод. Разобраться с тем, что нас разделяет, для меня это было важнее, чем пробуждение спящих и шевеление каких-то там Сил.
Я, сев на свою кучу травы, постаралась совладать с нетерпением, сдержать частое биение сердца, принять по примеру этих кошек внешне невозмутимый вид. Дотянувшись до ближайшей дыни, я острым краем пряжки принялась неловко срезать кожуру, а сама думала, что, когда поем (не то чтобы мне сейчас хотелось есть, но неторопливая трапеза станет первым шагом к вожделенному самообладанию), надо бы разведать еще не осмотренные части руин. Хоть они и выглядят голыми, но где-нибудь могло найтись оружие.
Дыня созрела в самую меру, и я, забыв о хороших манерах, стала лакомиться ее розоватой сочной мякотью, сплевывала косточки в ладонь и складывала их кучкой подле себя. Косточки были лаково-черными. Маленькая, я, бывало, все утро нанизывала такие на длинную льняную нить, мастеря себе ожерелье из оставленных для меня кухаркой Хартой семечек.
Харта… Ее не было среди тех, кто ушел с нами через холмы после гибели Итдейла. Скольких мы потеряли! Я задумалась, есть ли в мире разумная Сила, решающая, кому жить, а кому пропадать, или нашими жизнями играет слепая судьба?
Я сходила умыться к ручейку, вытерла лицо и руки теплой от зноя травой, а на задремавших на солнышке кошек старалась и не глядеть. Уже без той робости, что сковывала меня в первый день, я снова вошла в большой зал с удивительными лавками-кошками. На сей раз я не стала подниматься в угловую башню, а прошла вглубь.
Там, в полумраке, темнел огромный закопченный очаг. Значит, обитателям этого замка, как и людям, требовалось тепло, чтобы согреться в зимнюю стужу, и в это время года Пустыня была не гостеприимнее приморской окраины долин.
На широкой тяжелой панели над очагом – там, где владетель долины поместил бы герб своего дома, сохранился глубоко врезанный символ, я такой уже видела. Округлое тело с распростертыми крыльями. Только здесь знак был тусклым от времени и с трудом различался в скудном свете. С двух сторон его сторожили кошачьи фигурки.
К очагу намело сухих листьев, от приветливого огня не осталось и следа. Я постояла немного, блуждая взглядом и пытаясь представить, как все выглядело, когда здешний народ пировал в этом зале, придвигая кресла и табуреты поближе к огню. Какими историями очаровывали их здешние сказители? И водились ли среди них такие, кто повествовал о подвигах героев, оживлял их в песнях и сказаниях?
Я подняла руку, хотела коснуться знака, но оказалось, что, даже встав на цыпочки, мне до него не дотянуться. Сначала крылатый шар показался мне почти невидимым на тусклом камне. Теперь же… Я заморгала и протерла глаза. Кошки… Разглядеть их было куда легче. Не огонь ли блестит в их пристальных круглых глазах?
Обманывает ли меня зрение в слабом свете, или у одной голова вправду крупнее, тяжелее, чем у другой? Переводя взгляд с фигурки на фигурку, я уверилась, что ошибки нет. Это не просто кошки, а портреты. И не их ли живые, дышащие тела дремлют сейчас на теплом камне двора? Ваятель запечатлел в камне кота и кошку – тех самых? На какие бы чудеса ни была способна Пустыня, поверить, что вижу портреты тех двоих, я не могла. Пусть время для Древних идет медленнее (а были ли среди Древних животные?), но не до такой же степени! А если так, здесь я вижу далеких предков той пары, и сходство, как видно, сохранилось через поколения.
Я шагнула в пещерное устье очага, разбросала ногами листья, надеясь наткнуться на обломки металла: крючья, которыми когда-то ворошили горящие поленья, или еще что-то, похожее на оружие. Нет, ничего не сохранилось.
Дверь справа вела на другой конец уцелевшей части здания. Покинув очаг с его настороженными котами-хранителями, я прошла туда. Зал за этой дверью можно было назвать галереей, и здесь нашлась обстановка побогаче каменных котов-лавок. То самое, что я искала!
Я с криком бросилась вперед, схватила потускневшую рукоять меча. Увы, потянув за нее, я вытащила из мусора на полу зазубренный обломок. Металл шелушился под пальцами. Под стеной лежало и другое оружие, словно свалившееся с уцелевших до сих пор каменных колышков. Но все было негодным. С досады я пнула эту груду, осыпав с железа ржавую пыль.
Дальше я попала в квадратную комнату, из которой поднималась лестница наверх – такая же, как в сторожевой башне. Я решила, что она ведет во вторую замеченную мной башенку – ту, что вместо знамени лорда украшало живое деревце. Ступеньки, жавшиеся к левой стене, показались мне достаточно надежными, и я полезла наверх.
Лестница привела меня к дверному проему. Ступеньки тянулись и дальше, но я, рассудив, что это помещение приходится прямо над оружейной галереей, вошла в него.
Этот зал был гораздо у́же – просто коридор, где могли, пожалуй, разойтись двое моего телосложения, и в его стене виднелись три двери.
Да, здесь уцелели дверные створки. Две, как и та, во дворе, превратились в гнилые деревянные лохмотья, но третья, между ними…
Эта выглядела и целой, и прочной. Я не сумела высмотреть ни щелки в старых досках, ни ржавчины на металлических петлях. И на ней был металлический засов – снаружи! Наткнись я на такой запор внизу или в погребе (если здесь и были погреба, мне не хотелось их искать), сочла бы это тюремной камерой. А так… Может быть, это было хранилище, где хозяева замка на время отъезда запирали самое ценное свое имущество? Хотя на таких обычно прилаживали сложные замки, а не обходились простым засовом.
Я осторожно подошла, коснулась доски над засовом, ожидая, что она рассыплется под пальцами. Потом нажала сильнее, но под ладонью ничто не шелохнулось. Никто не запрещал мне отодвинуть металлический стержень, свободно лежавший в петлях. Немного поколебавшись (не дело поддаваться страхам!), я решила, что обязана выяснить, почему во всем здании уцелела нетронутой одна-единственная дверь, между тем как остальной металл и оружие рассыпаются от прикосновения. В долинах рассказывали немало историй о любопытных, попавших в беду из-за желания открыть тайны Древних. Сейчас я хорошо понимала тех неудачников, потому что и меня нестерпимо тянуло отодвинуть засов. Так я и сделала.
Должно быть, каким-то ухищрением строителей на этом засове держалась вся дверь. Стоило потянуть его в сторону, створка качнулась ко мне, по ней пошла трещина и на глазах стала расширяться. Раздался скрежет, наружу вырвался застоявшийся воздух. Дверь косо повисла на одной петле, а другая, напугав меня громким треском, обломилась.
Приоткрывшись, дверь мигом достигла того же прискорбного состояния, в каком пребывали другие, по сторонам от нее. Куски досок распались, обваливаясь на каменный пол.
Когда дверь стала распадаться, я было шарахнулась, но все быстро кончилось: лязгнув напоследок, упал и переломился стержень засова, и тогда я шагнула вперед, заглянула в комнату.
Мне выпало одно мгновение – один взгляд на то, что было укрыто от времени, пока я безрассудно не впустила годы внутрь, позволив им с яростью обрушиться на заклятие (да, я уверена, что сняла защитное заклятие).
Эта комната не была голой. На стенах висели гобелены – я с первого взгляда ахнула, не веря, что подобное чудо могла вышить человеческая рука. Была здесь кровать под высоким балдахином: столбики изображали сидящих котов, каждый выше меня ростом. Кровать устилали пышные покрывала желтого, как кошачьи шкурки, меха, и они тоже рассыпались седым пеплом, как и ковры на полу. У стены стоял стол и на нем зеркало, его резную рамку украшала кошачья головка. Шкатулки на столе… Этих богатств я не успела рассмотреть. Все рассыпалось прахом.
Были ли там кресла, сиденья, высокий гардероб с платьями, которым позавидовала бы хозяйка любого замка? Наверняка были. Я даже помню, что успела скользнуть по ним взглядом. Я не переступала порога – стояла и смотрела, как до боли поразившая меня красота обращается в ничто. Открылись окна – шторы с них опали быстрее, чем опадают под жарким солнцем лепестки увядшего цветка.
Из этих окон внутрь хлынул свет (здесь плющ не заплетал проемов). В лучах заплясали тысячи пылинок. А потом… ничего, совсем ничего не осталось.
Нет, не так.
Посреди одного из солнечных пятен что-то блеснуло, отразив солнце, – вернее, не жестко блеснуло, а мягко засветилось. Я медлила войти. И все же как раньше не могла устоять перед искушением открыть зачарованную дверь, так и теперь не удержалась.
От густой пыли я закашлялась, замахала руками перед лицом, в надежде очистить воздух, и придвинулась к пыльному солнечному лучу. Когда носок моего сапога коснулся светлого пятна, я наклонилась и подняла перстень.
Он не рассыпался хлопьями, как остальной металл в этой комнате. Ободок кольца казался твердым, словно только вчера выкован. А такой оправы и камня я в жизни не видывала. Мы, в долинах, бедны драгоценностями. В реках намывают немного золота, попадается янтарь – его высоко ценят. Самые богатые лорды в праздничные дни украшают себя заморскими каменьями. Но и те обычно мелкие, отполированные, а не ограненные. У меня в руке было совсем иное.
Камень, если то был камень, был огромным, с мой большой палец, хотя державшее его колечко явно делалось для тонкой женской руки. Этот камень, вернее, самоцвет не был ни отполирован, ни огранен. Небывалая игра природы придала ему подобие кошачьей головы, и он был не розовый и не желтый, а сочетал в себе оба этих цвета, по которым при движении кольца разбегалась радуга. Я надела перстень на палец. Он пришелся точно в пору, словно для меня делался, и мне показалось, что он наконец попал на свое законное место.
Придвинувшись к окну, я так и этак поворачивала руку, дивясь такой красе на моей потемневшей, исцарапанной колючками коже. Что он такое, я не знала – но он был мой! Я знала это так же верно, как если бы кто-то торжественно надел его мне на палец, вручая подарок. Я снова подставила камень солнцу, и тут услышала…
За стеной взвыли – вопль раздался прямо под моим окном. Выходило оно на тот откос, что спускался к дороге. Оба кота, прыгая с камня на камень, виляя между кустами, затерялись среди развалин под обрывом.
А внизу… по дороге ехал всадник. Всадник! Я издали различила голубоватый блеск кольчуги. Не тот ли, о ком говорили кошки? Керован?
Забыв про все, кроме того, что правило мною много дней, я, поднимая тучу пыли, бросилась бежать. Я должна знать, кто едет по белому тракту. Догадки, надежды – этого мало. Я должна знать!

14
Керован

Джойсан здесь, у дороги Древних, а не в жуткой подземной ловушке – ни о чем другом я думать не мог. А потом она оказалась в моих объятиях, и я прижал ее к себе так крепко, что никакое Темное Зло не вырвало бы, – и готов был держать так, сколько хватит сил.
Она плакала, слезы заливали лицо, руки стиснули мои плечи так крепко, что я чувствовал это даже сквозь кольчугу. Я забыл обо всем, что глодало меня эти долгие трудные дни, склонил голову, отыскал губами ее губы, ощутил соленый вкус ее слез. Огонь вспыхнул и забушевал во мне, и мы забыли обо всем на свете, кроме нас двоих.
Только такие мгновения не длятся долго. Я разжал руки, вспомнив, кто я такой и почему эта великая радость для меня запретна. Пора мне снова одеться внутренней броней – не ради себя, ради нее.
Но если я готов был ее отпустить, то она – нет. Она только отстранилась совсем чуть-чуть, так, чтобы заглянуть мне в лицо, и всхлипы ее перешли в неровное, рваное дыхание.
– Керован… И правда Керован! – почти шепотом вскрикнула она.
Керован… Это имя окончательно разбило чары. Я хотел отодвинуть ее от себя, но она не далась, а замотала головой, как ребенок, который отказывается отдать милую сердцу игрушку.
– Нет, больше ты меня не бросишь. Ты был здесь… и хочешь уйти? Так не уйдешь же!
Я был  здесь? Как ее понимать? Но охватившее меня тепло объяснило все. В пустой оболочке Керована затеплилась жизнь. Все мои добрые намерения, все знание, что так нельзя, что я нечист… Все готово было отступить перед этим теплом, перед ее словами.
Стиснув зубы, я взял ее за запястья. Надо силой разорвать объятия, оттолкнуть ее от себя. Но она извивалась в моих объятиях, боролась со мной, как будто была одной из желто-коричневых кошек.
– Нет! – уже громче выкрикнула она. – Как ты не понимаешь? Нет тебе свободы от меня – нет и не будет. Мы… Мы должны…
Голос ее сорвался. Не знаю, что выражало мое лицо, но ее лицо заливало отчаяние. Затем ее плечи поникли, ее руки обмякли в моей хватке. Теперь уже она отодвинулась.
– Пусти меня, – тихо проговорила она. – Не буду больше так тебя донимать. Я думала…
Голос ее замер, она провела рукой по щеке, потом откинула голову, отбрасывая с глаз, с лица растрепавшиеся волосы.
Ответить я не сумел: все силы ушли на то, чтобы смирить свои взбунтовавшиеся желания. Я мог только держаться – один. Она вздернула подбородок, глаза решительно блеснули. Все в ней: осанка, голос – сколько в них было воли и уверенности в себе – одевали ее броней крепче стальных и кожаных доспехов.
– У меня больше нет гордости, – сказала она, хотя вся ее напряженно выпрямленная фигура говорила о гордости. – Я слышала твои слова: «Ты мне не жена. Я не хочу быть тебе мужем», но не сумела принять их, как положено женщине. И погналась за тобой, потому что… только с тобой, Керован, я могу верить в себя. И если ты опять отвергнешь меня ради службы Имгри – да разве такой, как он , смет говорить тебе : «Делай то, делай это»! – я последую за тобой. Даже если ты присягнул ему…
Она, прищурив глаза, всматривалась в мое лицо, а я все не мог найти слов для ответа. Как, не умея совладать с собой, я найду в себе мужество от нее отгородиться? Чувства мои грозили взбунтоваться.
Я покачал головой, радуясь, что можно ответить хоть на один простой вопрос.
– Я никому не присягал. – Эти слова дались легко. – Я сам решил ехать. Если бы не считал, что так надо, никто бы меня не заставил.
И наверное, чтобы уйти от ее вызова, я заговорил о своем деле – о полученных Имгри сведениях, что Ализон ищет Силу.
К счастью для меня, она заинтересовалась.
– И как, удалось тебе найти в Пустыне союзников?
Я рассказал о Всадниках-оборотнях.
– Так-так… А кого ты ищешь теперь? – спросила она.
Я судорожно вздохнул и покачал головой. И стал рассказывать, как вернулся в разоренный лагерь. Когда назвал имена Элис и Джервона, она вцепилась в мое плечо:
– Так они выжили! Удержались на земле! Я думала… Я так и надеялась.
Теперь уже я спросил:
– А ты куда пропала?
Она немного отодвинулась, пригладила волосы. Я только теперь заметил, что поднимается ветер, а солнце скрылось за тучами. Она хмуро взглянула на небо.
– Будет буря. В воздухе чувствуется. Там, наверху, – она махнула рукой на крутой каменистый откос, – есть где укрыться… Идем.
Я не нашел причин для отказа. Пошел за ней и повел за собой кобылу и пони. Только теперь я вспомнил про кошек. Они куда-то скрылись.
Подъем был нелегок, а тучи становились все гуще и темнее. Когда мы обогнули стену и вошли во внутренний двор, начали падать первые капли дождя. Небо на западе прорезали вспышки молний. Раскат грома был тяжелее, чем грохот ализонских боевых машин, толпящихся в горле какой-то узкой долины.
Я расседлал кобылу, освободил от вьюков пони. Джойсан подхватила часть груза, унесла в темный промозглый зал. При виде маленького вьюка она заметила:
– Элис позаботилась. Как я рада! Но где же она? И Джервон? Ты их отослал… Или они сочли меня погибшей и?..
– Это дорога. Только нынче утром она отказалась ехать по ней дальше, сказала, что для них это запретный путь. Мудрая, не расстающаяся с мечом, – я о таких и не слыхивал. Наверняка она не из долин…
– Если этот путь не для них, она, конечно, должна была знать. Нет, она не из долин и не из Пустыни, ее родителей выбросило на наш берег море. Сама она родилась здесь, но по крови чужая.
Когда на замок хлынул ливень, внутри совсем потемнело. Ее лицо виделось мне смутным пятном.
– В ней Сила, – продолжала Джойсан. – А Джервон… – Она запнулась, но сразу продолжила ровным голосом: – Он принял ее такой, какая она есть. Она ценит его не ниже себя, и он ее – не выше. Они – две половины, сложившиеся в одно целое, что сильнее каждого поодиночке. Это непросто и не часто случается, но когда случится… Да, им обоим досталось сокровище, о каком другим и мечтать не приходится.
В ее голосе мне послышался вызов. Не желая препираться с ней о том, что тяготило нас обоих, я снова спросил, что произошло, когда ее поглотила земля.
И услышал странную повесть о темном подземелье тасов. И о спасшем ее грифоне.
– Не знаю, что пробудило его мне в помощь. Сила ли моей воли или мое отчаяние вернуло его к жизни. Его свет открыл мне выход в… очень странное место.
И она описала зал с перегородчатым лабиринтом и то, как, разобрав сложенный перегородками рисунок, пробралась в его середину. Там она притулилась и уснула или попала под действие новых чар, чтобы проснуться под стеной этого замка.
– Здесь есть плоды и вода…
Она вдруг спохватилась, выскочила во двор, но тут же вернулась, со смехом стряхивая капли с волос, и положила на пол между нами дыню.
– Дай-ка мне свой нож. Мой… все мое оружие пропало в темноте.
Вытянув мой нож из поясных ножен, Джойсан принялась резать дыню на ломтики. Один кусок она сунула мне в руку.
Мякоть была сладкой и сочной – вкуснее лакомства я не припомню. Я достал свои дорожные галеты, и мы их тоже поделили: Джойсан сходила ополоснуть руки под стекающей с притолоки струей и обсушила их, встряхивая в воздухе.
– Здесь еще много всего – и ягоды, и водяные коренья… Я здесь не голодала.
– А кошки?
Джойсан сидела совсем рядом, легко могла бы коснуться меня рукой, только руки она держала сложенными на коленях. И ни разу не протянула ко мне.
– Да, кошки… Ты не поверишь, Керован, только они совсем не такие, как наши животные. Они понимают мысли и умеют мысленно говорить. Еще здесь есть… был, я его после первого раза не видела – маленький медведь, и он тоже это умеет. Кошки велели мне ждать, мол, кто-то придет. С башни я увидела дорогу. Вот только знать бы… – Она приподняла ладонь и принялась ее разглядывать. Потом протянула ладонь ко мне и задала вопрос: – Керован, ты лучше меня знаешь долины. Ты такое когда-нибудь видел?
На ее пальце, даже в грозовой мгле, я увидел кольцо. И против воли – я боялся прикосновения – я взял ее ладонь и поднес ближе к глазам.
Камень в перстне был неправильной формы. Странное дело: едва я взял ее руку в свою, этот камень – если то был камень – стал лучше виден, и я различил его цвет: желтый в нем сливался с розовым оттенком.
– Керован!
Я не нуждался в предупреждении. Ее рука лежала на моей правой ладони. С полускрытого рукавом кольчуги браслета потянулся к перстню отчетливый яркий луч и словно напитал камень. Тот в ответ разгорелся ярче.
Джойсан вырвала ладонь из моих невольно сжавшихся пальцев и прижала руку с перстнем к груди, почти касаясь хрустального грифона. Но скрытая в талисмане Сила не отозвалась.
Она приподняла другую руку, словно готова была сдернуть кольцо с пальца, но передумала.
– Думаю, в нем нет ничего плохого, – нерешительно заговорила она. – Ты, может быть, не разглядел, а ведь камень вырезан в виде кошачьей головки, хотя человек так вырезать не мог. Эти кошки…
– Ты уверена, что они настоящие?..
– Не померещились? Ты же сам их видел – они такие же настоящие, как он… – Она снова протянула ко мне руку с перстнем. – Ты что, когда они остановили тебя на дороге, принял их за наваждение?
– Нет. – Кем бы ни были те два зверя, кому бы они ни служили (если служили), в их реальности я был уверен. Элис не ошиблась, меня привели сюда с какой-то целью. Я рад был бы отказаться от этого вывода, да не мог. – Где ты его взяла?
Она рассказала, как обыскивала руины, как открыла запертую – запертую снаружи – дверь, как она сказала, «впустив внутрь время», и как успела увидеть уцелевшее за ней прошлое. И как все на глазах рассыпалось, оставив только перстень в солнечном пятне.
История была из тех, что сочиняют сказители, но я поверил каждому слову.
– Никогда таких не видел, – медленно начал я. – А он… – я тронул пальцем свой браслет, – указывает на связь твоего перстня с Силой.
– Пустыня много чего скрывает – разве не так говорят наши легенды? Мне почему-то кажется, что ему и было предназначено… – Она взглянула на меня или, по крайней мере, повернула ко мне лицо – глаз в темноте было не видно. – Предназначено, – повторила она, – достаться тому, кто откроет дверь. На зачем наложили такое заклятие, что оно значило…
– Он не от Тьмы.
– Знаю, – просто согласилась она, погладив грифона на груди. – Он бы меня предупредил. Очень красивый перстень… и очень необычный, а уж как он мне достался… Я чувствую, что он мне подарен.
И опять в ее тоне послышался вызов, словно Джойсан опасалась, что я стану уговаривать ее выбросить находку. Но я о таком и не думал. Джойсан, с тех пор как бежала со своими людьми из Итдейла, так мало видела красоты – да и раньше, пожалуй, немного. Мне нечем было ее одарить, кроме грифона, а он так же случайно попался мне на глаза в Пустыне. Мне только стало грустно, что я не сумел бы подарить ей и колечка – такого, каким бы она дорожила.
Я вслепую искал Джойсан, и не моя была заслуга, что нашел. В такую удачу верилось с трудом. Легче было поверить, что меня направляла или вела некая разумная Сила. Горькая мысль, и признавать ее не хотелось. Меня… или нас… затянула какая-то сеть. Чья? И зачем?
Приходилось смириться и с тем, что мы пока останемся вместе, потому что некому было вывести нас из Пустыни, а оставить ее одну я не мог – да она и не осталась бы.
А значит, надо быстро восстанавливать внутреннюю броню, внушить себе, что все наши чувства – ошибка, что, если я сейчас им уступлю – как легко было бы это сделать! – ей будет плохо.
Я не позволял себе поддаться своему внутреннему побуждению. Я вел жестокий бой со своими желаниями, с заново зародившейся во мне болезненной тоской. Меня так тянуло снова обнять Джойсан!
Она сама, без моей помощи, выбралась из беды, с какими я давно не сталкивался. О будущем думать не хотелось: нас обоих, может быть, несло навстречу новым опасностям. Пока я разбирался в путанице своих мыслей, сводя их к жестокому решению, Джойсан снова заговорила:
– Здесь не место покоя, какие попадаются в долинах. Я в таком однажды бывала, Керован, когда Торосс выхватил меня из рук захватчиков после падения Итдейла. То было чудесное место… и он там умер. Я верю всем сердцем, что он ушел легко. А здесь только вековая пыль, ничего больше. Однако кошки дали слово, что здесь нам ничто не угрожает. Ты тоже это чувствуешь?
Ее рука с кольцом нашла мою руку. Я не удержался, переплел ее пальцы со своими. Джойсан здесь, со мной… в безопасности, а бушующей снаружи грозе до нас не добраться. Я не чувствовал здесь движения Древней Силы. Даже после ее рассказа о заколдованной комнате – здесь было только тепло, исходившее от нас двоих, а не от чужих чар.
В эту ночь, которую мы с Джойсан вместе коротали в разрушенном замке, мне вновь приснился сон – не менее яркий, чем тот, что несколько дней назад показал мне спящего. Только в этом видении не было света – совсем. В полной темноте (или это я был слеп?) я мог только чувствовать – и слышать.
– Напрасно стараешься, – прорезал эту тьму надменный и резкий, как удар, голос. – Различия между нами установились давным-давно.
– Различия? – Этот простой ответ был окрашен суховатой насмешкой. Первый голос переполняла Сила, однако она не произвела впечатления на второго говорящего. – Странное слово для того, что встало тогда между нами, Галкур.
Теперь я ощутил гнев, раскаляющийся до багряной ярости и заливающий меня в этой слепой тьме, угрожая сжечь дотла. Ярость взметнулась высоко – и пропала. Я чувствовал: тот, от кого исходил этот дикий гнев, подчинил его, запер за стеной, какую не проломишь внезапным штурмом.
– Ты играешь словами.
На сей раз он – или оно – излучал ледяное презрение – или обещал его?
Я понял, что каким-то непонятным мне образом не только слышу слова, но и способен взвесить силу чувств, а они здесь были важнее.
– Ни с чем я не играю, – ответил тот легкий, усмешливый голос, выказывавший лишь поверхностный интерес к спору. – И уж никак не с людьми. Они в лучшем случае весьма несовершенные орудия. Неужели ты этого до сих пор не понял, Галкур?
– Ты называешь имена! – прорычал первый голос – точь-в-точь снежный кот, каким оборачивался Херрел. Но я точно знал, что говорящие – не из оборотней и не из людей.
– Почему бы и нет? Не унизился ли ты до нелепой людской веры, будто имя дает одному власть над другим? Ха, Галкур, не думал, что ты, даже потрепанный годами, до такого дойдешь.
– Годы меня не тронули! – Жаркая ярость полыхнула и снова погасла, мгновенно обузданная говорящим. – Я тот же, кем был всегда, – и таким останусь !
– Вот это любопытно, Галкур. – Второму, как видно, нравилось повторять это имя. – Ты, наверное, очень гордишься тем, кто ты есть и кем останешься. А кем ты был в ту ночь, когда какая-то женщина из долин своим крошечным Даром призвала тебя? Она считала свой план обдуманным и тайным. Она задумала перелить тебя в собственного мужа, как воду наливают в чашу. Чтобы ты через него породил сына, которого она (бездарно и неумело) задумала использовать в своих целях. Ты ведь всегда был неглуп, Галкур? Как же ты не предвидел, что сотканное столь мелкой тварью заклятие не удержит и частицы Силы – ни Темной, ни Светлой. Неужто ты так стосковался по телесной жизни? Ты и сейчас, после того, как с тобой обошлись, скажешь, что остался прежним?
Нота жалости жалила больно. Может быть, подумалось мне, потому, что это не настоящая жалость, а ее тень, коренящаяся в презрении.
– И вот, – продолжал второй голос, – ты отдался (или пытался отдаться) грубому заговору женщины, которая в своем племени, почти как ты в своем, выделялась гордостью и высокомерием. И что из этого вышло?
Вместо внятного ответа первый дал волю ярости. Я услышал мощный крик, ощутил пылающий огонь его гнева.
– Ты проиграл. Ты, Галкур, в прошлом двигавший горы, как игрок двигает фигурки на доске, – ты не сумел исправить ошибки в заклинании. И то, что ты в своей гордыне считал забавой, обернулось большим поражением. Начатая тобой игра еще не сыграна. Ты думаешь, спящий не ощущает нового твоего хода? Ты снова вздумал использовать людей в своих целях? Но он проснется, и новой встрече с ним ты не обрадуешься, Галкур. Как ты не понимаешь? В задуманное тобой зачатие вошла не вся его суть. Тебя вытеснила из семени лишь малая частица его Силы. Он, даже не повернувшись на другой бок, одним движением своей воли разрушил твой план. Лорд той долины получил сына – правда, не совсем обычного. Впрочем, всякий, кто обращается к нам за помощью, получает метку в душе или на теле – след нашего вмешательства. Та женщина, едва родив, поняла, что на ее зов ответил не тот, кого она призывала. И она ведь поплатилась за свою ошибку, Галкур? А тебе теперь придется принимать в расчет спящего, потому что он на сей раз не ограничится простым претворением сна в жизнь. Ты заварил кашу и должен расхлебывать последствия. И не думай, что новые твои пешки окажутся крепче прежних.
И снова взрыв гнева опалил меня пламенем ненависти.
– Наши дороги не сходятся. Где тебе понять, что лежит на моей!
– Думаю, ты и сам не понимаешь, Галкур. Тебя всегда губила торопливость.
Этот невозмутимый второй голос… Я вслушивался в него, улавливая не только слова – что-то еще? Воспоминание? Наверняка я слышу его не в первый раз. Гребень холма… Мужчина в серой одежде дарит мне коня… Человек с пронзительным взглядом, заглянувшим в самую душу, читавшим каждую мысль, и добрую, и дурную.
Нивор! Он сказал, так его кое-кто называет. Он…
Джойсан – она тоже его видела. Он обещал ей – обещал ей… Силясь поймать еще один обрывок воспоминания, я вдруг ощутил перемену. Эти два голоса из темноты – единственное, что убеждало меня, что я не один… мысль о Ниворе выдала им меня!
– Сасссссс!
Темноту разорвала молния, обожгла мне глаза и снова оставила в темноте. Я повис без всякой опоры над пропастью, куда, сорвавшись, падал бы вечность и вечность! Меня, ощутившего на языке горький вкус страха, швыряло туда-сюда коловращение двух Сил, схватившихся за трофей – за меня!
Я ничем не мог себе помочь. Я был беспомощной жертвой этих сцепившихся в бешеной схватке Сил. Никогда я не знал такого ужаса. Оборвись я в ту пропасть, и все, чем я был – что звалось Керованом, – пропало бы. Это будет конец безнадежнее обычной смерти тела.
А потом…
Словно брошенная из темноты веревка охватила меня кольцом. Уверенная поддержка увлекала меня от места, где Сила билась против Силы. Темнота рассеялась не сразу. А потом далеко внизу (не в пропасти – пропасть теперь осталась позади) затеплился мерцающий свет. Ослабев от минувшего ужаса, я висел в объятиях этой новой Силы и глядел, как ширится, растет сияние.
И снова меня увлекло в многоколонный зал. Теперь я очутился у самого помоста. То, что удержало меня и перенесло сюда, отстранилось.
Я оглядел тело спящего. По человеческим понятиям – уродливое, но оно виделось мне во славе могущества. Оно меня не пугало. В этом спящем воплотились милость и великодушие, до каких не возвыситься людским владыкам.
Стоя так, еще слабый после жестокого испытания над бездной, я увидел, как веки спящего дрогнули, медленно поднялись. И я встретил его взгляд.
Потом… не помню! Не могу вспомнить! Вот что мучит меня все сильнее, потому что в тот момент сновидение прервалось. Во мне осталась лишь потребность, сильнейшая потребность узнать… что узнать? Я даже этого не мог понять, лишь сознавал свою малость, не способную удержать и запомнить то, что следовало.
Я проснулся в свете дня, в разрушенном замке, под взглядом Джойсан – она смотрела так озабоченно! Мне не того было надо – я рвался обратно, чтоб узнать…
Джойсан… Одиночество, заполнившее меня при вести, что она попала в одну из страшных ловушек этих мест… Взрыв облегчения, когда она вчера оказалась в моих объятиях, – мало того что в безопасности, но и позволяет обнять себя…
Куда подевались все эти чувства? Пожалуй, они еще слабо шевелились – где-то. Да, они не пропали, но владевшее мною побуждение загнало их вглубь и подавило, оставив одно желание – скорее ее спровадить.
И я, мучимый жаждой взяться за главное, стал торопить ее в путь. Но не успел закрыть рот, как понял, что она не оставит меня, а если бы и решилась вернуться в долины, я не сумел бы проводить ее до границы Пустыни – не мог терять время на такое долгое путешествие. Теперь мною владела эта земля. Я не верил, что когда-нибудь сброшу ее чары, – вздумай я теперь ее покинуть, я оказался бы недостоин даже нынешнего своего звания получеловека.
Мы выехали из замка, спустились на дорогу. Я не сумел выдавить ни слова объяснения. Джойсан, верно, решила, что я обезумел – или околдован. Я то и дело ловил на себе ее озабоченный взгляд, и держаться она старалась поближе ко мне.
Но Джойсан теперь виделась мне тенью в мире теней. Настоящими были два голоса во мраке – Нивора и Галкура. Второй – я не сомневался – был из числа тех повелителей Тьмы, которых мы так страшились. А еще… спящий… Что я увидел в его открывшихся глазах? Какие узы нас связывали? Быть может, непрочные, но они могут – и должны – упрочиться, в этом я был убежден.
За все утро мы так и не обменялись ни словом – или я ни слова не запомнил. На привал остановились у начала ущелья, пробитого Древними через взгорья, по его дну все так же ровно и гладко тянулась испещренная знаками и символами дорога. Я, даже укрывшись в безопасности звездного островка, ощущал угрозу. Да, верно – неведомый мне враг уже сделал свой первый ход.

15
Джойсан

Больше всего мне хотелось, чтобы муж меня понял. Понимание идет изнутри, его не зачерпнешь из другого источника. Встретил он меня тепло, я на такое не смела и надеяться, – хотя быстро разомкнул объятия. Нельзя ничего от него требовать – надо действовать осторожно, как разведчик, шпионящий за вражеским лагерем.
Когда мы добрались до замка, его уже скрывала пелена дождя, и Керован в ней смотрелся тенью среди теней. Мне хотелось света, чтобы яснее его увидеть, но у нас даже костра не было. Я, чтобы слышать его голос, стала выспрашивать о его приключениях – о встрече со Всадниками-оборотнями.
Я не впервые слышала об оборотнях. В долинах даже дети знают странные предания и обрывки правды. Хотя в правдивости таких рассказов никто не мог быть уверен. А тут я впервые услышала о действительной встрече.
– Они, должно быть, мастера иллюзий, – предположила я, услышав о жеребце, который встал на дыбы за столом Великого лорда, и о скалящем зубы снежном коте. Иллюзии были у Древних главным оружием против людей.
– Не думаю. Они вооружены и носят доспехи, но главное их оружие – это их умение изменяться, превращаться в зверей, да, то, что они оборотни, – главное их оружие. Если это иллюзии, я о таких мощных не слыхал – это запросто свалит человека с ног.
– Ты думаешь, они придут на помощь долинам?
– Не знаю. Если и так, то прежде заключат договор. Узнав, что в Пустыне тоже неспокойно, они будут опасаться войны у себя дома. Мой рассказ о тех подземных тварях – тасах – их не обрадовал. Имгри обдумывает сражения и сбивает армию – все так. Но теперь он узнал, что пришельцы из-за моря явились не просто грабить долины. А чего они ищут, мы пока не понимаем.
– Какой-то Силы, – согласно кивнула я. – Притом Темной, потому что эти пришельцы, какими они себя показали, со Светлыми не сговорятся.
У меня, совсем как у кошки, вздернулась в оскале верхняя губа.
Кошки! Наверняка они где-то прячутся от дождя, но не с нами. Куда подевались? – мимоходом задумалась я.
– Темная Сила… – размышлял Керован. – Не могла ли такая Сила заранее собрать своих слуг для встречи с теми, кто ее ищет?
– Зачем бы? Темная Сила против Гончих – как владыки долин против разбойничьей шайки, – заметила я. – Захватчики скоро убедятся, что взывающий к запретному становится его рабом, а не повелителем. Им и не снилось…
– Не снилось… – словно бы сам себе повторил Керован. – Да… сны…
– Что – сны?
Я чувствовала, что ему вспомнилось что-то важное, и хотела узнать – меня переполняло желание знать о нем все: его привычки, мысли, даже сны. Я с великим трудом сдерживалась, чтобы не засыпать его множеством вопросов, не отвратить от себя любопытством, не заставить остыть ко мне еще больше. Пока он сам не откроет ворота, мне не войти – я не смею взламывать их силой.
– Просто сны.
Он сказал это так, что стало ясно: он отказывается разделить со мной некую важную часть своей жизни. Вместо этого он торопливо, спеша отвлечь меня и себя,  стал расспрашивать о моих приключениях.
Я снова пожалела, что нет света: увидеть бы его лицо, понять, что оно выражает. В темноте я была как слепая.
Мы поговорили и об Элис с Джервоном – я не переставала радоваться их спасению от тасов. Мне все хотелось спросить, заметил ли мой муж, как хорошо они ладили друг с другом, – они были парой, причем столь гармоничной, что никто в долинах и предположить бы не мог, что такое возможно. Но и этот вопрос внутреннее чутье велело мне обойти стороной.
Так что я без затей рассказала, как бежала из-под земли, как меня спасли странные чары крылатого шара. И о кошках мы поговорили. Потом я показала Керовану перстень – единственную драгоценность, уцелевшую в той сокровищнице, что разграбило ворвавшееся по моей неосторожности время.
Его браслет, оказавшись рядом с моим перстнем, загорелся, показав нам, что моя находка как-то связана с Силой. Но я была уверена, что это просто тень старого заклятия, потому что перстень не согревал меня, как грифон, хотя кольцо и пришлось точно по пальцу, словно для меня делалось.
Тогда я осмелилась на великую дерзость: протянула руку и сжала его ладонь. К моей радости, он не оттолкнул мою руку и ответил крепким пожатием.
– Как бы нам вывести тебя из Пустыни! – с силой произнес он, до боли сжимая мои пальцы. Мне и в голову не пришло высвободиться. – Послание Имгри я доставил, он добился, чего желал. Мы могли бы двинуться на восток…
Я не стала с ним спорить. Хотя и знала, как если бы о том кричал сам сырой темный воздух вокруг нас, что назад мы не поедем. Пустыня отметила нас обоих – и нам теперь от нее не уйти. Мне некуда было возвращаться – а сколько бы я потеряла, вернувшись! Может быть, здесь и я увижу сны и сны эти сбудутся.
Мы улеглись спать порознь – всегда порознь! Я немножко поплакала в темноте – тихонько – над обманутыми надеждами. Керован быстро уснул. Я слышала его ровное дыхание и мечтала увидеть лицо, полюбоваться им, пока спит, – не знаю зачем, только это желание таилось глубоко-глубоко во мне – как будто я могла бы тогда уберечь его от всех бед и печалей, заслонить от дурных сновидений.
Грифон у меня на груди мягко светился, а я сидела, обхватив руками колени, и мучилась, и отчаивалась. А потом заметила отблеск – свет глаз в темноте.
Рука моя дернулась к рукояти ножа – того, что оставил мне муж. Но я почти сразу угадала, кто это подобрался так бесшумно, и, опасаясь голосом потревожить сон моего господина, попробовала прибегнуть к мысленной речи.
«Что происходит?»
«Ничего не происходит, – мгновенно ответили мне, и я, кажется, узнала мысли большого кота. – Что у тебя на пальце, дочь чужаков?»
Я протянула руку. Камень в перстне тоже тихонько светился – слабее грифона.
Я снова произнесла мысленно:
«Я его нашла в запертой комнате».
Хотя кот наверняка и сам знал о моих странствиях по замку. Сердится ли он, что я сую нос в тайны, которые мне не по уму? Я тронула перстень пальцами другой руки – готова была снять его по первому требованию.
«Та, что носила его когда-то, была Великой леди. – Я уловила тень воспоминания, но разделить его не сумела. – Ты не могла бы его найти, не одари она тебя своей волей. Без ее желания он не перешел бы к другой».
«Кто она была?» – осмелилась спросить я.
«Имена с годами исчезают. Она жила, она любила всем сердцем, она была отважна и привлекала к себе великие сердца. Она сама покинула нас, когда пришло время. Большего тебе не надо знать, дочь чужаков. Но ты, думаю, и не понимаешь, как щедро она сегодня тебя одарила».
Глаза погасли, и голос больше не звучал у меня в сознании. Мне хотелось… да, не менее, чем завоевать доверие Керована, мне хотелось знать больше. Но я понимала: не узнаю. Я подняла ладонь с перстнем к лицу, прижала камень к щеке. Он был гладкий, он… я не найду слов передать, как утешительно было его прикосновение, – словно ласковая рука легла на горящий в лихорадке лоб, словно прохладное питье поднесли к запекшимся губам. Я снова улеглась и лежала спокойная, отстранив будущее и зная только, что муж мой спит рядом, рукой подать, что мы вместе, и, что бы ни ждало впереди, в этот час я не верила, что будущее разобьет мне сердце.
Я уснула легким сном, а когда в зал пробился утренний свет, села и потянулась, поморщившись, – все тело затекло. В ту ночь мы обошлись без травяной постели, а мешок, на который я пристроила голову, оказался не из мягких.
Заслышав движение, я сразу обернулась к Керовану. Его волосы облепили вспотевший лоб, а при виде лица я ахнула. Глаза у него были закрыты – что-то снится? Но какой сон мог вызвать на его лице такую муку?
Потом исказившееся лицо разгладилось и странно застыло, как неживое. Словно все его черты были высечены из теплого коричневого камня – ни искорки жизни. Он походил на памятник в честь древнего, давно погибшего героя.
Я давно не видела его таким – лишенным защиты, которую он выстраивал вокруг себя наяву. Таким он был в первые два-три дня нашего пути через Пустыню после битвы с Роджером и той дьяволицей в женском облике, которая родила моего лорда, но не была ему матерью. Тогда он был слаб, потрясен испытанием, схваткой одной своей Силы с их двумя.
Я не впервые задумалась над прозвучавшими после той схватки словами Нивора. Он назвал моего мужа «родичем» и сказал, что Керован отчасти был кем-то другим. И еще мне вспомнилось, как мой муж бросил имя в свою мать – так бросают копье – и как поразил ее этот удар.
Что за всем этим крылось, я не знала. И Керован позже об этом не говорил. Всадники-оборотни послали его искать своих. Может быть, теперь нам предстоит искать их вместе?
Долины… Я решительно мотнула головой. Свой долг перед долинами мы выполнили. Мои люди в безопасности, насколько это возможно, и Керован исполнил поручение Имгри. Мы свободны от Высшего Холлака.
Какая странная мысль! – спохватилась я. Ведь я – плоть от плоти долин. И все же… Я накрыла шар с грифоном ладонью, прижала его к себе. Мне всю жизнь твердили, как опасно людям нашего происхождения иметь дело с наследством Древних. Я вспомнила, как просила Элис учить меня владению Даром. Напрасно я об этом просила. Она это понимала, потому и уклонилась от моей просьбы. Это не мой путь. Да, кое-чему можно научиться: выучить слова заклинаний, заговоров, призванных наращивать в себе Силу. Но сама Сила так не приходит – она кроется внутри.
Грифон послужил мне под землей, когда я в нем нуждалась, я сама открыла его достоинства и воспользовалась ими для себя. Своей волей. На что еще он способен, если постараться? Касаясь шара пальцами, я размышляла.
Я уже не та Джойсан, что бежала из Итдейла со своими людьми. А кто я такая теперь? Это мне предстоит открыть. Как и моему мужу придется открыть, кто он и что он такое. Я призналась себе, что этот поиск для него сейчас – важнее всего на свете.
Едва я приняла эту мысль и осознала ее, Керован открыл глаза. Но взгляд их был тверже камня – заперт изнутри.
– Добрый день, – бодро окликнула я его, не дав себе испугаться такой холодности. – Гладкий путь лежит по равнине, да поведет он нас… – Я повторила старинное утреннее приветствие, вложив в него и пожелание достигнуть цели.
Он сел прямо, расчесал пальцами волосы – они стояли дыбом, совсем как петушиный гребень. Взгляд его ускользал, не встречался с моим. И губы он поджимал так, словно готовился исполнить неприятную, но неизбежную обязанность.
Меня тянуло спросить, что с ним, но хватило ума молчать и ждать, пока сам скажет. Пока сам не откроет мне дверь, я не вправе ломиться внутрь, туда, где – я верила – скрывался и таился настоящий Керован.
Он молча поднялся. Повернулся ко мне спиной, шагнул к двери, стал оглядывать двор, будто нарочно пряча от меня лицо. Или моего не хотел видеть.
– Бери кобылу с вьючным пони и уезжай. Тебе надо просто держать на восток, – так и не повернувшись, заговорил он.
И вдруг развернулся таким движением, каким встречают подкравшегося врага. Запертое прежде лицо распахнулось, я прочла в нем страшную боль – такую боль, что невольно вскочила и шагнула к нему.
Он вскинул руку, отгораживаясь от меня. И это, сколько бы я ни уговаривала себя терпеть, было мучительно.
– Я… не могу… поехать.
Слова словно вырывали у него силой, и каждое причиняло боль.
– Клянусь жаром Истинного Пламени! – Таким боевым кличем призывают потерянную надежду. – Мне надо… на запад!
Он закрыл лицо руками, и из-за стены ладоней донеслись слова, сдавленные и скованные ледяным отчаянием:
– Там, может быть, ловушка… Себя мне не спасти… но ты… уходи!
– Керован! – властно позвала я. Он должен был меня услышать. – У меня тоже есть выбор!
Я не выдержала, подступила к нему вплотную, схватила за запястья. И с силой, какой в себе не знала, заставила опустить руки, чтобы заглянуть в глаза.
Лицо его было живым! Губы кривила усмешка, глаза светились, как просвеченный солнцем янтарь. Мне случалось видеть мужчин в гневе, но эта ярость, хоть и загнанная внутрь, отбросила меня от него. Но его рук я не выпустила. И мы застыли, связанные прикосновением, хотя я знала, что он легко мог бы меня отшвырнуть.
– Я еду с тобой, – ровным голосом произнесла я. – Я выбрала раз и навсегда. Хоть свяжи меня и оставь здесь пленницей, все равно освобожусь и догоню тебя.
– Как ты не понимаешь? – хрипло бросил он. – Ты мне не нужна. Ты мне только обуза. Сколько раз повторять: ты ничего мне не должна. Не нужна мне жена! И… я порвал с долинами! И с тобой!
Сейчас, видя его лицо вблизи, я заметила одну странность. Он не смотрел мне в глаза, и, хотя голос звучал так твердо, мне показалось, что за него говорит другой. Я видела перед собой не Керована. Вспомнив муку на лице спящего, я резко вздохнула.
Так сказанные слова меня не заденут – пусть он и делает вид, что ему противно само мое существо, что мне нечего и надеяться на то, что нашла в Джервоне Элис.
Да, им владело иное предназначение… предназначение! Какие чары легли на него во сне? Пристально всматриваясь, я теперь заметила, что, стоило ему обратить взгляд в мою сторону, глаза его словно слепли. Он не только меня не видел, он даже не понимал, где он и что делает!
Только я была не разнеженная безмятежной жизнью девица. Уезжая из Норсдейла, я оставила такую жизнь за спиной. Я кое-чему научилась. Я предчувствовала мрак впереди – может быть, жестокую битву. Но она не обратит меня в бегство. И Керован не отгонит меня словами.
– Ну что же, – медленно проговорила я. – Нас двое в этой негостеприимной стране. Так вдвоем и отправимся к тому, что ждет впереди.
Он заморгал, словно только сейчас проснулся. Увидев, как переменилось его лицо, я разжала пальцы. Он тряхнул головой, как бы сбрасывая налипшую на лицо паутину.
– Дождь перестал. День будет неплох.
Я окаменела. Он словно только что подошел к двери! Словно и не произносил никогда тех жестоких слов. Ища объяснения, я решилась спросить:
– Ты опять видел сон?
– Сон? – повторил он, как будто впервые услышал незнакомое слово. – Может быть. Когда спишь, видишь сны. Я… я, наверное… – Он запинался, как будто в голове еще плавал сонный туман. – Я опять выполняю чужую волю – только уже не Имгри. Лучше бы тебе со мной расстаться.
– Ты не раз уверял, – осторожно начала я (подозревая, что им опять завладел тот, другой, теперь мне все время придется быть начеку), – что я тебе небезразлична, что ты не хочешь мне никакой беды. Разве я могу уехать одна? – Я преувеличила свою беспомощность – вовсе я не чувствовала себя беспомощной. – Я едва выбралась из ловушки Тьмы, да и то лишь благодаря удаче, на какую второй раз рассчитывать не приходится.
– Ты свободна, – тускло повторил он.
В нем не осталось ни огня, ни жизни, и взгляд снова замкнулся изнутри, загородился непроницаемой стеной.
– А ты нет? Вспомни, Керован, однажды и я лишилась свободы. Меня поработила Тьма. Как ты тогда поступил?
Он отшатнулся от меня, словно не мог больше слушать. И словно разом постарел на много лет.
– Ты не понимаешь, – выдавил он.
Мне хотелось встряхнуть его, вырвать у неведомой Силы, что делала его таким. И все же я знала: не поможет. Он присел рядом с вьюком, стал доставать еду.
– Они не подозревают… – Услышав этот монотонный голос, я вздрогнула, поняв, что он говорит не со мной – ушел куда-то, и не в моих силах было вывести его из тени, в которой он блуждал. – Нет, они не ведают, что  задумали пробудить, эти глупцы из-за моря. Долины – лишь приманка. Их призвал он.
– Керован… – Я встала на колени с ним рядом, мягко спросила: – Кто этот он ? Он из твоего сна?
Он мотнул головой:
– Не могу сказать. Хотел бы – но не могу. Я побывал… нет, не знаю, где побывал. Но он там, он ждет – и я должен идти.
– Значит, едем, – собрав всю свою отвагу, ответила я.
Сейчас мне чудилось, что рядом со мной умирающий: еще говорит и шевелится, но внутри все погасло – или почти погасло. Я пыталась припомнить имя, к которому Керован взывал в той битве Сил, но не сумела. Может быть, это имя было из тех, что не моим губам выговаривать.
Этот околдованный Керован пугал меня куда больше того, что уезжал из Норсдейла. Будь у нас с ним больше общего, протянись между нами подлинные узы понимания, он, может быть, не так легко поддался бы чарам. И все же я не хотела его отпускать. Должен найтись способ вернуть к жизни прежнего Керована.
Немного подкрепившись, я занялась пакетами, которые Элис навьючила на пони. Наконец-то у меня было чистое белье и гребешок, чтобы привести в порядок волосы. Жаль, пропало оставшееся у тасов оружие. Керован не просил вернуть ему нож, так что я вложила его в ножны у себя  на поясе.
До отъезда я позаботилась собрать еще дынь про запас. Кошки на глаза не попадались.
Керован все молчал, и я не пыталась нарушить молчание. Если мы случайно встречались взглядами, казалось, что он меня не видит. Так мы вышли из развалин, вывели лошадей на дорогу. Керован уговорил меня сесть на кобылу, а сам пошел пешком, ведя за собой пони. Буря оставила свой след – поломанные ветки и примятую траву, но в небе уже взошло солнце. И дорога упрямо тянулась к горам и, как мы вскоре обнаружили, – сквозь горы.
Сколько же труда ушло, чтобы пробить горные склоны, оставив по сторонам неприступные стены! – поражалась я. Многие годы труда – или тут действовала могучая, недоступная нашему народу магия. Перед входом в это рукотворное ущелье мы остановились, чтобы поесть и напиться, и лошадей пустили пастись.
За время пути я не раз чувствовала, что рядом со мной только тело Керована, а самого человека нет. Меня трясло, надежды осталось мало. Если им завладел мастер Древней магии, как его освободить?
Я резала ножом дыню, когда Керован подал голос:
– Плохо ты выбрала.
– Это мой выбор, – отрезала я.
Если на уме у него было жестокое или горькое пророчество, Керован его не высказал. Глаза его вдруг округлились, уставившись мне за плечо. В спину мне повеяло холодом – словно ветром с ледника.
Керован, мигом сбросивший с себя оцепенение, уже был на ногах.
В тени его шлема я увидела лицо, каким его, должно быть, видели вступившие с ним в рукопашную схватку Гончие Ализона.
Холод пронизывал меня насквозь. Призрачное оружие, но и такое способно убить. Я упала на бок, перекатилась и снова приподнялась. Керован стоял пригнувшись, как бы изготовившись к прыжку. Меча он не обнажал. Мы замерли в ожидании, и тут у самого края дороги…
Женщина, темноволосая, стройная, а лицо уродливо искажено отчаянием и ненавистью – маска демона. Ветер шевелил траву у ее ног, но одеяние и вуаль над ее лицом не шевелились. Я ее узнала… Но ведь она мертва! Ее пожрала ее собственная гнусная магия.
Госпожа Тефана, дерзнувшая зачать сына от Тьмы и потерпевшая неудачу, в ее взгляде застыла ненависть, сверкавшая в нем в последний миг ее жизни.
Она мертва! Я отказывалась верить своим глазам. Это обман.
Пока я, зажав в ладони грифона, поднималась на ноги, Керован шевельнулся. Я отказывалась страшиться этой тени прошлого.
В ее руке не было волшебного жезла. Да, ведь в нашу прошлую встречу он разлетелся вдребезги вместе с ядром ее Силы. И руки она не поднимала – ни в приветствии, ни взывая к Силам. Просто стояла, прожигая взглядом ненавистного ей сына. Не глазами – глазницами, потому что с ее черепа у меня на глазах опадали кожа и плоть.
– Глупо! – Это сказал Керован. Лицо его снова стало бесстрастным. – Глупо. – Он поднял руку. На запястье голубым огнем пылал браслет. Поток света ударил в мертвую голову женщины. Луч словно наткнулся на преграду и растекся по ней. – Покажи себя.
Керован растянул губы в волчьем оскале. Он повелевал, нисколько не сомневаясь в себе и своем могуществе.
Иллюзия – если то была она – шевельнулась. Взметнулась вверх правая рука. Из отвернувшегося длинного рукава показался кулак. А потом она метнула то, что сжимала в кулаке. Воздух пронзила вспышка.
Снаряд был нацелен прямо в голову Керовану. Он успел заслонить лицо рукой. Я услышала громовой удар, меня ослепил блеск, и я заморгала, силясь очистить зрение.
Сквозь проступившие слезы я видела, что женщина пошатнулась. Пылавшая в дырах глазниц ненависть рвалась наружу, сжигая голову видения в ужасный черный ком. Огонь перекинулся на тело. Кажется, она бессильно махала руками, пальцы оставляли в воздухе черный след. Я бы зажмурилась, да не могла закрыть глаз.
– И это все, что ты способен против меня выставить? – гулким эхом разнесся голос Керована. – Пробуждать мертвецов – это слабость.
«Слабость… слабость…» – откликнулось эхо.
Ужас скукоживался, сжимался и вот совсем пропал. Керован взирал на это с каменным лицом. Когда исчез последний обугленный клок плоти, он повернулся ко мне:
– Это только начало. Может быть, пока лишь испытание Сил или предупреждение.
– Оно не имеет… не имело никакой Силы… – Я обрела голос.
Керован покачал головой:
– Как знать. С Силами ни в чем нельзя быть уверенным.
Он погладил браслет у себя на запястье.
– Думаю, нам в этих краях теперь не знать покоя ни в пути, ни на отдыхе – до последней встречи.
– С Тефаной? Но ведь она умерла.
– С другим, кого я не знаю, но кто обратит против меня – и против тебя, пока ты со мной, – все, на что способен.
Но, произнося эти слова, он не выглядел не только отчаявшимся – даже встревоженным. И лицо его больше не замыкалось в равнодушии. В нем теперь была жизнь. Я чуяла его волнение – словно мрачное предупреждение, вместо того чтобы напугать, пробудило его в полной мере.

16
Керован

При виде того, что черным и обугленным восстало из прошлого, мне почудилось, будто время описало круг. Это была она – та, что родила меня, но никогда не была матерью. Только сейчас она осталась одна, ей недоставало Роджера, хотя бы неумело и без понимания, но применявшего Силу. И знак ее могущества – ее жезл пропал, разбитый в нашем прошлом столкновении. Моя же поднятая рука вместо верно служившего мне браслета ощутила на себе тяжесть щита.
С моего языка рвались слова, но они принадлежали не мне, а тому, кто восставал сейчас во мне, кого я страшился. Но преградить дорогу этому захватчику я был так же бессилен, как сдержать вторжение Гончих Ализона в долины.
Произнося эти слова, я, как опытный колдун, обратил волю на браслет, призвав скрытую в нем Силу. Я говорил и действовал, не отдавая себе отчета, но только так до́лжно было встретить эту… это существо. Потому что – трудно поверить, но в умершую женщину вселили новую, злобную жизнь.
Копье света отозвалось на мой зов, ударило в голову видения и, наткнувшись на непроницаемый щит, обтекло его, чтобы проникнуть внутрь и поглотить эту ожившую смерть.
Я видел, как женщина превращается в призрак. Ее руки дергались, словно на привязанных к запястьям нитях. Напрасно – потому что она, созданная внушать ужас и отвращение, не вызвала во мне страха. Не находя опоры и помощи в моих чувствах, она сгорала на глазах. Старая ненависть вновь пожрала ее. Но кто же выставил ее против меня – и зачем?
От ее горящих рук в воздухе оставались смрадные черные полосы. Но и они были бессильны, не складывались в колдовские знаки. Во мне шевельнулось презрение. Если так проявляет себя Темная Сила, как же она ничтожна! Разве настоящий мастер выставил бы такого поединщика?
Или это видение было самой Тефаной? Что, если ее ненависть пережила саму смерть и сохранила видимый облик? Может быть, колдовство Пустыни усиливает и воплощает даже такой ущербный Дар, как у нее?
И все же – ничего у нее не вышло. Смерть поглотила ее вторично, или собственная ненависть разгорелась таким жаром, что пожрала носительницу. Ее не стало. Я долгую минуту смотрел на ее рассыпавшееся прахом подобие, ожидая второй попытки. Если это явление – дело Галкура, тот, несомненно, способен и на большее.
Я вздрогнул, услышав голос Джойсан. В стычке с воскресшей ненавистью я забыл о ее присутствии.
– Это была иллюзия? Ведь правда, иллюзия, Керован? Она… я знаю, она умерла.
Соображай я проворней, не будь так поглощен случившимся, ответил бы осторожнее, не коснувшись того, что вполне могло оказаться истиной.
– Она меня страшно ненавидела. Возможно здесь – в землях Силы – частица ее уцелела и заново укрепилась настолько, чтобы…
– Неужели правда, что ненависть живет и после смерти? – В голосе Джойсан слышалась дрожь.
Скорлупа, облекавшая меня со времени ночного сновидения, дала трещину, развалилась, освобождая меня для боя. Я шагнул к ней и обнял. Те, владеющие Силой, играли нами. Я сейчас ничего от них не хотел – ни помощи, ни угроз. Я желал битвы с ними – со всеми! И для этого, чувствовал я сейчас, было единственное средство. Я должен сохранить себя в настоящем мире – остаться Керованом. Джойсан была мне якорем. Якорем? Как видно, яд их Силы уже коснулся меня, если я готов увидеть в ней вещь, служащую моим целям.
Джойсан настоящая! Она – любовь, а не ненависть, даже если я не мог ответить ей таким же чувством, не верил, что способен на подлинную любовь. Но использовать Джойсан… не стану! И все же, споря с собой и сомневаясь, я крепко прижимал ее к себе.
Ее тело приникло к моему, словно две половинки сошлись – наконец-то – в целое. Я поцеловал ее – второй раз с тех пор, как ее узнал, как узнал ее отважную душу. Она – самое лучшее, самое верное, что дано обрести мужчине в мире, полном коварства, тайн и Темного Зла.
Мы цеплялись друг за друга, и я готов был благодарить обрушившуюся на меня ярость матери. Потому что наше единство наверняка сильнее всего, что обратит против нас Пустыня.
Локон упал ей на щеку – я и его ласково поцеловал, ощутив аромат волос, словно вплетенная в косу цветочная гирлянда передала им свою жизнь. Ее ладони – легче пуха – снова лежали на моих плечах, и все же я чувствовал их сквозь кольчугу и кожаный подлатник – и всегда буду чувствовать.
– Керован, – чуть задыхаясь, выговорила она, – если, чтобы вот так привести тебя ко мне, требуются гнусные иллюзии, пусть являются почаще!
Я снова накрыл ее губы губами, в надежде, что она не видит меня насквозь. Потому что на несколько вырванных у времени мгновений я стал человеком – в полной мере человеком. Теперь же то, иное, что двигало мной, захватило меня крепче прежнего. Я целовал ее – но чувство ушло.
Она уперлась руками мне в грудь, высвободилась – и я сразу ее отпустил. В ее глазах было столько горя, что ее боль пробилась ко мне, уже теряющему способность чувствовать. Я больше не мог ответить ей, как мечтал, – да, несмотря на чары, я мечтал ей ответить.
– Ты… ты снова от меня ушел.
Она сказала это совсем тихо, и голос срывался, словно к горлу подступили слезы, и только гордость мешала им прорваться.
– Почему? Что во мне такое, что оставляет тебя холодным?
Она заломила обожженные солнцем, исцарапанные руки движением человека, дошедшего до края. Розоватый отлив ее перстня – даже его заливала тусклая серость.
Я отвернулся, не в силах видеть ее – ее светлого взгляда, прекрасных глаз, лица. Тот другой во мне еще бился за жизнь, и ярость этой борьбы сотрясала даже мое тело. Только у этого другого не было надежды. Я был обречен будущему, которого не желал и не понимал, в котором не было места Джойсан, потому что она, при всем величии ее сердца, не сумеет последовать за мной туда.
– Дело не в тебе – вовсе не в тебе, – хрипло выговорил я. – Не думай, что это из-за тебя. – Слишком жестоко было бы позволить ей так думать! – Это из-за меня – на мне лежит проклятие. Поверь, это правда. Верь мне!
Я заставил себя снова повернуться к ней лицом. Мне хотелось взять ее за плечи, трясти, пока не пообещает исполнить мою просьбу. Это ведь чистая правда – мне нечего было ей дать, а брать и брать, пока она не подернется пеплом, как кольцо на ее руке – не мной подаренное кольцо, – этого я не мог. Она должна понять!
– Я верю, – ответила она. И уронила руки. Стояла прямо, вскинув голову, и смотрела невесело, но тот рвущий сердце взгляд пропал. – Да, я верю. Только я еще верю, что где-то в тебе заперт мой муж, лорд Янтарь, и он ко мне еще вернется.
Лорд Янтарь… На миг я растерялся, а потом нить памяти натянулась. Так она назвала меня, когда я нашел ее в глуши во главе кучки беглецов, когда она приняла меня за Древнего, вздумавшего прийти им на помощь.
– Ты – он, и ты – Керован, – продолжала она, – и, может быть, кто-то еще. Но кем бы ты ни был, ни в одном из вас нет такой Силы, что оторвала бы меня от тебя. Этого не будет – никогда!
Что тут было возразить? Я уже знал, что воля ее несгибаема, как меч у меня на поясе. Мне было страшно – за нее. Мне хотелось ускакать прочь… бежать – но пришлось смириться.
Мы решили заночевать на том же месте, какие бы злые видения там ни являлись. В расщелине, куда уходила дорога, уже лежала тень, и мне не хотелось двигаться по ней в этих двойных сумерках. И вновь я, не в силах по-настоящему отдохнуть, следил за мерцанием следов – вот оно затемняется и разгорается снова, словно по ним, невидимые и неслышимые в этом мире, ступает множество ног. Как далек был от меня сон! Да я и сам, стоило вспомнить поджидавшие меня сновидения, не захотел бы ему поддаться. Хватит с меня видений!
Как видно, и Джойсан не было покоя. Она сидела со мной рядом и тоже следила за дорогой, крепко прижимая к груди шар с грифоном.
– Они идут… – Она нарушила затянувшееся молчание тихим голосом – немногим громче шепота. – Знать бы: это невидимки, живые, но зачарованные, обреченные вечно идти этой дорогой? Или только тени прошлого, сохранившиеся воспоминания?
Я, хоть и нечему было удивляться, удивился, что она тоже видит это мерцание следов.
– Я думаю, – добавила Джойсан, – что их влечет какая-то цель, но только их время, их мир – уже не наш мир. Керован… – Она так быстро свернула на другое, что добилась ответа, давать который мне не хотелось. – А твой сон? Вдруг и он из другого мира и времени?
– Не знаю. Я… – Словно чья-то рука ударила меня по губам, заставив умолкнуть. Этот сон я пересказать не мог, даже если бы и хотел. И если это был сон.
– Керован! – Джойсан схватила меня за плечо, хотя с тех пор, как я закрыл от нее свое сердце, тщательно избегала прикосновений. – Гляди!
Впереди, в расщелине, где дорога белой лентой пролегла меж двух высоких гладких стен… вот на что она указывала! Кроме пробужденного приходом ночи свечения символов, звезд, переливающихся следов – там возникло что-то новое.
Темные комья валились сверху на дорогу, разбиваясь на ней зловещими кляксами. Это зрелище напомнило мне действие виденных в лагере Имгри военных машин, предназначенных метать камни в ряды врагов.
В то же время усилилось свечение самой дороги. Падение камней (мы слышали резкие удары) и комьев земли не прекращалось. Словно кто-то пытался засыпать дорогу, скрыть светящиеся лунным светом защитные знаки.
Я вскочил и потянул за собой Джойсан:
– Надо идти – сейчас же!
Если дорогу перекроют, мы пропали! Во мне снова, будто того и ждало, встрепенулось чужое знание.
Джойсан ответила мне ровным взглядом и кивнула:
– Если надо – идем. Оставь вьюки. Я сяду на пони, а ты на Бураль.
Мы похватали припасы, что были под рукой, и фляги с водой, а остальное бросили. Животные, как и прежде, не проявляли страха перед дорогой – поначалу. Впереди громоздились черные кучи, но держались они недолго, таяли на глазах, растекаясь грязными ручейками. Словно, прикоснувшись к дорожной мостовой, твердая материя обращалась в жидкость.
– Запах… это тасы! – вскрикнула Джойсан.
Я тоже чуял вонь, как от их земляной ловушки, только здесь она сильнее ударяла в нос. Теперь моя кобыла визгливо заржала, вскинув голову, и пони ей ответил. Животные отказывались идти вперед, я с трудом совладал с кобылой. Джойсан не позволила своему малорослому коньку отстать – я слышал, как она ласково уговаривает пони.
Наваленная земля и вправду стекала с дороги, как струи дождя, а вот выворачивающая наизнанку вонь делалась все сильнее. Я уловил движение наверху, на боковых стенах, но не сумел разглядеть, кто там так лихорадочно возился, спеша отрезать нас от гор земляной плотиной. Даже когда тасы сползли ниже, подкапывая стены, чтобы спустить на нас оползень, их не было видно. Может быть, не совладав с дорогой, они собирались теперь сами на нас броситься – захватить, как раньше поймали Джойсан, используя как оружие послушную им землю.
Переднее копыто кобылы ступило в первый черный ручей. Такого крика я никогда в жизни не слышал от лошадиного племени, и рванулась она так, словно наступила в горящие угли. Ручей жирно чмокнул, выпуская копыто.
– Вперед… быстро! – бросил я через плечо Джойсан и обнажил меч.
Ее не надо было торопить – она сама лупила пони ладонью по крупу, погоняя его. Черная жижа уже залила копыта наших коней и, казалось, затягивала их, как трясина. И тут я заметил, что грифон в шаре разгорается ярче и ярче. Из него расходились лучи яркого света. И браслет на моей руке горел холодным огнем.
Джойсан сдернула цепочку и принялась раскачивать шаром. Так машут факелом, чтобы разгорелся сильней. Черный прилив отступал от этого сияния, как живая плоть сжимается от болезненного ожога.
Когда свет залил головы наших животных, они успокоились. Теперь моя жена ехала первой. Перемешанная с камнями масса черной земли таяла перед ней, и падающие сверху снаряды тоже отклонялись с нашей узкой, но безопасной тропы.
Я слышал голоса врагов. Прежде они молчали, укрываясь в темноте, теперь же с обеих сторон доносились их утробные вопли. Темные силуэты метались по стенам, и я не сомневался, что враги высылают отряды нам наперехват. Но вот на дорогу они не могли или не смели ступить.
Наши лошади потели. Резкий запах их пота отчасти забивал смрад тасов. Кобыла и пони то и дело встряхивали головами, но уверенно шли вперед, пока мы не достигли дальнего края завала.
Суета по сторонам дороги усилилась. Я уже готовился отразить отчаянную атаку. Но тут Джойсан подбросила шар в воздух, как бросают мяч. На миг в широко разлившемся сиянии я увидел этих созданий: они заслоняли глаза лапами-обрубками и с визгом разбегались, цепко, как ящерицы, карабкаясь по стенам. Над волосатыми телами торчали округлые головы, бледные диски глаз, метнув на нас последний взгляд, спешили обратиться к темноте.
Теперь нам не грозили ни обстрел, ни лавины, и лошади наши ускорили бег. Мы не пытались сдержать их тряского галопа. Лишь бы подальше убраться от засады тасов. Я надеялся, что этим тварям за нами не угнаться: неуклюжие коротышки едва ли способны к долгой погоне.
Перед нами, прямая как клинок и такая же светлая, лежала дорога. Ее свет пришелся кстати, потому что сияние в шаре Джойсан шло на убыль, а стены по сторонам вырастали с каждым шагом. Словно мы въезжали в глубокое ущелье…
Ущелье? Мне стало холодно… Расселина из того сна! Только сейчас я был на дне, а не летел над ней в небе – или что там было над ней. Я завертел головой. Теперь стало видно ночное небо – россыпь бледных звезд, таких далеких… Я ощутил себя в ловушке, взаперти и жадно глотнул воздух – вдруг стало так душно, будто оставшаяся позади жидкая земля меня все же накрыла.
Оглянувшись на Джойсан, я встревожился. Она поникла в седле и обеими руками цеплялась не за веревку, которой мы заменили узду, а за гриву пони.
– Джойсан!
Я повернул к ней кобылу. На мой крик она приподняла голову, обратила ко мне лицо – для меня оно было просто бледным пятном. Я едва успел подхватить ее обмякшее тело, прежде чем она, с закрытыми глазами, соскользнула со спины пони.
– Джойсан!
Я обхватил ее за талию, не обращая внимания на фыркающего пони и норовившую оттолкнуть его кобылу. Не знаю, как я сумел перетянуть ее к себе, и она замерла, припав головой к моему плечу, запрокинув лицо и не открывая глаз.
– Джойсан! – настойчиво позвал я в третий раз.
Шар на ее груди потух, не было даже того слабого огонька, что обозначал его Силу. Выгорел? Неужели отважная защита от тасов окончательно его истощила?
А Джойсан? Чем обернулось для нее такое перенапряжение воли? Мне вспомнился ее рассказ: как она заставила грифона вывести ее из подземелья и как после того обессилела. С тех пор прошло совсем мало времени – что, если второй раз добил ее? Меня бесила собственная беспомощность. Джойсан в одиночку вывела нас из этой схватки с Тьмой – моей заслуги в том не было. И чем я теперь мог ей помочь – как утешить?
– Джойсан!
На четвертый оклик у нее дрогнули веки. Она вздохнула, но на меня не смотрела и не заговаривала. Мне подумалось, что кобыла недолго выдержит двойную ношу. За это время надо отъехать подальше, потому что на пони Джойсан сейчас не удержится. А останавливаться под тенью этих земляных стен – безумие. Тасы способны повторить попытку и со второго раза добьются своего. Надо прорваться сквозь эту расселину – если у нее есть конец, в чем я, поглядывая вперед, начинал сомневаться.
Я привязал мою госпожу к седлу кобылы – Джойсан легче меня, меньше отяготит животное. Мой вес пони бы не выдержал, но у меня самого были крепкие копыта – пусть выносят. Дорога под ними была совсем гладкой на ощупь. Я перешел на рысь и понял, что легко угонюсь за кобылой. Пони жался ко мне с другой стороны, а я держался рядом с Джойсан – боялся, как бы она не упала, если веревка ослабнет.
С виду казалось, что она крепко спит, покачиваясь лишь вместе с движением кобылы. Нехотя отрывая взгляд от нее, я посматривал на стены по сторонам. И вслушивался, ловя посторонние звуки за топотом копыт. Но ничего не слышал.
И вонь уже не била в ноздри. Однако если этим тварям повинуется сама земля, они сумеют нанести нам новый удар. За край дороги я не смел ступить.
Остаток ночи (это был не сон – сны мои казались больше похожи на явь, по крайней мере те, что осаждали меня в последнее время) наконец миновал. Я двигался как в бытность разведчиком, когда, застигнутый зимней бурей, должен был дотянуть измученное тело до лагеря.
Ноги при каждом шаге простреливала боль. Кобыла понемногу перешла на шаг, тяжело дыша, и пони приотстал, повесил голову. Но упрямо тащился за нами.
Мои потухшие глаза улавливали перемены. Стены понижались, уже не казалось, будто они достают до самого неба. Я приостановился, дал кобыле отдышаться. Нашарил у седла флягу и сделал глоток – от него еще сильней захотелось пить. Но мы захватили из лагеря одну эту флягу, а Джойсан тоже нужна вода.
Она лежала, свесив руки по сторонам лошадиной шеи и спрятав лицо в жесткой гриве. Я не пытался ее растормошить. Пусть лучше поспит, пока мы доберемся до безопасного места, – если это сон. Я потрогал ее свисавшую руку – теплая. Не лихорадка ли у нее? Но сейчас, пока не выедем из расселины, мне нечем было ей помочь.
Я погнал кобылу вперед – она едва передвигала ноги и то и дело останавливалась, заставляя меня тянуть ее за повод или шлепать по крупу. Я так был занят, погоняя ее, что, только увидев посветлевшее небо над земляными кручами и меркнущий свет дороги, понял, что эту ночь мы продержались.
Хромой довел хромых до места, где расселина выходила в долину, и тут…
Дорога оборвалась!
На шатких ногах я пересек ложе долины и уставился на скалистый обрыв – склон горы, вставшей прямо перед нами. Дорога упиралась в него, словно гору эту выдернули со своего места нарочно, чтобы поставить у нас на пути.
Я с трудом снял Джойсан с седла. Дальше ходу не было. Долина была достаточно широка, чтобы издалека увидеть подступающего врага. И я, и наши лошади выбились из сил. Невдалеке протекал ручей, берег его порос травой. Я уложил Джойсан, поудобнее устроил ее голову на мешке.
Она была бледна и расслабленно лежала под моими руками. Если спала, то спала крепко. Расседланная кобыла нашла воду, вместе с пони глубоко погрузила морду в ручей. Я прилег рядом с Джойсан, спрятал ее руки у себя в ладонях и тоже уронил голову, хоть и помнил, что должен стеречь лагерь.
Не было уже сил гадать, что ждет нас впереди. Предстоящее восхождение вынуло из меня душу. Как нам победить горы – без припасов, без сил в этой мрачной стране… нет, не могу…
Голова моя упала на грудь.
И тогда…
Зов… огненный приказ обрушился на меня и заполнил целиком, вытеснив все, за что я цеплялся: Керована, человека, тянувшегося к Джойсан и к знакомой ему жизни. Я стал… Иным.

17
Джойсан

Когда я проснулась, было светло. Я стряхнула сумятицу сновидений и страхов. Сон был темным, и в его тьме шевелилось скрытое Зло. Даже зыбкие обрывки воспоминаний отозвались во мне дрожью. Да, призрак Тефаны оказался не из сильных, но, убегая от него по этой дороге, мы столкнулись с худшим Злом. Я не могла понять, почему Тьма не обратила против нас всей своей Силы, ведь тогда нам бы не устоять. А так я опять направила свою волю в шар и…
Я подняла голову, огляделась. Я лежала на обочине дороги, опираясь плечами на мешок. Зловония тасов здесь не чувствовалось. Медленно-медленно повернувшись – потому что это движение далось мне напряжением всех сил и воли, – я не увидела над собой склонов расселины. Как мы из нее выбирались, я не запомнила. Но теперь перед нами стояла настоящая горная стена, вершина же горы пряталась в тумане или облаках, так что не угадать было, высоко ли она уходит в небо.
Дорога доходила до подножия горы, и… дальше ее как отрезало, словно некая Сила воздвигла эту гору непреодолимой преградой. Скала вся в трещинах, пятнах – я угадала в них следы штурмовавшей ее Силы.
Прямо перед скалой стоял Керован – спиной ко мне, свесив руки вниз. Он сжимал и разжимал кулаки, тело напряглось струной, словно он весь тянулся к желанной, необходимой цели.
Я кое-как поднялась, робко шагнула. Такая была слабость, словно я только что выбралась из постели после выпившей все силы болезни. Но с первым движением я стала понемногу оживать. Керован меня не замечал, забыл обо всем, кроме этой горы.
Я, шатаясь, обошла мужа так, чтобы заглянуть в лицо. Его стянула маска угрюмой решимости. Керован вдруг вытащил меч, резко шагнул вперед и с силой ткнул острием в протянувшуюся по камню трещину.
Рассмотрев стену при свете дня, я угадала, что в ней когда-то существовало отверстие, но его запечатали: камень потемнел от огня и местами оплавился, как те глыбы металла, что таскали из Пустыни старатели. Но что может расплавить камень?
Керован беспомощно ковырял трещину, вгонял в нее клинок, пока он не зазвенел, предупреждая, что готов переломиться. Тогда Керован с бешеной досадой отбросил меч на дорогу а сам подался вперед, уперся ладонями в скалу и голову склонил, звякнув шлемом.
Я вскинула руки. Теперь и меня накрыло. грифон… Я поспешно ухватилась за шар – мой талисман и оберег. Керован… Не от Керована ли исходят такие волны энергии, которые заставили меня дрожать?
Плечи его закаменели. Расходящаяся аура Силы приковала меня к месту. Мне даже померещилась светящаяся дымка вокруг его тела. Кожу мою закололо, волоски надо лбом зашевелились. И шар в ладонях засветился.
Керован собирал свою волю – собирал всю внутреннюю Силу, как я раньше. Отдача этой Силы захватила и меня, сковала, лишила возможности шевельнуться, заговорить.
Тело Керована медленно истончалось, будто плоть и кости обратились в тонкие стенки сосуда, содержащего в себе что-то иное. Страшное зрелище! Я бы зажмурилась, но и век не могла сомкнуть. Мне оставалось только следить за этой титанической битвой – следить, как человеческая воля борется против древнего недвижимого камня.
Фигура Керована таяла, сейчас я видела лишь тень человека. Страх заставил меня вновь потянуться к скрытому в себе. Если Керован исчезнет, я все равно стану его искать – он от меня не уйдет! При пробуждении мне казалось, что воля моя исчерпана до капли. Теперь я поняла: в каждом из нас есть скрытые резервы, о существовании которых мы не знаем, пока перед нами не встанет какая-то великая задача.
Шар… Ничего другого мне не оставалось. Я обеими ладонями подняла его до высоты сгорбленных плеч Керована. Если ему зачем-то понадобилось пробиться сквозь скалу, я помогу, чем сумею.
Но в этот раз загорелся, оживая, не шар – сам грифон. Маленькая фигурка шевельнулась – нет, мне это не мерещится! Шар распался – мелкие, как пыль, осколки просыпались у меня между пальцами. Так долго заключенный в нем пленник наконец обрел свободу! И не только освободился – стал расти. Всего на миг я ощутила его тяжесть на ладонях. А потом он расправил крылья…
Грифон затрубил – и мое сердце отозвалось на этот восторженный победный крик. Он кругами поднимался вверх, ударяя крыльями по воздуху, в котором ему так долго было отказано. Я успела сделать один или два вдоха, пока он кружил над нашими головами, вырастая все больше: вот он как горный орел, а вот уже тень его распростертых крыльев затмила солнце.
Его алые глаза горели яростным пламенем, крючковатый клюв раскрылся, издав новый клич. Испытав крылья, он заложил дугу и метнулся прямо к преграде, в которой не замечавший его Керован силился пробить ход.
У меня дух захватило, когда огромный летун (опустись он на дорогу, сравнялся бы ростом с моим мужем), не сворачивая, стрелой ударился о стену. И как раньше таял Керован, так теперь обратилась в дым стена. грифон влетел в этот дым и скрылся из виду. За ним провалился в исчезнувшую стену Керован. И я, снова обретая свободу движений, бросилась за ним, страшась потерять обоих.
Странная, пугающая тьма и холод объяли меня, ринувшуюся в пространство, где не было жизни для мне подобных. Здесь нечем было дышать, но я заставила себя пробиваться вперед.
И оказалась в другом месте. Иными словами я не сумею его описать – просто «в другом месте». Ничто не разуверит меня, что я тогда покинула мир, вскормивший мой народ, вступив в другой, настолько отличный, подчиненный настолько иным законам и обычаям, что в нем мне предстояло навеки затеряться. Потому что я безрассудно бросилась туда без подготовки, одна…
Нет, я была не одна . Я увидела встающего с колен Керована. Он, видно, когда исчезла опора стены, рухнул ничком. Впереди, быстро скрываясь в облаке тумана, взмахивал широкими крыльями грифон.
Керован встал на ноги: лицо тупое, безжизненное – как у человека, охваченного колдовским сном, подумалось мне. Мне было до него не достучаться: такой не услышит крика, не почувствует даже удара. Он осматривался, и заметно было, что представшее его глазам не совсем ему чуждо. И вот он, словно услышав зов, быстрым шагом двинулся вслед грифону. Мне пришлось догонять его бегом.
Время от времени (надолго отводить взгляд от Керована я не решалась – не затерялся бы в этих странных местах) я оглядывалась по сторонам. Здесь было светло, хотя свет исходил не от факелов и не от фонарей. Мы шли по длинному проходу между громадными колоннами – думается, даже двое мужчин, раскинув руки во всю ширь, не смогли бы их обхватить.
Колонны эти были изрезаны знаками давно забытой речи – если эта речь звучала когда-то в моем мире (в чем я сомневалась). Над нами плавал туман – как настоящие облака, а впереди свет сиял ярче, и к нему-то, как мне казалось, направлялся Керован.
Он все ускорял шаг и наконец пустился бегом. Я, задыхаясь, спешила за ним, но меня задерживала слабость – слишком много сил выпил из меня шар. Когда острая боль ударила между ребер, я ахнула и едва не остановилась.
Я боялась, упустив Керована из виду, потерять его навсегда. Но знала, что разбить овладевшие им чары не в моих силах.
Вперед, вперед… Сияние впереди разрасталось. Теперь мне лучше видна была резьба на колоннах. Она ничего мне не говорила; если колонны сохранили послание великой важности, оно мне было не по уму. Пустыня полна чудес, добрых и злых. Здесь же обитала великая Сила, но я не ощущала в ней ни Добра, ни Зла. Есть ли третий путь – ни Светлый, ни Темный, – у которого свои собственные законы?
И вдруг новые звуки перекрыли стук наших подошв: пение, низкий рокот барабанов, из которого свободно взвился победный голос труб – и упал, затих.
А свет пылал все сильнее. Не на песню ли труб отозвалось его сияние? Я уже видела в его сердцевине помост, обращенный к нам заостренным концом. На этой площадке покоился длинный ящик из какого-то прозрачного вещества. грифон возвышался над ним, упираясь в ящик передними, птичьими, лапами, а когтями задних, звериных, впиваясь в пол. Серебряные крылья овевали крышку ласковым ветром, а из клюва лилась победная песня.
Керован остановился под помостом, пошатнулся. Вскинул руку ко лбу, как будто не мог понять, куда попал и что здесь делает. грифон не обращал своих пылающих глаз ни к нему, ни ко мне. Он пел, высоко вздымая голову. И в его песне мне все яснее слышалась нота мольбы.
Керован медленно шагнул на помост и скорее упал, чем опустился на колени, обхватив ящик вытянутыми руками и уронив голову. Казалось, он сдался, будучи ни на что более не способен. Но и грифон склонил увенчанную гребнем голову, и его страшно заостренный клюв…
Я хотела крикнуть, предостеречь, но крик застрял в горле, губы не размыкались. Хлестнув бичом воли непослушное тело, я заковыляла к Керовану. Если он беззащитен перед этим хищным клювом, может быть, я сумею его защитить? Заключенный в шаре, грифон мне служил. А свободный?.. Я не знала – оставалось только надеяться.
Я еще не достигла помоста, когда увидела, что клюв целил не в голову или в плечи Керована. Крылатое создание усердно расклевывало крышку ящика. Протянув руки к мужу, чтобы обнять его и увлечь подальше от опасности, я увидела, что́ скрывалось внутри, и надолго застыла.
Человек? Нет! Чудовище? Тоже нет. В спящем, при всей необычности его облика, не виделось Зла. Черты грифона сливались в нем с человеческими чертами. Но покоящийся в этом гробу безмерно превосходил и грифона, и человека – да, это я тоже ясно видела.
Не помню, как преклонила колени. Руки крепче обхватили плечи Керована, и мне удалось привлечь его к себе, подальше от огромного клюва, колотившего крышку гроба. Перед нами, приникшими друг к другу, гроб начал трескаться – трещины побежали по прозрачным стенкам. Так совсем недавно раскололся у меня в руках хрустальный шар.
Муж, опираясь на меня, попытался встать, и я вновь поддержала его своим плечом. Друг на друга мы не смотрели – оба следили за прозрачным ящиком. Трещины делались шире. грифон, воодушевленный успехом, стал долбить сильнее и чаще, и из-под его клюва полетели осколки. А потом весь гроб распался, рассыпался мелкой пылью. И снова грифон, вздыбившись над спящим, раскрыл клюв. Только в этот раз он не запел, а издал вопль, быть может сигнал тревоги.
Спящий открыл глаза. Они светились красным, как у высящейся над ним птицы-зверя. Рука, сжимавшая покоившийся на груди меч, шевельнулась. грифон склонил к нему голову, и лежащий принялся пальцами перебирать перья его гребня – так ласкают любимую собаку.
Теперь он, свободный и бодрствующий, взглянул на моего мужа. А спустя долгий миг встретил и мой взгляд. Такая мудрость была в его глазах, такое чувство, что я не подберу ему имени, – рожденному человеком такое недоступно. Я не сумела отвести глаз, хоть и ежилась, чувствуя, что он, проникнув в мой разум, открыл в нем столько, сколько за целую жизнь не выведать человеку.
Потом он снова посмотрел на Керована и приподнялся, опираясь свободной от меча рукой на шею грифона; тот подался к нему, поддерживая и давая опору. Злобный на вид клюв теперь перебирал перистый гребень на голове хозяина.
Лицо Керована не ожило, не выразило ни страха, ни трепета, что смешались во мне. Человек-грифон склонился вперед, отложил в сторону меч и рукой, похожей скорее на птичью лапу, взял моего мужа за подбородок и приподнял, чтобы внимательно заглянуть в его слепые глаза.
Страх во мне пересилил восторженный трепет. Как чуть раньше, спасая Керована от страшного клюва, так теперь я потянулась отбросить эту лапу. Но огненные глаза снова обратились ко мне. Я распознала удивление, вопрос… снова это непостижимое вторжение в мой разум.
Он, опираясь на руку, другой поднял меч, чтобы начертить им, как Мудрые своими жезлами, туманный знак в воздухе. Меня вздернуло на ноги, толкнуло. грифон, мотнув головой в мою сторону, резко вскрикнул. Его пробудившийся хозяин опустил меч, указав острием мне в грудь.
Непреодолимый напор неведомой Силы свел меня с помоста, заставил прижаться спиной к ближней колонне. Человек-грифон, избавившись от меня, обратил все внимание на Керована.
Он потянулся, как пробуждающийся от долгого сна человек. На его серебристо-белом теле не было одежды, но его облекала струившаяся вокруг Сила. Я чувствовала – ему ничего не стоит добиться от меня – как от Керована – бездумной покорности.
И все же я не ощущала Зла, хотя во мне разгорался гнев: ни Великий Древний, ни кто-то другой не смеет так подчинять моего мужа своей воле. И я вся напряглась, силясь вернуть себе свободу, – а если нет, хотя бы перелить в Керована свою уверенность, что он равен любому, если только пожелает таким быть.
Мой любимый, лорд Янтарь, не должен склоняться и служить…
Человек-грифон легко соскочил с помоста и приблизился ко мне. Если его лицо что-то и выражало, то я не сумела прочесть выражения в этих чуждых чертах.
Зато речь его ворвалась мне в голову жгучим потоком, так что я вскрикнула от боли.
«Отчего ты так боишься за него? Разве родич ведет войну?»
Его мысленная речь была куда мощнее кошачьей, но все же знакомство с кошками меня к ней подготовило.
«Что ты с ним сделал? И кто ты такой? Будь ты хоть Древним, мне не до любезностей, пока я вижу Керована вот таким!»
«Я ничего с ним не делал, только привел его к истинному наследству».
Грифон взревел – никогда не думала, что из птичьего клюва может вырваться подобный звук. Он вздыбился, выставив когти. Но не против нас – он смотрел мимо нас, в проход между колоннами.
Его хозяин развернулся, отскочил назад и подхватил свой меч. Керован, повинуясь его повелительному движению, шел ко мне. Он все еще двигался как во сне. И Древний встал рядом с нами, а его грифон расправил крылья и взлетел.
Рука человека-грифона молнией мелькнула в воздухе. Он кончиком меча описал круг, заключив в нем нас троих, – и я поняла, что могу сделать шаг вперед, даже больше того, меня потянуло к ним. Круг вспыхнул, распространив вверх сияние, прозрачное для нас, но уходившее далеко в вышину.
С той стороны, куда сорвался грифон, показался вихрь темной тени – он приближался рывками, словно с трудом находил дорогу. Толчок вперед, отступление и новый толчок. грифона мы больше не видели, но его рев – вызов на бой – не смолкал.
Я вцепилась в Керована. Пол под моими ногами качнулся. Плиты перед тенью вспучились, выпустив из-под себя черный поток. Человек-грифон зажал меч коленями, а обеими руками вычерчивал знаки. Светящийся туман вокруг нас сгустился и раскалился. Рука Керована обняла меня за плечи. Лицо его снова было живым.
Словно вихрь подхватил нас. Я не посмела взглянуть вниз – боялась, что ничего не увижу. Мы были охвачены светом, а человек-грифон одну когтистую руку опустил на плечо Керована, другую – на мое.
Свет, коснувшись меня, согрел и отогнал страх. Может быть, так пытался меня утешить незнакомец, но для меня объятия мужа значили больше.
От кружения световой стены перед глазами у меня все поплыло. Я зажмурилась, но ощущение полета не пропало. Рева грифона я больше не слышала. Неужели он побежден? Я страстно надеялась, что это не так.
«Телперу ничего не грозит».
Это успокаивал меня незнакомец. Кто  же он? И тут… нас так стремительно повело вниз, что я еще крепче ухватилась за мужа, и его руки сжались сильнее.
Свежий воздух. Я открыла глаза. Нас освещало солнце. А вот и цветы… мы вернулись в свое время, в свой мир! И снова прозвучал трубный клич, над нами прошумели крылья. грифон, как на насест, опустился на широкую арку ворот.
Мы стояли под открытым небом, но все еще в четырех стенах. Сквозь каждую проходили широкие сводчатые ворота – три арки несли на себе следы лет, выщербивших кладку, но четвертая, под грифоном, была цела. Цветы выросли на нанесенной через разрушенные арки земле. На ней укоренилась и пара деревьев.
Человек-грифон теперь чуть отстранился от нас. Его окутывало сияние, различимое даже при ярком солнечном свете. Медленно поворачиваясь, он обратился лицом к каждому из трех воротных проемов. Не думаю, что слова его были предназначены нам, но, должно быть, недавнее его вторжение в мой разум оставило между нами связь, потому что я уловила полные горя мысли:
«Матр, Йоер, Рллен! Неужто прошло столько лет и вы так далеко ушли?»
Он чуть заметно поклонился всем воротам поочередно, словно прощаясь с уходящими товарищами. И только после этого вспомнил про нас.
– Времени мало. Если Галкур посмел вторгнуться в зал, за ним скоро… – Он снова, с той же взыскующей пристальностью оглядел Керована. Мой очнувшийся муж ответил ему прямым взглядом. – Да, – продолжал Древний. – Я хорошо понимаю, что движет Галкуром. Только время, как видно, подточило его Силы. А теперь!..
Он вскинул голову, и из его рта-клюва вырвался рев, подобный кличу улетавшего во тьму грифона. Земля и небо подхватили и усилили этот клич. И на него отозвались.
Из-под арки с грифоном вышел человек, во всем подобный людям долин. Его серая одежда подошла бы странствующему торговцу. Но я узнала его и назвала по имени – с облегчением:
– Нивор!
Какая добрая улыбка – так улыбался мне дядя, когда я, маленькая, бежала к нему со своими бедами или сомнениями. Да, человеческая улыбка, и такая теплая. Исходящая от него спокойная уверенность легла мне на плечи, как теплый плащ студеной зимой.
Едва имя сорвалось у меня с языка, его повторил мой муж. Керован шагнул от меня к нему. Думаю, потянулся к тому спокойствию, что так утешило меня.
«Так… и ты, Нивор, приложил здесь руку?» – прозвучал у меня в мыслях вопрос человека-грифона.
«Разве не я все это начал, Ландисл? Мне и заканчивать. Разве сны о злобных замыслах Галкура не нарушили твою дремоту? Он задумал, действуя через глупцов, создать человека-орудие… – Нивор кивнул на Керована, – по своему плану и в своих целях. И чье же вмешательство нарушило его планы? Как тебе нравится дитя твоих сновидений, Ландисл?»
Человек-грифон раскрыл клюв. Звук его смеха не слишком походил на человеческий, но выражал веселье.
«Да, я испортил Галкуру игру – даже не просыпаясь. Что до него… – Когти легонько коснулись плеча Керована, потом сжали крепче. – Я его еще не испытал. Ты знаешь закон, Нивор, – будущее зависит от…»
«Пока что оно зависит от Галкура, – прервал его Нивор. – А из небесных остался ты один. В прошлый раз вы едва одолели его вчетвером».
Глаза Ландисла сверкнули рубинами на солнце.
«Одни Силы со временем растут, другие убывают. Полагаю, Галкур кое-чего лишился. Не то, конечно, не стал бы втягивать в игру тупых колдунов-самоучек и громоздить столь непрочный замысел. Что у него на уме теперь, Нивор? Ты избрал участь странника – и что ты узнал, чему научился за годы своих беспокойных скитаний?»
«Узнал, что подобных Галкуру нельзя недооценивать. Он ведет игру по-новому, Ландисл. Он ввел в нее злых и порочных людей из-за моря, вошедших в этот мир через одни из Ворот. Они вдвойне от Тьмы, хотя их знание иного рода и неподвластно нашему закону. Тем самым оно вдвойне опаснее. Сейчас они встретили сопротивление и нуждаются в притоке новых Сил.
У них свои способы разведки, да и Галкур им пособил, так что они узнали о существовании Арвона и о том, какие Силы можно в нем почерпнуть. Силу они понимают превратно и применяют не как мы, но они будут ее искать. Они оккупировали и пожирают долины, расчищая путь к нам. А к ним стянутся многие из тех, кого Тьма вскормила здесь.
Галкур теперь подумывает оказать им еще бо́льшую помощь. Сколько наших Великих ушли за свои Ворота к новым мирам! Среди тех, кто остался, мало мастеров – и лишь горстка познаниями сравнится с Галкуром. Потому…»
«Потому ты своими чарами прислал этих двоих меня разбудить?»
«Прислал? Нет. Ты сам признал, что один из этих двоих – твое создание. – Нивор кинул взгляд на Керована. – Но пробились они сюда своей отвагой и упорством. – Эти слова прозвучали резко. – Они в полной мере наделены этими качествами. У Керована никто не отнимет права рождения. Дочь… – Теперь он в упор смотрел на меня и снова улыбнулся так ласково, что я готова была броситься ему на грудь. – Я однажды сказал тебе, что ты держишь в руках ключ, чтобы применить его в свое время и в своем месте. Ты хорошо справилась. Нам остается продолжить не хуже, чем начали».
Над аркой взревел грифон.
Нивор обернулся к воротам.
«Как видно, время пришло», – заметил он.

18
Керован

Однажды я видел во сне зал, затем прошелся по нему наяву – или это тоже был сон? Кто отличит грезы от истины, когда Древние свивают свой непостижимый для человека узор? Во мне чужая кровь – и, может быть, не одна? Какая часть моего существа возьмет верх?
В этот раз я увидел пробуждение спящего, затем последовала схватка издревле противоборствующих Сил. И вот мы снова в мире, знакомом и приятном моей человеческой половине. Впереди сражение, но нас теперь стало четверо – нет, пятеро – целая армия! Однажды я уже вступал в такую борьбу, когда встал против Тьмы ради спасения любимой.
Меня с самого рождения или даже раньше того поставили на этот путь внешние Силы, а через меня они увлекли и Джойсан. Я, быть может, для того и создан был, чтобы сыграть здесь свою роль, – но не моя жена.
Если бы мог, я бы подхватил ее на руки и зашвырнул подальше от нас, от опасности. При виде ее та часть моего существа, которую я держал в строгой узде и пытался изгнать, пробудилась, как проснулся спящий. И я понял, что никакие мои страхи не оторвут ее от меня. Воистину, к добру или ко злу, мы с ней были едины.
И дело не в браке, устроенном нашими старейшинами ради союза двух долин. Узы, что связывали нас, были много крепче. Она со спокойной отвагой встретила мой взгляд. Горевший в ней пламень сражался с холодом в моей душе, отогревая лучшую ее часть. Лед в сердце растаял навсегда.
В моих ножнах не было меча. Я остался без лука и даже без ножа. Да и могло ли выкованное людьми оружие повредить тому, с чем мы столкнулись? В руках Нивора был лишь грубый посох – кое-как очищенный от коры ствол молодого деревца. Спящий… У этого был меч, но что-то смутно подсказывало мне, что меч этот непригоден для того, чтобы рубить и колоть, нападать и отражать выпады в грубой рукопашной схватке. грифон на арке шевельнулся, приоткрыл клюв, показав змеиный язык, и медленно распростер крылья.
Не знаю, зачем и почему рука моя в этот миг нащупала кошель на поясе. Левой рукой, неуклюже я расстегнул пряжку и пошарил внутри. В ладонь мне лег кусочек синего металла, найденный в зловонном гнезде на краю Пустыни.
Этот обломок, который так крепко обхватили мои пальцы, конечно, непригоден для боя. Но и безоружный, я встал плечом к плечу с Джойсан и заметил, как ее пальцы потянулись к груди, словно вспомнили пропавший шар.
Язык плотной тьмы, какой мы уже видели в проходе перед помостом спящего, вырвался из земли у самых ворот. Словно сама земля извергала Зло, которое не сумела переварить. Это зрелище оскорбляло свет дня, воздух, то место, где мы стояли.
Опять прозвучал боевой клич грифона. Но на этот раз он не взлетел навстречу угрозе. Я кинул взгляд на Нивора, на Ландисла. Оба смотрели без удивления, и ни в одном я не заметил ни грана отчаяния. Но сквозь наружное спокойствие я чувствовал, что они настороже.
Рука Джойсан нашла мою руку. Она медленно, как бы ожидая, что я ее отброшу, сомкнула пальцы. Тепло ее прикосновения сейчас было мне нужнее всего на свете – она снова свободно и открыто отдавала мне то, в чем я больше всего нуждался.
Медленно замерли отзвуки рева грифона. Черная масса за воротами закручивалась, уменьшалась и уплотнялась. В мгновение ока на месте темноты встал – человек. Только… можно ли назвать такого – человеком?
Он был высок ростом и, подобно Ландислу, наг. Тело до пояса – человеческое и хорошо сложенное. Густая корона темных вьющихся волос и суровая красота лица. Такие черты пристали бы древнему королю-герою.
Только то, на что опиралось это благородное туловище, опровергало героическую наружность. Ниже пояса его покрывала жесткая щетина, грубее любых волос или шерсти, а толстые ноги оканчивались…
Я поспешно отвел взгляд. Копыта! Хирон посылал меня искать родичей. Неужели этот – одной со мной крови?
Смешение благородного со звериным – хуже чем звериным – породили во мне такое отвращение, что захотелось его убить. Или сбежать, скрыться от глаз тех, кто стоял рядом, – потому что и я нес на своем теле ту же печать. И снова во мне пробудилось холодное одиночество, в котором я прожил столько лет. Общая кровь с… Может быть, этот полузверь вправе даже требовать от меня братской верности.
– Нет!
Не у меня вырвался этот крик возмущения, и не у Нивора, и ни у Ландисла. Джойсан. Она смотрела не на чудовище, неуклонно подступавшее к заслоненным грифоном воротам, – ее требовательный взгляд был устремлен только на меня, и она держала меня крепче прежнего.
«Нет, в тебе нет ничего от него!»
Я видел, как шевелятся ее губы, но слова слышал разумом. Это мысленное послание было наполнено таким чувством, что растворило объявшую мое сердце черноту.
«Новый день, новая встреча…»
Краткий миг моего единения с женой нарушил Галкур (если это был Галкур). И голос у него был глубокий, богатый и, как мне подумалось, предназначенный обольщать. Он говорил вслух, не прибегая к мысленной речи.
Нивор с Ландислом не ответили. Получеловек усмехнулся. Эта улыбка, если не видеть того, что лежало ниже, убедила бы любого сомневающегося.
Шевельнулся ли я, или он заранее обдумал, как потянуть за связующую нас нить?
– В странном обществе я тебя вижу, сын мой.
Последние два слова он выделил особо.
Печать на моем теле, может быть, вечное мое проклятие. Я был замаран Тьмой – не эта ли истина вышла наконец на свет? Меня одолевали жестокие сомнения в себе.
Нивор поднял посох. Тонкий стволик протянулся передо мной преградой. Я попытался вытащить руку из руки Джойсан. Вот она, правда. Я – одной крови с Темным. Как они не видят? Честолюбие матери, воля этого Темного Владыки – они испортили меня с рождения. Оставшись с ними, я принесу поражение своим друзьям. Невольный враг в их среде, я стану ключом, который откроет путь в их твердыню.
– Только если поверишь… примешь… эту ложь. Выбор за тобой, Керован.
Джойсан. Она не отпускала мою руку, держа ее и меня в плену, прижимая к груди, как – я много раз видел – она обнимала шар с грифоном.
– Оставь при себе жену, если желаешь, сын мой. – Снова эта обольстительная улыбка. – Кто же захочет разлучить преданных влюбленных?
Это была издевка. Я сжал другую руку в кулак. Но, да простят меня все Силы, что-то во мне отозвалось ему. Зачем мне эта девчонка из долин, когда я, стоит пожелать, могу призвать к себе любую?
Картина неторопливо возникала в моем сознании, прояснялась, становилась подробнее. Она рисовала меня кобелем, таскающимся за сучкой в период течки. Грязная картина, и меня приглашали вываляться в этой грязи. Джойсан – не часть меня!
Я вырвал у нее руку с такой силой, что она покачнулась. Грязь просачивалась в меня, марала такой дрянью, что я, лишь бы избавиться от нее, готов был сорвать с костей собственное мясо.
– Подойди.
Он поманил меня. Столько колдовства было в этом единственном слове, что я задрожал всем телом. Что мне еще оставалось? Родичу место среди родных.
Я закусил губу и не почувствовал боли, хотя кровь потекла по подбородку. Я сжал кулаки. Во мне частица этого чудовища, значит я должен оставить тех, кто чист телом и душой.
– Керован!
Я мотнул головой.
Прежде всего я должен оставить ее . Я от Тьмы – злобной и гнусной. Те, другие, пытались меня спасти – или обманом использовать в своих целях. Но им больше меня не удержать.
Джойсан упала на колени. Я, склонившись, выдернул у нее из-за пояса свой нож. Хорошая, чистая сталь, очень острая – как раз для того, что надо. Одолеть тварь, ожидавшую меня за воротами, я не мог, но мог другое – лишить его ключа, спасти себя от измены! Рука меня слушалась – мальчиком я не зря потел, упражняясь в боевом искусстве под руководством мастера боя. Острое лезвие уже коснулось моей глотки. С запястья сжимавшей нож руки полыхнул огонь, ударил мне в глаза. Рука упала, словно оттянутая огромной тяжестью. Огонь охватил и вторую руку. Боль проникла глубоко, только там, внутри, она не нашла себе пищи, ей нечего было разить.
Я помутившимся взглядом уставился на свои ладони. Клинок валялся под ногами, но огонь все так же охватывал кисть, пробиваясь между пальцами, которые сжимали тот металлический осколок из гнезда.
– Керован!
Джойсан опять кинулась ко мне, схватила оттянутую тяжестью руку, словно боялась, что я подниму ее снова. На ее крик без промедления ответила мысль:
«Только тот, кто от Света, может держать или носить на себе квантовое железо, мальчик. Прежде испытай себя».
Ландисл? Да! Я не родич, я никогда не был в родстве с Галкуром. В моих мыслях это имя прозвучало с яростью боевого клича. Я изнемогал от слабости, но гнев пылал во мне. Моя судьба – в моих руках, и свидетельство тому у меня перед глазами. Кто здесь вправе за меня определять мое будущее? Я шел, скакал, спал и просыпался в долгих поисках правды. И теперь я ее узнал.
Только она не касалась моего пробуждения – речь шла о вековом противостоянии Света и Тьмы, а я в нем если и играл роль, то лишь малую. Я уставился на человека-зверя. Он еще улыбался, но теплота улыбки пропала, ее место заняло коварное презрение.
Во мне взметнулся гнев. По их мнению, я был бессилен. Гнев мой был человеческим. Может быть, Древним подвластно внутреннее ядро человека; может быть, они способны менять его к своей пользе. Но приходит время, когда даже раб бьется за свободу. Пусть Темный оставил на мне свою метку – он мне не хозяин. И Свет тоже. Я есть я!
Воля… Есть такие Силы, в которых главное – воля. Я уже испытывал свою волю. И сейчас медленно, сражаясь со слабостью, поднял левую руку. «Помни, – яростно приказал я себе, – не забывай, о чем напомнил тебе Ландисл: браслет, кусок металла. Они от Света, ты и раньше об этом догадывался. Ты – Керован. И все равно, какое семя, какое колдовство вызвало тебя к жизни, в чьем чреве ты рос; ты – это только ты. Ты сам делаешь свою жизнь».
Нас объяло молчание. Джойсан скрестила руки на груди и смотрела на меня, как на незнакомца, но не как на чудовище. Она видела меня . Я не позволю себя толкать, использовать, порабощать. Я свободен выбирать, как считаю нужным, и отныне у меня нет прошлого, нет сородичей, только я – и Джойсан. Всегда Джойсан!
Мы были союзниками, потому что я сам выбрал этот союз – с Нивором, Ландислом, грифоном и Джойсан.
– Галкур… – Мне понравилось звать врага по имени. Моим скудным силам нужна была поддержка, которую приносит именование, – и я произнес его имя вслух.
Он больше не улыбался. И пелена благородства сошла с его лица. Остались черты лица Темного Владыки, распухшего от ужасающей гордыни.
– Сын… – отозвался он. Голос и теперь источал мед, но какой кривой была ухмылка!
– Я тебе не сын, – отрезал я, радуясь теплу металла на запястье, уравновешенного вонзавшимся в ладонь другой руки осколком.
– На тебе моя печать.
Он указал на мои копыта.
– Не всякий, у кого желтые волосы, – сулькарец.
Не знаю, откуда подвернулась мне на язык эта поговорка.
– Мой сын… Ступай ко мне!
Это был приказ. Что-то во мне отозвалось – слабо, но оно еще шевелилось во мне. Я крепче стиснул в левом кулаке язык огня. Я – Керован!
Его рука поднялась, чтобы начертить в воздухе знаки. Я следил, как маслянистый дым марает чистоту, оскверняя солнечный свет.
И снова меня что-то потянуло – сильнее. Я уперся копытами в землю, распрямил спину. Я – Керован.
– Я не твоя собачка, Галкур. – Я не повысил голоса – сказал, как говорят о чем-то незначащем. – Тебе требовался слуга, ты мастерил себе раба. Но у тебя нет ни сына, ни слуги.
Лицо его холодно застыло, в нем теперь осталось очень мало человеческого.
– Ты пес, ты раб, ты мой!
Я услышал резкое карканье – не человеческий смех, но отзвук смеха в нем звучал.
– Когда же ты, Галкур, признаешь, что колдовство тебя подвело? Ты ведь должен был понять это еще при зачатии? Прежде ты не был дураком.
Ледяная маска спа́ла, под ней кипела ненависть.
– Какое тебе дело? – сплюнул он в сторону Ландисла. – Есть законы…
– Законы? Теперь ты  взываешь к законам? Или ты думал, что я, хотя бы и в Долгом Покое, не узнаю, какие ты свиваешь чары? Ты вошел в лорда Ульмсдейла. Ты, согласно с желанием его жены, хотел наполнить его своей Силой, но тут… расскажи-ка мне, Галкур, что из этого вышло? Что получилось на деле?
Темный мотнул головой – лицо его было ликом демона из ночного кошмара.
– Взгляни на его тело. Всякий увидит на нем мой след. Ты станешь это отрицать? Я докажу, что он мой!
Он поймал мой взгляд – и удержал его. Его глаза распахнулись огненными ямами, Тьма в глубине их грозила меня поглотить. Все исчезло, все свелось к этим жадным пропастям. Меня поглотит…
Я Керован. Я – это я. Этот огонь, эта Тьма, эта гнусь – не для меня. Вера в себя – мой щит. Я не отродье Темного.
– Ты все еще претендуешь на него, Галкур? – звонко прозвучало извне огненных ям. – Разве я или Нивор оказали ему помощь против тебя? Он сам ведет бой, потому что он то, чем себя сделал, – и он не твой. Да и порожден он не тобой – и не желанием его матери, хотя оно оставило твой след на его теле, потому что она добивалась права на тебя. Но она-то  в самый миг его рождения поняла! Это сделал я, Галкур, – я!
– Ты не мог… – Огненные ямы закрылись. Ко мне уже не тянулись языки пламени. Просто глаза на зверином лице. – Ты не мог… закон запрещает…
– Ты сломал запрет, Галкур, вмешавшись не в свое дело. И тем дал мне свободу. Он истинный сын Ульрика – отчасти – и несет в себе частицу своей матери… и кое-что еще. Со временем он, если пожелает, выберет иной путь. Не надейся укрыться за законом. Мы все против тебя!
Сила, хлестнувшая из меня, слилась с потоками из других источников – от Ландисла, от Нивора, чей посох снова уперся в землю и… да, от Джойсан. Подал свой громовый голос и грифон. Бледное лицо Джойсан застыло. Мне хотелось прижать ее к себе… но сейчас все наши силы требовались для другого дела.
Тени, сплотившиеся за спиной Галкура, силились напитать его собой, сливаясь с ним, подобно нашему слиянию. Одни из тех теней любого заставили бы отвратить взгляд, другие не отличались от мужчин и женщин долин. Я готов был увидеть среди них Тефану.
Поток Силы набирал мощь. Над моей головой метнулась огненная змея – чуть не вцепилась клыками мне в глаза. Я Керован, а это – вражеские чары. Он не сумел завладеть мною раньше – не сможет и теперь. Посох Нивора треснул и переломился надвое. Зазубренный обломок полетел ему в лицо. Его встретила лента голубого пламени – это я, даже не задумываясь, взмахнул рукой.
Джойсан развернуло, сбило на колени. Она вскинула руки, заслоняясь от невидимых ударов. Я увидел проступившую у нее на щеке кровь.
Ярость, наполнившая меня, была алой, как те пылающие глаза. Я повел запястьем – голубой луч ударил в Галкура. Один из его сторонников, себе на беду оказавшийся между нами, взорвался, оставив только смрад в воздухе.
И грифон наконец поднялся на крыло, спланировал со своего насеста над аркой и встал над упавшей ничком Джойсан. Он закрыл ее собой, из раскрытого клюва вырвалось яростное шипение. Обломки посоха Нивора ожили, взлетели, ринулись сквозь ворота навстречу Темным. Они не коснулись Темного Владыки, но, как метко посланные дротики, пронзили колыхавшиеся вокруг него тени.
Я шаг за шагом продвигался вперед, не пытаясь уже сбить самого Галкура, а целя лучом в его шайку. Каждый выведенный из строя враг отнимал у него силы.
Темный Владыка подхватил одно из своих чудищ, скатал в шар и швырнул в меня. А следом прыгнул и сам.
Смахивая чудовищный шар, я почувствовал, что стою не один. Ландисл, подняв меч, заслонил меня от козлоногого.
Галкур запнулся на полушаге. Тело его разбухало. Я видел, как исчезают поглощенные им, втянутые в него сторонники. Его щетина ниже пояса встопорщилась, кончики засветились желтым светом.
Серебряное тело Ландисла сверкнуло наравне с мечом, который он сжимал обеими руками. Волны Силы вырвались из обращенного к небу острия, прошли вниз по клинку, окутали его тело. Ландисл обратился в огненный столп.
Темный тоже менялся. Черное пламя вырвалось из него, взвихрилось и сгустилось в фигуру великанского роста, и гигантские отростки протянулись к горящему факелу, которым обернулся Ландисл, чтобы прихлопнуть, потушить, не касаясь.
На миг их Силы уравновесились, сковав обоих. Острие белого сияния обрушилось, подобно стремительному клинку. Оно коснулось разбухшего Темного Владыки. Черное пятно просочилось в сияние, затмевая торжественную белизну. Я пошатнулся под тяжестью бившей из меня струи Силы. Сквозь дымку слабости я видел, как никнет Нивор, как лицо его цветом равняется с серой одеждой, веки опускаются. грифон с Джойсан остались у меня за спиной, но я чувствовал, как их общая Сила проходит мимо меня, устремляясь к Ландислу.
Пятно проникло недалеко – Свет устоял. А потом взметнувшийся вверх сполох ослепил меня. Я опоздал вскинуть ладонь к глазам. Я упал на колени, растянулся плашмя – сил не осталось ни капли.

19
Джойсан

С того страшного дня, когда мой муж в Пустыне схватился с собственными родичами, я думала, что не увижу больше подобной битвы. Но та была как стычка пограничной стражи с разбойничьей шайкой в сравнении с новым сражением против Темного Владыки Галкура.
Правда, окончание битвы я видела неясно – слишком много истратила жизненных сил. О том, что все позади, мне сказало животворное тепло; грифон, заслонивший меня от Зла, обнимал когтями мои плечи и прижимал к груди, как раньше я прижимала к груди его малое подобие. От безмерного покоя и чувства защищенности, проникших даже сквозь мою слабость, я, кажется, всхлипнула, как долго искавший и наконец нашедший утешение ребенок.
Я видела только огромную восходящую волну Света, а затем она обрушилась на мерзкую Тьму, которая угрожала нам. Чернота поредела, втянулась в себя. Снова поднялось белое лезвие – теперь оно было похоже на огромный указующий перст. В свою очередь он ткнулся вниз.
Звук разорвал воздух. Он ворвался не в уши – в самое тело: вопль поражения и смерти смешался в нем с упрямым вызовом. А потом я соскользнула в тени, которые приветливо встретили меня, потому что были не от Зла.
– Джойсан!
Серебристая грива грифона больше не касалась моей щеки – ее сменили твердые колечки кольчуги. Я открыла глаза и увидела то, что желала увидеть. Я, должно быть, мечтала об этом всю жизнь и, только получив, поняла, чего мне недоставало.
Любимый муж – не с застывшим лицом, не с поджатыми губами, не мерящий меня взглядом из-под век, зажав себя в кулак воли так, что стынет сердце. Нет, такой, каким я всегда мечтала и надеялась его увидеть.
Я подняла руку, хотя далось это нелегко, – собственная рука была для меня слишком тяжела. Но я упрямо дотянулась пальцами до его щеки, ощупью уверилась, что он настоящий, а не порожден моими одинокими грезами. На моем пальце бился, как сердце, камень из далекой древности и наливался красным, словно его наполняла кровь сердца.
Кольцо любви. Сейчас оно подобно светочу указывало мне дорогу к другому сердцу, распахнувшемуся навстречу.
– Керован…
Он выкрикнул мое имя громко, чтобы вернуть меня к жизни. А я прошептала его совсем тихо, потому что оно было мне так дорого.
– Все сделано, – сказал он мне.
О чем он? О сражении? Я о нем больше не думала. Оно осталось в прошлом, а прошлое нас больше не удерживало. Я стремилась дальше, вперед.
– Так…
Через плечо Керована я увидела серого Нивора. Лицо его осунулось, постарело. Мой муж оглянулся на его голос. И я на миг снова испугалась, потому что лица его коснулась тень прежней суровости, о которую я так долго билась.
– Дело сделано! – Он с вызовом сказал это Нивору.
– Человек-грифон? – Я попыталась приподняться, оглядеться. – Мой грифон…
Мне ответил Нивор, а муж обнял так крепко, что кольчуга врезалась в щеку. Но мне даже эта малая боль от него была дорога.
– Они завершили свой узор, – ответил мне Нивор.
Я не стала бы скучать по Ландислу – слишком чуждым он был, так что к моему благоговению перед ним примешивалась толика страха. Но рука сама потянулась к груди, где когда-то висел шар, и я вспомнила, как грифон заслонил меня от ярости боя. Эта потеря отозвалась горестной пустотой.
– Керован, – обратился к моему мужу Нивор. Я еще не слышала, чтобы он говорил так резко. – Запомни – их замысел не удался. Галкур, чем бы он ни стремился тебя сделать, не имеет в тебе доли.
Странной улыбкой ответил ему мой муж. В ней была грусть, но и покой, какого я доселе не видела на его лице.
– Не имеет доли в моем создании, хотя и замарал своей меткой, – ты это хочешь мне внушить, Великий? Вот и хорошо. А Ландисл – что он такое?
Годы на глазах спадали с плеч Нивора.
– Он  вложил в тебя частицу себя – так что со временем ты мог бы…
– Нет, – перебил мой муж, мотнув головой. – Нет, Нивор, путь к обладанию Силой не для меня – как бы тебе этого ни хотелось. Может быть, за мной и есть какое-то право, но я не хочу ничем повелевать. Я – это я, Керован. И не хочу ничего, что сделало бы меня больше – или меньше.
– Твое утверждение истинно. – Нивор пристально взглянул на нас обоих и сделал такое движение, будто отбросил что-то, пустил по ветру. – Так вот каков твой свободный выбор? Изменить его будет уже нельзя, пойми.
Одетый в серое человек не сделал ни шагу от нас, но показалось вдруг, что он удаляется.
– Я выбираю участь Керована, ничем не повелевающего, не наделенного Великими Дарами. – Но обращался мой муж не к Нивору, а ко мне, как если бы ему было страшно важно, чтобы я поняла. – Я – только я, ничего больше.
– Только это и важно. – Я легко нашла нужные слова. – Ты – мой любимый муж, а всего остального добьешься своими силами. Думаю, ты сумеешь выковать новое будущее для нас обоих.
Нивор рассмеялся:
– Молодцы, дети. Ступайте в мир, который сами выбрали. Предсказываю, что вы не найдете в нем недостатка, а может быть, столкнетесь с одной-двумя приятными неожиданностями.
И он исчез – как огонек задутой свечи. Я с довольным вздохом откинулась на руки мужа.
– Наш мир…
Я обняла, притянула к себе его голову, чтобы тепло наших губ разгорелось чистым пламенем, чтобы светило нам обоим – всегда.

Гнездо грифона
(В соавторстве с Энн Кэрол Криспин) 

Пролог

Что делает кузнец, когда ему надо выковать меч или топор под жесткую длань бойца? Достает собранную на костях земли руду и трудится над ней искусно много дней, а то и лет, пока что-то в нем не скажет: «Довольно. Ты сделал все, что позволяет твое умение и усердие».
Так же и сказитель, превозмогая себя и прилагая все свое умение, борется со словами, с сырой рудой слов – и трудится над ними со всем терпением мастера. Слова надобно раскалять в огне сердца, студить страхом, острить и точить с великой осторожностью. И тут время тоже мало что значит, потому что иногда окончания песни приходится ждать долго – пока те, чью судьбу она запечатлела, не завоюют себе место в легенде между сегодняшним восходом и закатом завтрашней луны.
Разве это не так в той истории о грифоне (повествующей сразу о хрустальном шаре амулета, и о едва не затерявшемся во времени Великом Древнем, и, наконец, о мужчине и женщине, сковавших себя воедино в нечто большее, о чем люди и мечтать не смели).
Речь идет о Кероване из Ульмсдейла, проклятом собственной матерью, замаравшей руки в Темном знании, чтобы выношенный ею ребенок стал орудием Силы и служил лишь ее целям. На теле сына и в самом деле осталось клеймо Тьмы: он родился с янтарными глазами и раздвоенными копытами вместо ступней. Но злое колдовство подвело женщину, потому что Великих, как Темных, так и Светлых, не так легко призвать и не так легко отринуть. И госпожа Тефана, сердцем почуяв свое поражение, прониклась трепетным ужасом перед своим ребенком и отослала его на воспитание подальше с глаз. Однако ее муж и господин Ульрик, мечтавший о наследнике Ульмсдейла, позаботился дать сыну образование, достойное его звания, и Керован усердно учился у приставленного к нему в учителя ветерана. Яго преподал ему науку войны – и рукопашных поединков, и тактики и стратегии больших сражений. Также Керован в своем одиночестве обратился к Мудрому Ривалу, искавшему в Пустыне осколки чужой мудрости – мудрости Древних, которые, казалось, покинули эти края.
Чтобы утвердить долгожданного сына в правах наследства, лорд Ульрик устроил брак на топоре между мальчиком и юной Джойсан, дочерью лорда Иткрипта, тогда еще не растерзанного пришельцами, которые рвались от морского берега к Пустыне. Детей обвенчали, но они еще долго не видели друг друга.
Джойсан нечасто вспоминала о благородном муже, чей герб теперь был вышит на ее парадной накидке. Пока в один памятный день ей не вручили амулет, созданный, сразу видно, не человеческими руками: хрустальный шар с заключенным в нем крошечным грифоном. Она сразу распознала в нем предмет Великой Силы. Керован нашел этот талисман Древних в Пустыне (туда нечасто заходили люди, но там еще оставалось немало странных существ), и что-то помимо воли толкнуло его послать ей шар. Джойсан тогда прилежно готовилась стать хозяйкой Ульмсдейла: овладела малым лекарским искусством, изучала травы и все, что могла найти в пергаментах старинного аббатства. Она тогда не ведала, что госпожа Тефана по-прежнему строит козни против собственного сына, задумав подменить его подлинно Темным наследником в лице его кузена Роджера.
Всякому заговору свое время, и эту игру, разыгравшуюся на севере, поломали пришельцы из заморского Ализона. Керован, не успев привести нареченную к себе в дом, выступил из Ульмсдейла с воинским отрядом, а Иткрипт враги взяли штурмом.
Спасенная силой случайного Дара неведомого ей мужа, Джойсан с горсткой своих людей скиталась в безлюдной глуши. Керован, который, откликнувшись на призыв умирающего отца, едва не попался в предательские сети своих Темных родичей, в пути наткнулся на беженцев.
Он узнал свою жену, а она его нет – сочла незнакомца (с его странными глазами и копытами) за одного из Древних. Потому-то она и не распознала обмана, когда Роджер, назвавшись Керованом, заворожил ее колдовством и увлек в Пустыню, где Тефана ее кровью надеялась подчинить себе Силу грифона.
Их след вывел Керована к месту кровавой жертвы, которой они надеялись призвать к себе Тьму. Ради защиты своей верной нареченной он обратился к страшившим его Силам. Его призыв был обращен к Свету, и оттого те, кто взывал к Тьме и Смерти, сами отошли в смертную Тьму. Джойсан же, видя нареченного в светлом сиянии духа, поняла, что они воистину нераздельны, как золотой узор на стали неразделен с выкованным для героя мечом. Но Керован не мог забыть о своем двойственном происхождении, не доверял сам себе и ради спасения Джойсан отказался от всех прав мужа, уехав прочь.
Он отправился в Пустыню по поручению правителей долин – быть может, чтобы найти среди Древних союзников в борьбе против вторжения. Тогда Джойсан надела кольчугу и шлем, опоясалась перевязью с мечом и поехала за ним. Она искала его след, потому что никакой ложной гордости не пересилить было ее любви, и грифона – дар мужа – она открыто носила на груди.
Немало дивных и ужасных приключений пережили эти двое порознь и вместе. Керована сжигал страх перед темной половиной его существа. Джойсан же была сильна силой человека, который больше боится за другого, чем за себя.
Пройдя плен и тьму, они наконец встретились и вступили на путь истинного своего предназначения – битвы, потрясшей немалую часть их мира. Пятеро встали за Свет: Керован, Джойсан, освобожденный из долгого плена в хрустале грифон, его старинный хозяин Ландисл и странник Нивор, не впервые появившийся в жизни Керована. За Тьму же стоял Галкур – существо на раздвоенных копытах, звавшее Керована «сыном». То была ложь, но такая ложь тяготит юное сердце, и влитый в него яд остался даже после падения Темного Владыки.
Эту страшную, неизбывно мучительную тяжесть Керован унес с собой и в новые земли.
Они продолжали странствие, но уже вдвоем, и снова им пришлось встать против легшей на землю Тени, на сей раз в ясном сознании своей цели. И вновь они были не одни, хотя повелители древнего искусства не шагнули из прошлого, чтобы встать с ними плечом к плечу; но крепкие узы связали их с другими скитальцами в Пустыне: эти двое, к которым всегда тянулись их сердца, были: Мудрая Элис, в чьих жилах текла кровь колдуний, и Джервон, ставший ей щитом и соратником, и еще третий, мальчик Гарет, заменявший тайные знания великой отвагой.
История грифона – не новая песня, создающая мир, а старая, расширяющая его, – ведь наши великие предприятия оборачиваются в свой черед тоской по тому, что нам не суждено увидеть. А к чему пришли в конце концов те, кто осмелился восстать против Тени…
Ах, только сказителю дано со всем искусством заглянуть в сердца и из полузабытых преданий год за годом извлекать крохи, отвечающие нашим мечтам. Так уложилась в слова третья часть истории Керована и Джойсан, повествующая о том, что они создали – и чем стали – в Арвоне, когда приспело время и новые товарищи по Чаше встали рядом с ними в битве против Тьмы.

Эйдрит Сказительница 

1
Джойсан

Наш мир… 
Я стояла в приглушенном сиянии лампы, держа на руках новорожденного и глядя за озеро на светлеющее небо. Долгая выдалась ночь… Усталое тело молило об отдыхе, но я пока не находила в себе желания окунуться в сероватый сумрак, покинув дом Утии. Слишком большой труд – слезать по лесенке-трапу в нашу лодчонку, крепко привязанную к кольцу поднимающейся из глубин озера каменной колонны. Я, по-прежнему прижимая дитя к груди, высвободила одну руку и убрала со лба выбившийся локон.
Поднялся рассветный ветер, покрыл озеро рябью, нагнал волны, плещущие о вековые колонны, в незапамятные времена открытые мирными рыбаками Анакью и превращенные ими в опоры для безопасных жилищ.
Мы с моим мужем Керованом за время странствий по нашему новому миру, таинственному Арвону, повидали много странного, страшного и удивительного. Глядя на бледнеющие, редеющие в восточном небе звезды, я с тревогой думала о прошлом. Мы пришли с северо-востока, отыскали дорогу через горы, которые сейчас лишь тенью виднелись на подсвеченном солнцем небе. Мне вспомнилось первое утро после победы над Темным Владыкой Галкуром, когда мы вместе стояли на склоне тех далеких гор, разглядывая с них земли, напоминавшие после заиндевелых долин и Пустыни ковер с переливами золота и багрянца, особенно ярких меж темных полосок вечнозеленых лесов.
Нас с мужем опьянила тогда эта красота. Жизнь вдвойне дорога тем, кому недавно грозила смерть. Тепло заливало мне сердце, щеки румянились, стоило вспомнить первую ночь после победы, когда Керован стал мне настоящим мужем. В горах было холодно, но жар наших тел и душ согревал мир… Наш новый мир, вот этот Арвон.
Действительно прекрасная страна – почти везде. Хотя и в ней хватало древних ловушек для неосмотрительных – и это мы тоже узнали за три года странствий, когда казалось, что скитаниям не будет конца, потому что нигде не находилось места, которое мы могли бы назвать домом. Мы находили временный приют у таких людей, как вот эти простые добродушные рыбаки, но что-то не давало моему мужу покоя, что-то гнало его вперед, снова в дорогу.
Ребенок у меня на руках пошевелился, резко вернув мысли к настоящему. Он разинул крошечный ротик на покрасневшем, еще не расправившемся после родов личике и пискнул, как мышка.
Солнце уже тронуло озеро лучами, окрасило воды в торжественный алый цвет. Я поднесла ребенка к окну, чтобы луч тронул и темный пух на его голове.
– Твой первый восход, малыш. Как тебе нравится?
Он сонно и равнодушно моргнул.
– Утия просыпается, госпожа Джойсан.
Обернувшись, я увидела Цвайи.
Мудрая народа Анакью с ложки поила измученную мать укрепляющим эликсиром.
– Как она?
Вернувшись к женщине, я тронула ее шею кончиками пальцев. Пульс еще частил, но стал сильнее.
– Мне кажется, лучше. Много потеряла крови, но, думаю, через несколько дней силы вернутся. Хорошо, что вы обе здесь, госпожа, – без вас мы бы ее потеряли.
Я устало кивнула. Роды были тяжелыми: начались на месяц раньше срока и ребенок шел ножками вперед. Меня, сидевшую с крюком для починки над рваными сетями, спешно вызвали к Цвайи, которая пыталась удержать роженицу, чтобы разобраться в положении плода. Чтобы успокоить измученную схватками женщину, потребовалось все искусство, которое я переняла у госпожи Мэт и отточила в пути. Остаток ночи мы вместе трудились над роженицей, смешивая травы и настои, призывая ей в помощь Благословенную Гуннору. И Гуннора не отказала в помощи: мать и ребенок остались живы.
Утия открыла глаза. Говорить она еще не могла, но я прочитала вопрос в ее глазах.
– Хороший малыш, Утия. – Опустившись коленями на тростниковые циновки, я поднесла младенца так, чтобы ей видно было сморщенное личико. – Отличный сын у вас с Рани.
Женщина нежно улыбнулась и с трудом подняла руку, коснувшись темного пуха младенческих волос. Я, укладывая ребенка с ней рядом, прикусила губу. Во мне пробудилось чувство сродни боли. В руках осталась тоскливая пустота, много больше легкого веса малыша.
– Оставим их отдыхать, госпожа. – Я не услышала, как подошла ко мне Цвайи. – И тебе нужно поесть, отдохнуть…
Я покорно подошла к столу, сжевала кусок-другой. Вся тяжесть ночного труда разом легла на плечи. Едва удержалась, чтобы не задремать, ткнувшись головой в стол.
Солнце стояло уже высоко и ярко блестело на озерной ряби. Через дверной проем мне открывалась вся Анакью. Деревянные домики на опорах колонн, связующая их паутина мостков… Только один стоял на отлете. Этот дом, по обычаю, отводился деревенской Мудрой. До нашего с мужем прихода в Анакью – почти год назад – Цвайи жила там одна. Она приютила нас у себя на чердаке. Комнатушка была тесной, но после месяцев в пути, в любую погоду под открытым небом, когда мы своим искусством расплачивались там за ночлег, здесь за еду, я ощутила себя дома – впервые с тех пор, как Гончие Ализона ворвались за рухнувшие стены нашего Иткрипта. Я жадно мечтала тоже выстроить домик – на берегу, у коптильни, куда приносили на сохранение ежедневный улов. Если бы только муж…
– Как он, госпожа Джойсан?
Цвайи как будто следовала за моими мыслями, хотя мысленная речь, какая связывала меня с мужем, нам с ней не давалась. И все же каждый, занятый нашим ремеслом, воспринимает больше, чем открыто зрению, осязанию, запаху и вкусу. А мы с Цвайи так сблизились – она стала мне старшей сестрой, какой у меня никогда не было.
Я взглянула в ее синие глаза – красивые, с длинными ресницами, хотя само лицо было широким и простым.
– Те сны… стали чаще. Он теперь просыпается… подавленным… и черты его меняются, будто в нем поселился другой.
– Тень? Ты думаешь о Тьме?
– Не думаю… нет! Такой беды с ним нет, но после тех снов он не хочет сказать, что его тревожит. Его душа для меня закрыта. И, проснувшись, он каждый раз принимается за оружие – чистит, смазывает… Как будто являющееся в этих снах можно победить сталью.
– Сталью… Холодное железо и вправду защищает от некоторых Теней. В этих землях многие приняли Тьму. Анакью не зря выстроили среди проточных вод – они тоже защита, Зло не в силах их пересечь.
– Это я знаю. У меня вся надежда на его талисман – на тот браслет Древних. Пока что он не нагревается. И кольцо мое не меняется. – Я взглянула на перстень с кошачьей головкой, найденный в замке Древних, – я не сомневалась, что его обитатели были от Света. Утренний луч радугой раскололся о розовато-золотистый металл.
– Почаще смотри на этот перстенек, госпожа. Пока в нем есть жизнь, все будет хорошо, а вот если нет – есть причина испугаться.
Мудрая сняла с пояса мешочек из сухой, потемневшей от времени рыбьей кожи.
– Я давно, давно этим не занималась, но… сунь в него указательный палец левой руки и пошевели.
Я с недоумением, с опаской погрузила палец внутрь и нащупала там много крошечных предметов. Когда один уколол меня в подушечку пальца, я поспешно выдернула руку. На коже ярко краснела капелька крови.
– Хорошо, кровь укрепит мой заговор. А теперь…
Цвайи вывернула мешочек на стол. Приглядевшись к рассыпанному по столу содержимому, я узнала мелкие рыбьи косточки. Мудрая всмотрелась в образованный ими узор, а потом напевно заговорила. Мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать тихие слова.
– От гор тень протянулась, темная легла, старым заклятьем связана. Станешь искать, найдешь дом Древней мудрости, жилище древнего Зла… Где теперь двое, станет трое, затем шестеро против того, что не от земли… Сила изнутри наружу выйдет, к тебе придет… – Голос Цвайи замер, она устремила на меня прямой взгляд. – Берегись, госпожа Джойсан. На твоем будущем лежит Тень и многое от меня скрывает. Но одно знаю – шаг в шаг с тобой идет великая опасность.
– Буду остерегаться, – обещала я, почти жалея об этом гадании, хоть и знала, что Мудрая хотела помочь. Что лучше: знать об опасности заранее, жить в ее тени или идти вслепую, радуясь солнцу, пока оно светит?
За нашими спинами расплакался младенец.
– Тише, малыш. – Я взяла мальчика, устроила у себя на плече.
– Так и держи, госпожа Джойсан. Как раз и благословим его.
Цвайи достала из своего мешка с травами и снадобьями два пучка сухих листьев. Она зажгла белую свечу и, тихо напевая, дважды провела листьями над дымом. А потом кивнула мне, и я положила ребенка на стол, придержав, чтобы не скатился.
Мудрая погладила крошечные ступни хрупкими стебельками дягиля и вербены и произнесла обрядовую молитву:
– Гуннора, госпожа, защитница женщин и невинных, женщиной рожденных, храни это дитя. Пусть ноги не несут его к Тени, а во всякое время, на всяком пути ведут к Свету.
Я разжала маленькие кулачки, чтобы она и ладоней коснулась травами-оберегами.
– Пусть эти руки трудятся ради жизни и Света.
Наконец она погладила лобик ребенка.
– Пусть его мысли останутся чисты, незапятнанны. Даруй ему силу изгнать всякую мысль, рожденную Тьмой.
Она помедлила, а потом мы обе вместе закончили:
– Да будет всегда твоя воля!
Я вернула ребенка матери. Утия встрепенулась, короткий отдых освежил ее.
– Утия… – Я, исполняя обычай, который узнала от Цвайи, поднесла ей ребенка. – Вот твой добрый сын. Взгляни на него, дай ему имя, чтобы пред ним открылась жизненная дорога.
Она жадно смотрела на ребенка, и во мне снова всколыхнулась боль, для которой я не знала названия.
– Я назову его Акар, – прошептала она.
Я как раз уложила Акара рядом с матерью, когда на причальной лесенке прозвучали шаги. Это вернулись муж Утии Рани и ее сестра Талма. Понимая, что теперь Утии нужнее всего отдых, уют и добрые слова родных, мы с Цвайи ушли. Нам вслед летели неуклюжие, но шумные благодарности Рани.
Мы взялись за весла и направили шаткую лодчонку к дому Мудрой. Сидели бок о бок и устало молчали. И если меня познабливало, то не от утренней прохлады, а от воспоминания о мрачном предсказании Цвайи.
– Я видела, как ты держишь ребенка, – заговорила вдруг она. – В тебе живет пустота, госпожа моя, да это и неудивительно. Пойдем завтра со мной в Святилище Гунноры – попроси у нее дитя.
– Не могу. – Я уперлась взглядом в каменный столб, поддерживавший наше временное жилище.
– Почему?
Я поняла, что не в силах взглянуть Цвайи в глаза.
– Потому что… из-за мужа.
– Почему, Джойсан? – В ее вопросе прозвенел вызов. – Любой, у кого есть глаза, видит, что он человек. Наверняка его… отличия не мешают ему… – Она запнулась, не найдя подходящего слова, и тоже вдруг потупила взгляд.
Я сухо улыбнулась ей:
– Нет, сестра, дело совсем не в том. Мой господин действительно человек и при всех, как ты их назвала… отличиях очень приятен моему взгляду. – Я глубоко вздохнула, погружая весло в серо-зеленую воду. – Нет, я говорю о тревогах, которые временами ложились на него за время наших странствий по Арвону. Сейчас они снова его мучают – и больше прежнего. Я боюсь – не могу сказать чего.
– Эти тревоги создают между вами стену?
– Не я ее строю. Но хотя Керован молчит, я знаю, что ему страшно, и этот страх нас… разделяет.
Цвайи бросила на меня короткий понимающий взгляд. Она, конечно, поняла и то, о чем я не сумела сказать открыто: что муж мой уже месяц не был мне настоящим мужем.
Горе встало в горле привычным комком. Он, что ни ночь, либо притворялся спящим, либо изобретал самые неправдоподобные предлоги, чтобы уйти. Мне хотелось спросить, в чем дело, но несколько моих робких попыток утонули в мучительном молчании, и внутреннее чувство говорило мне, что такие расспросы причиняют ему непонятную мне боль.
Если только… Я вспомнила последний раз, когда мы сходились сердце к сердцу, и рука моя стиснула выглаженное ладонями весло.
Я проснулась до зари: он метался во сне, его лицо опять тревожно изменилось, я была уверена, что эти перемены обозначают послания – только от кого?.. Или от чего?
У меня бешено забилось сердце: что, если этот другой не отпустит больше его разум и душу? Я встряхнула мужа за плечи. Его глаза… глаза, по которым я когда-то прозвала его «лорд Янтарь», – открылись, взглянули на меня.
– Керован? – Имя прозвучало вопросом, потому что мне все еще чудилось что-то чуждое в его лице.
– Моя госпожа?
Он улыбнулся мне, и что-то в этой улыбке зажгло кровь у меня в жилах. Он никогда на меня так не смотрел… всегда был застенчив, робок. До нашего соединения он не доверял женщинам – это от матери, жестоко отвергнувшей и предавшей сына. Как я ни старалась с ним сблизиться, всегда с болью понимала, что, даже когда тела наши соединяются, что-то главное в нем остается в стороне.
– Ты здоров?
Я коснулась его руки, ощутила тепло обветренной кожи, мягкие волоски на предплечье – все было настоящее.
В ответ он обнял меня, стал целовать, доказывая, что ни время, ни тяжесть прошлых страхов и обид не встали между нами, что наша любовь жива и пылает, как раньше.
Лодка, стукнув о пристроенный к опоре дощатый причал, разогнала воспоминания. Цвайи собрала свои мешочки со снадобьями, а я поспешно подобрала свои. Отупевшая от усталости, я полезла по трапу наверх. Усевшись на кухонные лавки, мы помогли друг другу стянуть высокие облегающие сапоги из рыбьей чешуи. Женщины Анакью, кроме праздничных дней, одевались как мужчины, потому что рыбачили с ними наравне.
На чердак я поднялась, мягко ступая в одних носках. Муж был в постели и крепко спал. Я с первого взгляда поняла: опять та же беда. Увидев Керована впервые, я приняла его за Древнего – из тех, что походили на людей, но повелевали Силами, которых мы в долинах почти не знали. И сейчас, когда его темные волосы слиплись от пота, черты заострились от дневных забот и ночных посланий, сходство с изображениями из Святилищ Древних и их храмов было несомненным. Вытянутый овал лица, заостренный подбородок… Я было замешкалась, испугавшись, что, если его разбудить, знакомый мне Керован пропадет навсегда, но тут он открыл глаза.
Я готовилась выдержать его желтый взгляд, но он не удостоил меня взглядом. Вскочив с постели плавным движением опытного бойца, он потянулся за штанами, надел их, за ними дублет. Он одевался с поспешностью вызванного на пост стражника. Вот уже откинул крышку сундука с нашими пожитками, вытащил теплую рубашку. За ней, глухо звякнув, последовала кольчуга.
– Керован, что такое?
Я шагнула к нему, когда он попробовал пальцем лезвие кинжала и удовлетворенно кивнул при виде появившейся тонкой красной линии на подушечке. Меня он не замечал – словно я и рта не раскрывала.
Наши мечи с перевязями гулко стукнули по деревянному полу. Из сундука показалась моя кольчуга.
– Муж мой! – Я схватила его за плечо, встряхнула. – Что ты делаешь? Какая битва?..
Он обернулся ко мне, глаза блестели.
– А, Джойсан. Я боялся, что придется посылать за тобой Цвайи, а время уходит. Вот… – Он сунул мне кольчугу и стеганый подлатник, сапоги и меч. – Одевайся, – рявкнул он, видя, что я медлю, а сам отвернулся, чтобы раскопать в сундуке наши заплечные мешки. Не глядя больше на меня, он принялся собираться – быстро и четко, как человек, чуть ли не всю жизнь проводивший в дороге.
– Но, Керован, зачем? – Не сдержав сердца, возмутилась я и уронила на пол груду вещей.
– Мы уезжаем. – Он взглянул на меня как на полоумную. – Надо уходить – сегодня же. Поспеши.
Он принялся стягивать ремни на мешке.
– Зачем?
Он опять забыл обо мне. Глядя на него, я понимала: если замешкаюсь со сборами, он вполне может оставить меня позади. Однажды, до нашей схватки с Галкуром, он уже уехал один, не оглянувшись, гонимый страхом перед близостью со мной. И теперь что-то его подгоняло, заставив забыть обо всем, кроме бегства – от чего-то или к чему-то.
Я нехотя оделась по-дорожному, в кожаные штаны и сапоги, в стеганый подлатник, поверх него натянула шерстяную рубаху и кольчугу. Кольчуга жестко и тяжело легла на плечи, живо напомнив страх, голод и холод – вечных спутников на войне. Впервые за долгий-долгий срок я задумалась, как идет война между Высшим Холлаком и захватчиками из-за восточного моря.
Муж собрался гораздо раньше меня и нетерпеливо мерил чердак шагами. Потом я услышала, как его копыта проскребли по деревянным перекладинам лесенки, – он спускался вниз. А я с грустью оглядела наш дом, погладила постель. И последовала за ним, чувствуя, что на сердце давит тяжесть тяжелее кольчуги.
Из кухни послышался голос Цвайи:
– Что такое, Керован? Где твоя жена?
– Здесь, – подала голос я. – Мы покидаем Анакью, Цвайи. Пожалуйста, попрощайся за нас со всеми и передай добрые пожелания. И благодарность за вашу доброту.
«Зачем?» – без слов спросила она. И я, за спиной Керована, пожала в ответ плечами.
– Ну, уж во всяком случае, я дам вам еды на дорогу. Уж настолько-то можете задержаться, господин мой?
Муж кивнул на ее резкий вопрос. Мне стало неловко за него, хотя он, кажется, не замечал своей грубости, хватая и сбрасывая в мешок связки копченой рыбы, дорожные лепешки и сухие фрукты.
Цвайи набила провизией и мой мешок и помогла мне подтянуть лямки на плечах.
– Да благословит и поможет тебе Гуннора, госпожа моя.
Она сунула что-то мне в ладонь. Опустив глаза, я узнала амулет Гунноры – спелый пшеничный колос, перевитый лозой с гроздьями винограда. Почти ослепнув от слез, я неуклюже надела на шею кожаный шнурок подвески.
– Спасибо, сестра.
Я начертила в воздухе между нами знак благословения. У нее округлились глаза, потому что за моими пальцами в утреннем воздухе оставался на миг слабый зеленовато-голубой след.
– Ты многому научилась, госпожа. Помни: доверяй себе больше, чем тому, что видится глазам.
– Джойсан!
Керован уже стоял в лодке, и ветер трепал его волосы, словно тоже проникся спешкой и торопил его в путь.
Я молча спустилась по лестнице и села в лодку. Наши весла дружно коснулись воды. Лодка направилась к берегу. Керован ни разу не оглянулся – упорно смотрел на юго-запад. Казалось, деревни – и тех, кто так приветливо нас принял, – для него больше не существовало.
Но я через плечо смотрела на уменьшавшуюся вдали коренастую фигуру Цвайи и с трудом сдерживала слезы.

2
Керован

Горы теперь манили меня непреодолимо, вечным зовом сирен – тянули к северо-востоку. С тех пор как мы вступили в Арвон, я стал пленником их притяжения. В этих землях те, о ком в Высшем Холлаке нашептывали ночные сказки, обретали плоть и кошмарную реальность. Порой то, что меня тянуло, не отступалось ни днем ни ночью. А порой выпадал целый месяц покоя, когда мне удавалось скрывать от Джойсан тайные страхи и надежду – как я надеялся! – что наконец обрел свободу.
Сейчас я мог только переставлять ноги, при каждом шаге противясь желанию повернуться и бегом броситься к темным горам, где меня ожидало… что ожидало?
Моя ноша делалась еще тягостней оттого, что Джойсан о ней знала. Сколько раз у меня с языка рвалось ужасное признание, и вся сила воли уходила на то, чтобы скрыть пугавшую меня мысль: что эти послания исходят от Тьмы. Меня преследовал страх, что это Галкур, во всем мне отвратительный, но сохранивший со мной некую извращенную связь, восстановил свою Силу и тянет меня к себе, мучит сновидениями и хлещет бичом своей воли.
Я верил, что с Темным покончено, что его поглотило собственное Зло. Но что, если это не так? Что, если он затаился в тех горах и ждет случая снова подчинить меня своим чарам? Не напрасно ли я так безрассудно отверг помощь Ландисла и отказался от всякого наследия, кроме того, что причитается человеку по природному праву? Без этого наследия чем мне защититься от гибельных чар?
Что теперь могло бы послужить мне оружием? Разве что браслет Древних, что я вынес из долин, и кусочек голубой руды или металла, который Ландисл назвал квантовым железом. Много ли они могут против силы мастера, так далеко прошедшего по Пути Левой Руки?
Джойсан запнулась о подвернувшийся под ногу камень. Я, очнувшись от мрачных мыслей, протянул руку и поддержал ее.
– Цела?
Голос мой резанул слух мне самому.
Она повернулась ко мне: лицо осунулось от усталости, глаза – две тусклые искорки в кругах тени, полные губы плотно сжаты.
– Все хорошо, но минутка отдыха не помешала бы. Мы, кажется, целую вечность на ногах, Керован.
Я с изумлением заметил, как далеко к западу ушло солнце. А из Анакью мы вышли утром, вскоре после рассвета. Как это я забыл о времени? Остановившись, я бросил взгляд на пройденный путь.
Анакью лежала посреди большого озера – одного из многих в кружеве вод, раскинутого по зеленым лугам. Напрягая зрение, я различил далекий голубой блеск среди зелени. В самом деле, далеко ушли.
Джойсан, упав на колени, рылась в своем мешке. Достала флягу, напилась воды – явно считая глотки. Я присел на корточки рядом. Мы молча разделили лепешки и несколько горстей сушеных фруктов. Впервые с начала пути я опомнился настолько, чтобы оценить наш путь взглядом разведчика.
Мы поднимались по длинному пологому склону без тропы. Пока шагалось довольно легко, под ногами была слежавшаяся за зиму трава. Весна еще не пробралась от Анакью на эти возвышенности. Тени на облаках пугали бурей. В бледной синеве неба пролетали птицы, большей частью черные, только кончики крыльев иногда взблескивали пурпуром. Я таких птиц прежде не видел, но чувствовал, что они заняты своими делами и не служат Тени, не шпионят за нами.
Мне полегчало, тяга снова чуть ослабла. Пугавшие меня северо-восточные горы почти скрылись за горизонтом. И во мне снова воспрянула надежда – неужели я ушел от этого зова? Или это очередная обманчивая передышка?
Когда я в последний раз был просто Керованом, когда меня не мучили влечения сверх влечений обычного мужчины? Ко мне вернулся – чрезвычайно живо – обрывок воспоминания. Я покраснел и стал рыться в мешке, пряча лицо и мысли от Джойсан.
Потому что она участвовала в том воспоминании. В ту ночь я ложился в постель цельным человеком (как будто меня еще можно назвать «цельным»). А когда проснулся под утро, та волнующая, требовательная инакость, что жила во мне, дала мне свободу, сняла оковы. Некая важная часть меня, доселе связанная, теперь сбросила все цепи. Джойсан трясла меня, волосы ее рассыпались, ее скульптурные груди под тонкой рубашкой вздымались от частого дыхания, словно она испугалась за меня. А потом… Стоило вспомнить, как руки отчаянно стиснули грубую мешковину. Дальше воспоминание стало обрывочным, смутным, как сквозь густой туман. И все же не могу отрицать, что мои руки и губы потянулись к ней, и я, свободный от другого, в котором со страхом подозревал Темного, яростно овладел ею – моей нежной госпожой. и чтобы с ней – вот так!..
Я с трудом сглотнул. Копыта выдавали во мне зверя, зверем я и был в ту ночь. Я должен навеки сохранить это позорное воспоминание, чтобы не позволить этому повториться.
Хотя с тех пор я ее воистину не касался – страшился даже встретить ее взгляд, чтобы не прочесть в нем отвращения – заслуженного и справедливого. Если от меня отвернется Джойсан, что мне останется?
Сколько раз я думал, что надо заговорить: сказать ей обо всем, что стоит между нами. Но, как бы ни хотелось, я не мог принудить себя к такой откровенности – боялся ее неизбежного ответа. Джойсан всегда мирилась с моими телесными отличиями, даже притворялась, будто находит меня привлекательным, и безропотно следовала за мной во всех трудных бесприютных скитаниях, была мне единственным утешением и другом.
Она достойно держалась, а ведь ей со мной наверняка тяжело. Я украдкой оглянулся на нее. Изнеможение ясно читалось во всем ее существе, и все же она была прекрасна на любой взгляд – с ее мягкими рыжевато-каштановыми волосами, сине-зелеными глазами, с таким тонким, но и округлым телом.
В пути я не раз замечал, какими одобрительными взглядами провожают ее мужчины, и, кажется, улавливал их удивление: отчего такая стала моей спутницей? Сколько бед она перенесла, став моей женой, и кто скажет, которая будет последней каплей даже для ее благородной натуры?
– Как-то там Акар? – Ее голос оторвал меня от неотступных мыслей.
– Акар?
Мне это имя ничего не говорило, но ласковая улыбка на ее губах расшевелила во мне новое, теплое чувство.
– Сын Утии и Рани, он родился ночью. Мы с Цвайи его принимали – с помощью Гунноры, и победа нам дорого досталась.
Джойсан опустила голову на колени и устало потерла затылок.
Ребенок… Каково это – видеть кровь от крови и кость от кости – ее и моей! Единая плоть, о Силы Света! Я внутренне сжался, убив теплую искорку в себе. Разве я вправе о таком мечтать? Вот у рыбака родился сын, а у меня, наследника могущественного лорда, нет надежды даже на свой дом, не то что на сына – ну и что?
Эту мысль вытеснила другая: женщина, без жалоб перенесшая дневной, нелегкий даже для опытного воина переход, перед тем еще и не спала ночью!
– Так ты совсем не ложилась? – Я нерешительно, неловко, боясь оскорбить прикосновением, обнял ее за плечи. – Что же ты не сказала? Все равно пора разбивать лагерь, а тебе нужен отдых. Сумеешь подняться на этот склон? За ним, может быть, найдется хорошее место.
Она чуть подняла голову, суховато улыбнулась:
– Не сомневайся, господин мой. Я тебе три года назад сказала, что от тебя не отстану. И сколько раз доказывала, что сказала правду?
Я, не слушая ее протестов, взвалил на плечи оба мешка, и мы стали подниматься. На гребне остановились, разглядывая открывшуюся местность.
Впереди – пожалуй, ходу на полдня – начинались предгорья. Впрочем, эти горы от подножий поднимались не так высоко, как хребет, отделявший Арвон от Высшего Холлака. На склонах виднелись хвойные леса, под нами, невдалеке, блестел серебром ручеек. Я указал на рощу у берега:
– Туда. Проточная вода, дрова для костра – хорошее место.
Пока мы занимались лагерем, солнце село. Звезды над головами то и дело скрывали пролетавшие облака. Гнавший их ветер не добирался до нас, укрывшихся в низине, а маленький костерок храбро отгонял тени. Я растянул на веревке полотнище из рыбьей чешуи, закрепил углы на молодых деревцах, устроив палатку от ночного дождя.
Когда мы поели, я откинулся на свернутое одеяло, распрямив ноющие ноги, – от спокойной жизни в рыбачьей деревушке мышцы у меня размякли. Джойсан дотянулась до лекарского узелка и принялась в нем рыться. Достав пучок сухой травы и обычную на вид катушку, она стала тихо напевать.
– Что ты делаешь, госпожа моя?
Опять мой голос в ночной тишине прозвучал резче, чем мне бы хотелось. Она не взглянула на меня, не оторвалась от своих чар.
– Хочу поставить защиту, чтобы нам спать спокойно.
– Ты знаешь, я не хочу связываться с Силами, Джойсан. Лучше их не тревожить. Подобное тянется к подобному. Ты призываешь Свет, но даже малая его искра может стать маяком для Темных.
– Защитный заговор на травах и красной нити – едва ли большое колдовство, Керован.
Не глядя на меня, она отложила то, что было в руках, и между бровями у нее пролегла хмурая морщинка, но спорить она не стала.
А я задумался, чему успела научиться Джойсан за годы наших скитаний. Когда я только с ней познакомился, она уже была необычная девушка. Ее отличали отвага и здравый смысл, свойственные обычно более старшему возрасту. И все же я видел в ней совершенно чистую человеческую кровь, не испорченную другой, что так явно сказывалась во мне… Возможно ли, чтобы такая, как она, научилась владеть Истинной Силой? И не изменило ли ее общение с этими нечеловеческими Силами, если она теперь и в самом деле умеет их призывать?
От этой мысли я беспокойно заерзал. Конечно, науке трав и снадобий, лекарскому искусству Джойсан обучали ее тетя, госпожа Мэт, и дряхлая аббатиса Норстеда. И в каждом селении и деревушке Арвона она отыскивала местную Мудрую. Но мне никогда не приходило в голову, что Сила у моей жены внутри. Все проявления Силы, что представлялись моим глазам, я связывал с хрустальным грифоном… А он теперь для нас потерян… Мы лишились его в схватке с Галкуром.
Мысли, описав круг, вернулись к тому, что давно меня мучило. Я потянулся подкинуть дров в костер и заметил, что Джойсан – я думал, она уже спит – сидит на раскатанной постели с прямой как жердь спиной. В темноте глаза ее казались темными провалами на смутном пятне лица. Огонь взметнулся выше, и стало видно, что она замерла в полной неподвижности, будто вслушиваясь. Я хотел было растянуться рядом с ней на своей постели, но тут ее рука безошибочно нашла в темноте и стиснула мое плечо. Ногти причинили боль даже сквозь кожу дублета.
– Замри! – дохнула она мне в щеку. Я в тревоге накрыл ее руку ладонью, а другой потянулся к рукояти меча.
– Что там? – так же тихо спросил я.
Через наши соприкоснувшиеся руки что-то вливалось в меня, пробуждая чувство, задремавшее было после нашей битвы с Тьмой. Я как бы увидел  Тень, наплывающую на нас по склону, – но увидел не глазами, иным зрением.
Холодной была эта Тьма, пронзительно холодной и смрадной, как падаль. В ушах у меня заныло, заскулило, и дрожь земли через копыта отдалась в теле. Плохо понимая, что делаю, я положил на колени обнаженный меч – преграду для этого ужаса.
Но… странное дело… Мне почудилось, что Тень эта вовсе не здесь . Мне представилось невнятное видение чего-то движущегося по горным тропам, мерцающего желтоватым огнем. В желтизне просвечивал зловещий красный, словно видение питалось кровью – если не чем похуже.
Порыв свежего ветра с запада прогнал Тень. Теперь я понимал, что ее здесь и не было. Нам представилось – или нам переслали – происходящее в далекой дали.
– Ты прав, муж. – Джойсан, конечно, читала мои мысли. – Не знаю как и отчего, но это видение не от мира сего. Это призрак… чего, не знаю.
Она снова вздрогнула, и я обхватил ее руками, горько жалея, что нельзя притянуть к себе, защитить. Я и себя-то не умел защитить от того, что звало меня с гор. И нынешнее видение наверняка пришло оттуда же, в этом я не сомневался.
– Зачем нам это показали? – спросил я не столько у нее, сколько у судьбы. Какая несправедливость – грозить нам новыми бедами, когда мне и прежние не по силам.
– Не знаю. Это… пришло с тех гор. – Джойсан обернулась на северо-восток. – Возможно, те высоты как-то связаны с этими и связь притягивает такие видения. Или это было предзнание, предостережение. В Арвоне есть многое, что и не снилось нам в долинах. – Она закусила губу, и я крепче сжал ее плечи, чувствуя, как отважно она борется со страхом. – И все же я точно знаю: мы видели что-то существующее в этих землях. Тот призрак горных хребтов существует… где-то.
Мы еще посидели, но ночь больше ничем не пугала нас. Вскоре Джойсан уронила голову мне на плечо, уснула. Я коснулся губами ее мягких волос, вдохнул запах трав, которыми она мыла голову.
– Джойсан… – Мне так много хотелось ей сказать… но нельзя, и с губ сорвалось только имя.
Когда я укладывал ее на одеяло, она проснулась и хотела сесть.
– Лежи. – Я укутал ее потеплее. – Я буду сторожить первым. Доброй ночи, моя госпожа.
– Хорошо.
И больше ничего, кроме тихого дыхания.
Я сидел, не выпуская из рук меча, смотрел на звезды. Облака порвались, летели редкими клочьями, и я с облегчением подумал, что хоть дождя можно не опасаться.
Я хотел дать Джойсан выспаться до утра, но ночь тянулась долго, и мне пришлось, чтобы не уснуть, подняться и обойти по кругу наш маленький лагерь. Мне давно не выпадало спокойной ночи, да и дневной путь отнял много сил. Поняв, что засыпаю на ходу, я решился ее разбудить.
Она встрепенулась от первого легкого прикосновения к плечу. А я не успел даже толком растянуться на одеялах, как сон овладел мной.
Сон… и сновидения. Та тяга вернулась. Во сне я был легок, как пух, и быстр, как мысль, и несся навстречу горам, от которых так упорно бежал днем. Там, знал я, лежит все, чего я желал и мог пожелать. Там конец трудов, там мой дом. Меня тянуло туда, как железо к магниту, я знал и дорогу, и цель. Она была близка… близка.
Звук ударил в уши – как грохот огромных крыльев над головой. Меня отчаянно трясли.
– Керован, проснись!
Я как дурак захлопал глазами, обнаружив, что стою на ногах с мешком в одной руке и мечом в другой. Джойсан загораживала мне дорогу, вцепившись в плечи.
– Что?..
Я выронил мешок, вложил в ножны меч. Мир покачнулся и выровнялся, и я понял, что успел обойти костер и направлялся к склону, на который мы вчера поднялись. Меня тянуло туда до крика, пот проступил на лбу – так трудно было не отбросить в сторону жену, не броситься бегом.
– Ты прошел сквозь огонь, Керован.
Ее маленькие ладони на моих плечах дрожали, но держали крепко.
– Я тебя звала, хотела остановить, но ты шагнул прямо сквозь костер. Обжегся?
Только увидев разбросанные угли и свой обгорелый плащ, я ощутил жар. Опустился наземь и осмотрел копыта, но они были слишком тверды, чтобы обгореть. В который раз приходилось благодарить судьбу, что ступни у меня не как у людей.
Джойсан вытащила из огня горящий сук и подала мне. А сама, встав на колени, взяла меня за лодыжку.
– Дай посмотрю.
– Нет!
Я никогда не позволял ей касаться моих ног, причинивших мне столько горя, – у меня даже щеки вспыхнули от одной только мысли об этом.
– Теперь не до глупостей, муж. Сиди смирно.
Таких властных нот я еще не слыхал в голосе жены – им позавидовал бы сам лорд Имгри, верховный военачальник армии долин. Я держал факел, пока она пристально осматривала одно копыто, за ним другое.
– Ожогов не вижу.
Она села на пятки и взглянула на меня. Я отбросил горящий сук в костер и огляделся. Шорох ветра говорил о близком рассвете, но пока было совсем темно. Я снова услышал столь же властный голос Джойсан:
– А теперь, господин мой, по-моему, нам надо поговорить. Я больше не потерплю уверток и молчания. Пора сказать правду.
Я облизнул сухие губы.
– О том, что со мной случилось этой ночью?
– Этой ночью, прошлой ночью и еще много-много раз с тех пор, как мы вошли в эти земли. Что тебя так мучит, Керован?
Я сглотнул, ища в себе прежнее самообладание и обнаружив, что оно разбилось вдребезги. И тогда, едва узнавая собственный голос, я заговорил о притяжении гор, как оно набирает Силу и ослабевает, и в чем я подозреваю причину этой тяги. Она внимательно выслушала и потом еще несколько минут молча размышляла.
Мне показалось, что заговорила она очень нескоро.
– Не могу сказать, что я все это понимаю, мой господин. Здесь есть Сила, но холода Тени я в ней не чувствую. Хотя это, может быть, ничего не значит: мои чувства ограниченны, их можно обмануть. – Далеко в ночи кто-то ухнул – должно быть, сова. Джойсан произнесла: – Но я знаю одно. Продолжать, как было, нам с тобой нельзя.
У меня захолонуло сердце, стало вдруг больно дышать. Я с трудом сумел спросить ровным голосом:
– Так ты вернешься в Анакью – одна? Не могу тебя упрекнуть, Джойсан, только прошу, позволь мне тебя проводить. Места здесь дикие, а я…
Ее голос клинком прорезал мои спотыкающиеся слова:
– Ты вечно во мне сомневаешься, Керован! Ну как мне вбить тебе в голову, что мне не нужен никто другой, только ты! Нет, я хотела сказать, что, по-моему, тебе надо победить свой страх перед Силой и ее применением и позволить мне нас защищать, насколько я этому научилась. Это может оказаться самым трудным делом в моей жизни, и за успех я не поручусь. Но чувствую, что должна попытаться, а ты должен мне помочь.
От облегчения, что Джойсан не думала меня бросить, я почти забыл о внутреннем недоверии ко всякой магии.
– Хорошо. Спасибо тебе за помощь, моя госпожа. А я… – Я перевел дыхание. – Я сделаю, что смогу.
Я не нашел других слов, но она, конечно, и так поняла, чего я не в силах был высказать.
Перебирая содержимое мешочка в поисках нужных трав, Джойсан послала меня в рощу:
– Поищи ясень, Керован. По-моему, я видела один на склоне. Если не найдешь, ищи куст орешника. Мне нужен настоящий жезл, благословленный луной.
Она глянула в небо и насупилась.
– Но поторапливайся, луна заходит.
Я проклял все на свете, проламываясь сквозь мокрые от росы кусты и высоко держа факел. Наконец я высмотрел листья и сероватую кору нужного дерева и кликнул жену.
Она подошла, держа что-то в руках. Я шагнул навстречу:
– Отломать тебе ветку?
– Нет! Это я должна сама.
Она тронула ладонями ствол и тихо промолвила:
– Доброе дерево, услышь мою мольбу.
Джойсан медленно, с трудом пробиваясь сквозь подлесок, пошла по кругу справа налево. Один круг, другой, третий под тихий напев:
– Ясень, дерево сильное, молю, дай ветку защитить того, кого я люблю. Твой дар в моих руках послужит Свету, благодарность моя не иссякнет, о великое древо!
Остановившись, она встала на колени, поскребла землю у корней.
– Пусть мой Дар питает твою почву, чтобы росло ты сильней и выше.
Нагнувшись, я увидел, что она закапывает в землю дорожную лепешку.
– Запрещено брать, не отдариваясь, – шепнула она, не дожидаясь вопроса.
Выпрямившись во весь рост, Джойсан дотянулась рукой до короткой нижней ветви. И рывком отломила. Разлом вышел чистый, без свисающих полосок коры – как если бы дерево доброй волей уделило частицу себя в ответ на ее мольбу.
Пока мы возвращались к костру, ее пальцы успели оборвать кору. Тщательно натерев острый камешек пучком травы, она краем отчистила остатки.
Потом, собрав полоски коры, Джойсан растолкла их в порошок на плоском камне и добавила к нему еще трав.
– Дягиль, валериана, трилистник и вербена, – называла она каждый стебелек. – Все защитные травы.
Перемешав горсть трухи, она ссыпала ее в ладонь и бросила в наш догорающий костер.
Взяв ветвь ясеня, она, стоя на коленях, несколько раз провела через поднявшийся дымок и при этом напевала на незнакомом мне языке.
Встав во весь рост, она коснулась земли кончиком голой ветки и пролила на нее несколько капель из фляги с водой. Подняв ветвь к лунному свету, она воззвала:
– О ты, ветвь ясеня, я освящаю тебя для своей пользы. Добродетелью земли, воздуха, огня и воды исполнись силы, и да будет та Сила от Света!
Двумя руками она подняла ветвь над головой.
– Гуннора, Лунная госпожа, помоги и пособи мне в моем деле. Да будет всегда твоя воля!
На миг она замерла так, а потом, повернувшись, деловито велела мне:
– Нам обоим перед началом надо умыться.
Я с факелом проводил ее к ручейку и чуть не упал в него в темноте. Джойсан, встав на колени, вымыла лицо и руки, и я по ее знаку поступил так же.
Горный ручей был таким холодным, что я зафыркал, и в голосе моей жены послышалась улыбка.
– По-настоящему нам бы надо искупаться, Керован. Скажи спасибо, что я не заставила тебя лезть в воду, а потом стоять голым до конца обряда.
Она откупорила пузырек и, умастившись сначала сама, капнула и мне на чистый лоб и запястья душистого масла.
– Розмарин для защиты.
Мы вернулись к своим мешкам, где Джойсан при свете факела критически оглядела меня:
– Отложи меч и нож, Керован.
Она быстрыми движениями развязала узел волос, распустила их по плечам.
Я отстегнул ножны с мечом и, вытащив из-за пояса нож, почувствовал себя почти таким же голым, как если бы она приказала мне обнажиться.
– Что-нибудь еще железное или стальное есть?
Я коснулся пряжки пояса, державшего на мне кожаные штаны.
– Ее тоже, – приказала Джойсана.
– Будем надеяться, – горестно заметил я, выполняя приказ, – что нас обойдут разбойники и дикие звери. Хорош я буду, одной рукой нашаривая меч, а другой поддерживая штаны!
Джойсан, занятая своим жезлом, пропустила шутку мимо ушей.
– Перейди сюда, муж мой, здесь земля чище.
Я стоял, где было велено, пока она отбирала из мешка новые травы, катушку с нитью и несколько свечей. Разложив все это посреди маленькой полянки, она жезлом начертала линию вокруг нас обоих.
– Не переступай этого круга до конца обряда, Керован. Не то случится большая беда.
При тускнеющем отблеске костра я разглядел, что три свечи напоминали веретена. Моя жена воткнула их в землю, установила прочно. Потом размотала красную нить и выложила ее по кругу, заодно разбрасывая стебельки трав. Наконец она прутиком из костра зажгла свечи. Ее быстрые умелые движения опровергали высказанные ею недавно сомнения в своем искусстве.
Наконец она подошла ко мне и протянула руку:
– Мне понадобится твоя помощь, муж, и подвластная тебе Сила.
У меня с губ готов был сорваться привычный протест, но она покачала головой:
– Мы оба знаем, что Сила в тебе есть, хоть и глубоко скрыта. Сейчас она нам нужна.
Я набрал воздуха в грудь и сжал ее руку. Джойсан закрыла глаза, наклонилась, коснувшись веточкой земли перед собой. Ветка ясеня тут же задвигалась, рисуя линии на мягкой земле, но не так, как если бы ею водила моя жена, а словно своей волей. В рисунке быстро обозначился шар, затем по обе его стороны выросло что-то похожее на крылья.
Джойсан открыла глаза и, взглянув на получившийся символ, тихо ахнула.
– Ты не это хотела нарисовать? – спросил я.
– Не это. Я представляла себе пентаграмму – самый обычный знак для обращения к Силе. А это… – Она вглядывалась в получившийся знак, и я в свете костра видел, как хмурятся ее брови.
– Ты что-то знаешь про этот символ? – Я постарался скрыть страх. Не берет ли над ней верх Тьма, как я и боялся?
– Я такой видела. Он от Света, это точно. Но у того, который я видела, крылья были развернуты, а у этого почти сложены.
– Отчего он таким получился?
– Не знаю… Разве что помимо твоей воли вмешалась Сила, скрытая в тебе, Керован.
Я хотел возразить, но она покачала головой:
– Ты мог и не знать, муж. – Она снова поглядела на знак и кивнула. – Каждая часть заклятья сама решает, какой облик принять. Эта – от Света и послужит нам, может быть, даже лучше.
Держа перед собой ветку, она снова напевно заговорила. Я, как ни вслушивался, не мог разобрать слов.
Моя ладонь, сжимавшая ее руку, зазвенела, колючие мурашки побежали вверх, дошли до плеча. Там, где они прошли, рука занемела, как будто я слишком долго ею не шевелил. Кожу продолжало покалывать. Опустив взгляд, я почти увидел , как Сила переливается от меня к жене. Она запела громче, повелительнее.
Я с усилием поднял глаза, чтобы оглядеться по сторонам. Огоньки свечей больше не мигали под ветром. Они разгорелись ярче, прямо тянулись вверх. А кругом…
Я моргнул и дернулся бы, не удержи меня рука Джойсан. Воздух вокруг нас слабо светился. Голубовато-зеленая дымка исходила от вычерченного моей женой круга и с каждым моим вздохом поднималась все выше. Когда эта стена света поднялась до уровня глаз, я понял, что могу видеть сквозь нее, – а она уже протянулась над головой, обняв нас мягким сиянием.
Звонкий голос Джойсан заставил меня опомниться.
– Пусть созданное мною послужит охране и защите моего господина днем и ночью, пока он в том нуждается.
Свет стал меркнуть. Дождавшись, пока он погаснет, Джойсан повернулась ко мне:
– Как ты теперь, муж?
Я, поглощенный ритуалом, почти забыл, зачем он понадобился. А теперь обернулся лицом туда, где лежали манившие меня высоты.
И ничего… Ничего не осталось, кроме знания, откуда  исходит то притяжение. Но меня оно больше не затрагивало.
– Прошло! – Я с радостным облегчением обнял Джойсан за плечи. – Прошло, Джойсан! – Я привлек ее к себе, восторженно обнял.
– Сильную магию сотворила ты сегодня, моя госпожа и супруга! Не думал, что сумеешь призвать такую Силу!
Он подняла голову, глаза блеснули в лунном свете.
– Если бы не твоя помощь, я не сумела бы, Керован. Как я рада, что ты наконец свободен!
Губы ее были мягкими и живо отозвались на мой поцелуй. А потом, едва я чуть отстранился, припомнив, как давно мы не были вместе, и сообразив, что теперь ничто нас не разделяет, она глубоко вздохнула и вдруг обмякла у меня на руках.
Я в тревоге подхватил ее на руки, уложил на постель.
Я уже укрывал ее, когда ее веки снова дрогнули и она произнесла слабо, как будто издалека:
– Призывать и подчинять Силу… тяжелый труд.
– Ты… поправишься?
Она сомкнула веки:
– Нужен… отдых. Посплю…
Я беспокойно смотрел на нее, но вскоре убедился, что она и вправду уснула. Подтянув повыше одеяло, я сел рядом, глядя, как бледнеет луна и слабый румянец рассвета трогает восточный небосклон.
Джойсан проспала почти до полудня, и, наспех позавтракав, мы двинулись дальше. Мне было так легко, так свободно – больше не приходилось бороться против зова гор, и теперь одолеть подъем казалось проще простого.
Мы, по-прежнему держа к юго-западу, миновали подножия гор и к вечеру вышли на большое травянистое плоскогорье, тянувшееся, сколько видел глаз.
Здесь не было ни троп, ни дорог, словно люди сюда вовсе не заходили, попадались лишь редкие звериные следы.
На привале, жуя подаренные Мудрой сухие плоды, мы услышали слабый звук. Джойсан стала озираться:
– Что это было?
Я уже стоял, глядя на запад.
– Не знаю. Но где-то в той стороне.
– По-моему, это был крик боли, Керован.
Взвалив на плечи свои мешки, мы двинулись к полосе деревьев и густых кустов, отмечавших, должно быть, ручей или реку. На полпути звук долетел снова, уже отчетливее. Джойсан перешла на бег.
Крикнув, чтобы остерегалась, я затопал следом, но она была легче на ногу и немного опередила меня. Я едва не сбил жену с ног, когда она внезапно остановилась, уставившись на темневшее под ногами тело.
Лошадь. Она лежала на боку, со вздувшимся брюхом, и я не сразу понял, что она жива. Но вот она повела блестевшими от пота боками и снова забила ногами.
– Кобыла, – шагнув к ней, сказала Джойсан. – И, как видно, рожает.
Мы подошли вплотную. Я уже видел, что Джойсан права: кобыла рожала, и рожала тяжело. Обычно, если все идет хорошо, жеребенок выходит очень быстро, а здесь по смятой траве заметно было, что она уже давно мучится. Шерсть у нее была очень темная, по-настоящему черная (редкая масть у лошадей), и маленькая изящная головка указывала на благородную кровь.
Моя жена склонилась к этой голове:
– Бедняжка моя, ты позволишь мне помочь?
Большие темные, выкатившиеся от боли глаза открылись. Джойсан уже гладила ее морду и шею.
– Тише, тише. Керован, – обратилась она ко мне, – подержи ее голову, а я посмотрю, как лежит жеребенок. Нельзя терять времени, она умирает.
Я, успокаивая лошадь, смотрел, как Джойсан, засучив рукава, быстро исследует родовые пути.
– Передняя ножка застряла, Керован, и мне ее не вытащить.
Кобыла забилась, я прижал ей голову. Джойсан мигом очутилась рядом, одной рукой держа выпростанный из-за ворота кольчуги амулет.
– Я попробую песней отогнать боль. А тебе придется высвободить жеребенка – у тебя руки длиннее и сильнее. Ты раньше такое делал?
– В детстве видел, как Мудрый Ривал помогал крестьянским лошадям. Раз или два.
– Немного, но придется обойтись тем, что есть. Протолкни руку ей в живот и нащупай переднюю ножку. Подтяни ее так же, как лежат остальные.
Я сорвал с себя кольчугу, торопливо обнажился до пояса. Джойсан уже завела песню. Когда глаза кобылы дремотно сомкнулись, она кивнула мне, и я взялся за дело.
Дело было нелегкое, мне пришлось растянуться плашмя. Каждая схватка больно стискивала мне руку, но в перерывах я упрямо продвигал кисть вперед и наконец нащупал подвернувшуюся переднюю ножку. Вытягивая ее в родовой канал, я почувствовал, как в пальцы мне ткнулся нос жеребенка.
Кобыла застонала, содрогнулась, и жеребенок вдруг выскользнул из нее, еще одетый в защитную пленку. Джойсан улыбнулась мне:
– Мастерская работа, муж. Теперь я часто буду звать тебя в повитухи!
Я сорвал полупрозрачную светлую пленку и принялся растирать малышу ребра. Он глубоко, со всхлипом вздохнул. Кобыла поднялась на ноги и выкинула послед. Занятый новорожденным, я только краем глаза увидел, как она снова ложится, и услышал восклицание Джойсан:
– Керован, она…
Кобыла содрогнулась второй раз, и на свет появился второй жеребенок. Я поспешно отодвинул первого в сторонку и вместе с Джойсан позаботился о втором.
Он был помельче – кобылка, как и первенец, и тоже с седой шерсткой, темными гривой, хвостом и ногами. Кобыла почти сразу встала и скинула второй послед. Джойсан принесла ей воды из ручья и подлила в нее укрепляющего эликсира.
Немного погодя кобыла, ласково подталкивая носом, подняла на ножки первого жеребенка, вылизала его и стала кормить. Но когда на ноги поднялся второй, она прижала уши и сердито фыркнула, отгоняя малыша.
– Этого я и боялся, – нахмурился я, разглядывая отвергнутую кобылку. – Когда рождается двойня, кобыла почти всегда отгоняет второго – обычно того, кто мельче и слабее.
– Но… – Джойсан поглаживала обиженную малышку, – если ее не накормить, она же скоро умрет.
– Можно попробовать доить кобылу, – сказал я, зная, что иногда – всего лишь иногда – так можно спасти отвергнутого жеребенка.
– Каждые полчаса? – Джойсан закусила губу, подвешивая на шею малышу защитный оберег. – И сколько дней, недель ? У нас не так много припасов, Керован.
– Знаю… Может, хозяин кобылы станет ее искать. Ему проще, чем нам, будет спасти жеребенка. А если нет… – Я достал нож, взглянул на блеснувший закатным солнцем клинок. – Наверное, милосерднее будет убить ее быстро, чем оставлять мучиться, раз нам надо идти дальше.
Джойсан очень сурово покачала головой:
– Ты не понимаешь, муж. Я целительница, я клялась помогать своим искусством каждому нуждающемуся в помощи существу. Я обязана помочь этой кобылке, даже если для этого придется остаться здесь.
Я уставился на нее, потом оглянулся на горы – уже невидимые за горизонтом, но я знал, что они там и ждут. Защита, поставленная Джойсан, – долго ли она продержится?
– Но, госпожа моя, что, если твое охранное заклинание откажет? Для меня одно спасение – уйти от тех гор подальше…
– Понимаю. – Она подняла на меня глаза. – Но я не могу бросить ее на смерть, Керован! Я связана клятвой целительницы!
Она так кричала, что кобылка вздрогнула.
– Но… – Я беспомощно запнулся, взъерошил жиденькую гриву отвергнутой малышки. – Понимаю, это тяжело, но другого выхода нет: значит, мне надо уходить, а тебе остаться.

3
Джойсан

– Должен быть другой выход!
Я бросила отчаянный взгляд на черную кобылу, с довольным видом вылизывающую первого жеребенка, а мои пальцы рассеянно гладили мордочку второго. Малышка забрала их в беззубые десны, пробуя сосать. Янтарные глаза Керована встретили мой взгляд. Холод, таившийся в их глубине, пока он боролся с притяжением гор, исчез. Его место заняла такая печаль, что я поспешила тронуть его за плечо, утешить.
Я знала, что моему мужу животные всегда были ближе сородичей, потому что звери по своей природе не судят по наружности, а отзываются на скрытое внутри. Горе отвергнутой малышки глубоко задело его.
Эти янтарные глаза. Они притягивали меня, их золотой отблеск разбудил тень мысли… Янтарь…
Рука моя нащупала и сжала подаренный Цвайи амулет: спелый янтарный колос пшеницы, вплетенный в виноград. Гуннора!
Я повернулась к кобыле.
– Керован, надо добыть кобыльего молока и полить им шкурку этой малышки. Выдави немного в свои ладони и вотри в шерстку жеребенка.
Он помешкал, словно гадая, что я задумала, но послушался, не задавая вопросов. Я отошла немного в сторону, так чтобы одним взглядом охватить кобылу, двух лежащих жеребят и мужа. Закатное солнце потускнело, уходя на покой, а небо на западе окрасилось в почти янтарный цвет моего амулета. Над головой висел бледный призрак дневной луны. Я закрыла глаза, обратила лицо к этой лунной тени и представила себе Гуннору, как ее всегда описывали, хотя никто не утверждал, что видел ее воочию, потому что она с незапамятных времен была воистину духом.
Женщина… налитое тело, но с тонкой талией. Темные глаза и волосы, накидка сочного янтарного цвета, драгоценный амулет, точь-в-точь как мой… Я наполнила сознание ее образом, удерживая его всем напряжением воли. И беззвучно, мысленно произнесла слова, переполнявшие сердце:
«Гуннора… Ты, опекающая женщин, наша опора в боли и страхе… Ты, питающая посеянное зерно, поднимающая колосья… прошу твоей помощи: пробуди и укрепи материнскую любовь в этой матери, не дай погибнуть беспомощному. Да будет всегда твоя воля…»
Отсчитывая время лишь ударами сердца, я удерживала перед собой ее образ, тянулась к нему… коснулась…
Тепло зародилось у меня в ложбинке между грудями, окутало тело. Ее темные глаза – это был уже не образ, созданный усилием мысли, – они были настоящие! И долгий миг они смотрели прямо в мои глаза.
А потом связь оборвалась, тепло, только что разгоравшееся жаром, снова стало мягким. Я заморгала, оглядываясь, снова чувствуя щиколотками покалывание жесткой травы, а щекой – ласковое дуновение ветерка.
Керован круглыми глазами уставился на мой амулет.
Я, опустив взгляд, увидела, что знак колоса еще светится, пульсирует в такт биению моей крови.
Он облизнул губы.
– Джойсан?
– Я здесь, – отозвалась я. Что он увидел в те короткие мгновения, если смотрит на меня такими глазами?
– Мне было почудилось… – Он тряхнул головой, растерянно взъерошил свои непокорные темные кудри – шлем его лежал поверх сброшенной кольчуги. – Мне почудилась на твоем месте другая. Всего на миг, и я глазам не поверил.
Черная кобыла тихонько фыркнула. Склонив голову, она сделала шаг и встала нос к носу с отвергнутой малышкой. Я затаила дыхание – и вот она уже вылизывает вторую дочь. Кобылка, широко расставляя подгибающиеся ножки, добралась до материнского бока и стала жадно сосать, помахивая похожим на ершик хвостиком.
– Спасибо тебе, – прошептала я, ощущая в себе то же нелепое стеснение в горле, с каким смотрела на Утию с Акаром. – Да будет всегда твоя  воля.
Керован обнял меня за талию, и мы постояли так – пока его рука не дернулась, сжав меня почти до боли.
– Что? Керован… – Но я уже слышала сама. Раскатистый грохот копыт.
Муж отвернулся от меня, нагнулся за мечом и встал, как был, без кольчуги, между мной и приближавшимися всадниками. Сердце у меня колотилось теперь не от радости, а от страха, и я тоже потянула из ножен свой клинок. Пальцы, крепкие, как оружейная сталь, перехватили мою руку и остановили.
– Нет, Джойсан. Их слишком много.
Преодолев страстное желание обнажить меч, я сглотнула и опустила его в ножны. Муж был прав, и умом я признавала его мудрость, восхищалась хладнокровием. Он медленно, напоказ заложил большие пальцы за пояс и стоял, всем видом выражая уверенное спокойствие.
Я насчитала двадцать скачущих к нам всадников. Их скакуны принадлежали к той же породе, что и наша кобыла, только цвета разнились от серого до каурого в мелких белых яблоках. Не менее яркими выглядели наездники.
Когда они молча остановились перед нами, я с удивлением увидела, что группу составляли как мужчины, так и женщины, одинаково одетые в льняные блузы с широкими рукавами, украшенные яркой вышивкой. Их штаны, тоже полотняные, из грубого дикого льна, были заправлены в высокие мягкие сапоги, со шнуровкой из крашеной кожи. На некоторых были цветные узорчатые одеяла – проделанная посередине дыра позволяла носить их как плащи.
Все они были одного племени: темнокожие, темноволосые и темноглазые, носы с высокой переносицей и резкие скулы. Почти у всех волосы были заплетены в косы, а кое у кого из женщин косы были перевиты яркими шнурками. Медные ожерелья, украшенные грубо обработанными камнями, отражая лучи закатного солнца, вспыхивали разноцветными искрами – малиновыми, индиго и нефритово-зелеными.
В руках каждый держал короткое копье с угрожающе зазубренным наконечником.
После затянувшегося молчания передовой всадник – смуглый мужчина средних лет с густой щеткой усов над губой – тронул бока коня пятками и поставил его напротив моего мужа. Общий язык Арвона прозвучал в его устах непривычно и жестко:
– Как вы сюда попали? И зачем? Не думаете ли угнать коней?
Он слегка шевельнул короткими пальцами, и копье внезапно нацелилось на нас.
– Позволь сказать, киога такого не любят.
Керован мотнул головой:
– Мы не крали лошадей, а спасли одну… и ценную, как мне кажется.
Зубы вожака обнажились в усмешке, в которой не было и намека на веселость.
– Ты так говоришь, иноземец, и каждый пойманный как ты, так скажет. Но Бриата не отбилась бы от табуна даже для родов, если бы…
– Обред, гляди! – перебил его речь чей-то крик. Я, вздрогнув, нашла глазами кричавшего. Молодая женщина с красными и золотыми шнурками в длинных косах, глядя большими глазами, указывала… на меня .
Я в недоумении оглянулась, гадая, что ее так поразило. Всадники отряда заахали, перешептываясь.
Их вожак Обред вдруг коснулся ладонью лба и поклонился так низко, что его жесткие усы чуть не запутались в лошадиной гриве.
– Прости, сера. Я не узнал тебя. Прошу простить, Мудрая.
Муж тоже уставился на меня, вернее сказать, на мою кольчугу. Я поспешно опустила глаза.
Амулет Гунноры блестел уже не так ярко, но и солнце почти скрылось, так что виднее стал янтарный свет, нараставший и убывавший в такт биению моего сердца. У меня вырвался прерывистый вздох. Керован чуть кивнул, ловя мои мысли, и я поняла: он, как и я, считает, что опасность миновала.
Я облизнула сухие губы и сумела ответить ровным голосом:
– Волей Гунноры я сумела помочь Бриате, но она и жеребята все еще нуждаются в заботе. Мы с мужем оставим ее вам и пойдем своей дорогой.
– Жеребята? Двое?
Обред пошарил взглядом в высокой траве, нашел глазами старшую кобылку, уснувшую рядом с матерью.
– Воистину, сера, это чудо. Двойня – и оба живы? И Бриата приняла обоих?
– Да, благодаря моей госпоже.
В голосе Керована звучала такая гордость, что у меня вспыхнули щеки. Я отвернулась подобрать свой мешок, и Керован поднял одежду с кольчугой, но, едва он выпрямился, Обред, сойдя с коня, покачал головой:
– Ты ведь не уйдешь, сера, не дав нам выразить свою благодарность? Бриата – ведущая кобыла, без нее наши табуны не найдут дороги. Киога не забывают долгов, а этот долг воистину неоплатный. Но мы постараемся заплатить, сколько можем.
Керован колебался, разглядывая невысокого мужчину и явно сомневаясь, принимать ли предложенную помощь. Тогда вождь киога выдернул из поясных ножен кинжал и протянул его моему мужу:
– Клянусь на клинке, господин. Мы обязаны облегчить вам путь и о вас позаботиться. Надеемся только, что вы задержитесь достаточно, чтобы мы успели возместить часть долга.
Керован не отводил взгляда от лица предводителя, но меня коснулась его быстрая мысль:
«Согласна, Джойсан? Мне кажется, он не кривит душой…»
«И мне тоже», – отозвалась я.
Муж кивнул и, хлопнув ладонями, поднял правую в воинском приветствии:
– Твоему дому привет. За гостеприимство у ворот благодарность. Спасибо тебе, Обред.
Вскоре мы, верхом на конях киога, оставили позади Бриату с ее жеребятами. Одолжившие нам скакунов всадники остались с ведущей кобылой, чтобы позаботиться о ней до утра, когда она с малышами оправится для долгого пути.
Заходящее солнце купалось в багрово-золотых переливах, окрашивая пурпуром изнанку облаков. Обред не сдерживал коней на ровном плоскогорье, и я радовалась ровной побежке своего мерина, потому что после Высшего Холлака ни разу не садилась в седло. Мышцы, привычные только к пешей ходьбе, скоро заныли, и мне пришлось только надеяться, что становище киога не слишком далеко.
– Вчера, идя пешком, я почувствовал, что размяк. – Я повернулась и увидела, как Керован скорчил печальную гримасу. – А сегодня, скача верхом, я уверился в этом!
Я рассмеялась:
– Вы вторите моим мыслям, господин. Тем не менее, если сравнить с лошадьми Высшего Холлака, таким, как эти, надо радоваться.
– Красавцы, – согласился Керован, поглаживая лоснящуюся шею своего скакуна. – Горячие, с легким ходом, а при том ласковые и спокойные.
– Наши кони – наша жизнь, как и мы для них, – обернулся в седле Обред. Уже темнело, и его лицо виделось смутным пятном. – Без наших быстроногих и мудрых скакунов не было бы киога. В стародавние времена они унесли нас от гибели к новой жизни – каждого и каждую на своем избраннике, и каждый взял с собой лишь то, что мог вынести конь. Наше созвездие – Кобылица. – Он указал на южный край неба, где начинали проступать звезды. – Весной за ней следуют ее Близнецы. – Он придержал коня, понизив голос, чтобы его слышали только мы. – Говорят еще, что, когда Кобылица с Близнецами сойдут на землю этого мира, наступит конец скитаниям киога, мы обретем свой дом.
Мне подумалось о странных Воротах, сквозь которые мы три года назад попали в Арвон, – не такие ли привели к «новой жизни» и народ киога? Они совсем не похожи на всех, кого мы здесь встречали, – ясно, что родом не из этих краев. А как легко они приняли нас с мужем, стоило только увидеть родившуюся двойню? Я с беспокойством соображала, не ждут ли они теперь, что «свой дом» сам собой вырастет перед ними… хотя мне так понятна была их тоска по месту, которое принадлежало бы только им, и желание покончить со скитаниями.
Темнота сгущалась, так что ехали мы теперь медленнее. Я отпустила поводья, позволив коню самому выбирать путь, – его ночное зрение было много острей моего. Обред несколько раз выезжал вперед и тихо советовался о чем-то с передовой всадницей – той самой женщиной, что указала ему на меня. Как видно, киога в поисках ведущей кобылы сильно удалились от своих пастбищ, и меня при этой мысли кольнула тревога. Обред верно сказал: Бриата не должна была так далеко забрести, даже если искала уединения для родов. Ее как будто привели… туда, где мы ее нашли.
Я задрожала. Не в первый раз нас с мужем так направляли случайные (с виду) события, вынуждая вмешаться в противостояние Света и Тьмы. Что, если его страхи оправданны? Что, если Галкур и вправду пытается вернуть того, кого считает своим?
Мы подъехали к роще серебристых в лунном свете деревьев. Вблизи стало видно, что роща, как ударом великанского меча, рассечена надвое. Рассечена прямой и гладкой дорогой, блестевшей, как речная вода. Смутно, приглушенно звучали крики ночных птиц. Обред повернул коня на эту дорогу, и я, со встрепенувшимся вдруг сердцем, уже готова была последовать за ним…
Темноту расколол крик:
– Обред, стой!
Мой мерин шарахнулся и заплясал на месте: это Керован, вскачь обогнав маленький отряд, поставил свою кобылу поперек дороги. Зеленовато-голубой свет, освещавший его лицо, исходил от браслета Древних на руке.
– Стой! Кто дорожит своей душой, не ступайте на эту дорогу. – Он развернулся в седле лицом к нам. – Смотрите! Посмотрите на нее сквозь свет моего браслета! Хорошо смотрите!
Я, щурясь, снова вгляделась в прямой как стрела тракт.
Правдивый талисман моего мужа сорвал с глаз чародейский морок. Дорога в его свете виделась мерцанием, лежащим поверх мертвой темноты, как плесень блестит на гнилом пне.
Стало слышно, как кого-то рвет. Обред свесился с седла, и я тоже почуяла смрад, всегда выдающий Место Тьмы. Сдерживая тошноту, я отвернула коня от страшной ловушки.
Мы, сделав крюк, поехали дальше, но уже в другом порядке. Мы с Керованом и вождем киога выдвинулись вперед на случай, если впереди поджидает еще что-то подобное. Обред обернулся к моему мужу:
– Благодарю за спасение моих людей, господин. Не захочешь ли ты вместе с нами поискать новые весенние пастбища для жеребых кобыл? Твой талисман в этой колдовской стране – великое благо!
«Что ты думаешь, Джойсан? Я бы поехал – вдруг узнаю что-нибудь, что пригодится в пути?» – явственно дошла до меня мысль Керована.
Я сомневалась и не слишком хотела одной остаться среди незнакомцев… Но мужу с этими людьми, видимо, было легко и спокойно. В наших странствиях у него не было товарища, кроме меня, и если здесь он найдет друзей…
«Я не прочь ненадолго остаться с ними… и разведать путь было бы неплохо», – ответила я.
– Я поеду с вами, Обред, – согласился муж.
– Благодарю тебя от всего народа. Где ты нашел такой браслет? – спросил вождь.
– В ручье неподалеку от Места Древних. Он мог пролежать там несчетные годы – наши люди туда не заходят, и они давно заброшены. Но мне он пришелся, словно для меня сделан, хотя и ковался за века до моего рождения. – Помолчав немного, он засмеялся, будто что-то припомнил. – Тебе это должно понравиться, Обред. В сущности, его нашла моя лошадь, Хику. Вывела меня прямо туда, где он лежал.
Обред тоже хмыкнул и тут же стал серьезным:
– Он и прежде тебя спасал?
– Много раз… – В голосе Керована сквозила грусть. – Обычно он всего лишь предостерегает, хотя по некоторым признакам в нем скрыто большее – Силы, которых я не знаю, я ведь таким делам не обучен. Я воспитывался как воин, и воинское умение успел испытать, потому что за горами, в Высшем Холлаке, идет война.
– Мы слыхали о ней от торговцев. Киога мало с кем общаются, но война в соседних землях не позволит о себе забыть. Вы с женой бежали из разрушенного дома?
– Да, в Пустыню, вместе с нашими людьми. Но в Арвон ведет немного дорог, и других выходцев из долин мы в пути не встречали.
– Зимой поговаривали, что в эти земли вернулись природные уроженцы Арвона и привели с собой невест из долин. Торговец клялся, что Всадники-оборотни получили девушек в уплату за помощь долинам.
Кобыла под моим мужем запнулась, словно наездник слишком сильно сжал ее бока коленями.
– Всадники-оборотни? Они заключили союз с долинами?
– За такую цену они продали свои мечи. И сражались за долины, хотя своим отрядом и по своему обычаю – о том, каков этот обычай, немало шепчутся, – но, как видно, цели достигли. Торговец Кларет рассказывал, что войне в Высшем Холлаке конец.
Конец войне! Я покосилась на Керована и увидела его обращенное ко мне лицо. Это была радость, хотя радоваться приходилось только за других – меня нисколько не тянуло возвращаться в долины, к руинам взорванного Иткрипта, отстраиваться… Хотя я радовалась за тех из моих людей, кто хотел, а теперь сможет вернуться.
«А ты, Керован? – безмолвно спросила я. – Не думаешь вернуться в Ульмсдейл?»
Он отозвался без заминки:
«Сама знаешь, что нет. Тот я, что сражался с проклятыми ализонцами, рад их поражению, но у меня там нет дома».
Я в душе согласилась с ним, но последние слова напомнили, что своего дома у нас, по правде сказать, нет нигде. И я со вздохом приказала себе благодарить судьбу за временное гостеприимство киога.
Это гостеприимство и встретило нас через несколько минут. Огни, люди – после скачки сквозь тишину и темноту лагерь киога (их кожаные шатры подтвердили то, о чем я и так догадывалась: это кочевой народ, следующий за своими стадами) словно вскипел с нашим приходом. Главной здесь была, надо полагать, невысокая коренастая женщина, потому что Обред, спешившись, сразу подошел к ней и завязал негромкий разговор. Керован помог мне сойти с коня, и мы остановились в свете стекающихся к нам факелов.
– Джонка, глава племени. – Женщина милостиво склонила голову и улыбнулась. – Обред рассказал, в каком мы перед вами долгу, и я с радостью признаю этот долг, потому что Бриата – моя избранная. Все, что есть у киога, ваше. Оставайтесь у нас желанными и почетными гостями.
По ее знаку юная девушка поднесла нам чашу привета.
Я омочила губы в темной жидкости, а потом с удовольствием глотнула сдобренного травами и медом вина, ароматного и крепкого. Серебряную чашу я передала Керовану, и он тоже выпил. Джонка завершила обряд приветствия, глотнув из чаши и выплеснув оставшиеся в ней капли к полной луне, а самые последние – на землю.
– Валона, – обратилась она к подносившей чашу девушке, – покажи гостям, где они могут отдохнуть и освежиться. Я же позабочусь о пире.
Какое было блаженство стянуть тяжелую кольчугу и умыться благоухающей травами водой. Валона принесла в шатер наши мешки. Ей помогала девочка, которая почтительно поклонилась, прижав ладонь ко лбу, но заговорить стеснялась. Я вытащила из мешка чистый дублет и поморщилась, заметив, как он измялся.
– Как почетной гостье мне бы надеть лучшее платье и парадную накидку, – буркнула я рывшемуся в мешке Керовану.
– Да и мне тоже… то есть я про накидку. Но они же не ждут, что мы, после того как пересекли равнину и принимали роды у кобылы, будем благоухать духами?
– Надеюсь, – пробормотала я, раздирая гребешком сбившиеся волосы.
Через несколько минут мы, умытые, причесанные и наряженные в лучшее, что нашли (как ни беден был этот наряд), вслед за своей юной проводницей прошли между шатрами в ту сторону, где звучал смех и пахло съестным.
Ели мы сидя, скрестив ноги, прямо на бурой слежавшейся траве. Богатство стола и мастерство поваров противоречило простоте обстановки. Рыба и водяные курочки, рис с орехами и ранним луком, плоды и хлеб – после двух дней на дорожном пайке угощение киога затмило величайшие пиршества, какие устраивал мой дядя Кьярт в своем Большом зале.
За едой никто не разговаривал – пока наши чаши снова не наполнили медовым вином. Джонка сидела справа от меня, одетая теперь в простое полотняное платье с вышитым лифом и рукавами. Юбка была с разрезом для верховой езды. На ее высокое положение указывала только серебряная подвеска на груди – полумесяц со следом лошадиной подковы, но взгляд темных глаз говорил о мудрости и привычке командовать.
– Расскажи нам, сера, как ты нашла и спасла Бриату.
Я, запинаясь, пересказала события этого дня, не забыв упомянуть о помощи мужа при родах, но прежде всего подчеркнув, что жеребята родились и были приняты матерью волей Гунноры.
– Гунноры? – Джонка смахнула прядь длинных темных волос и вопросительно подняла брови. – Это ее знак ты носишь? – (Я согласно кивнула.) – Много у нее Имен, и все Истинные. Для киога она – Великая мать, Мать Кобылиц…
– И я в пути видела ее знак под разными Именами, – согласилась я, – и я благодарна, что она сегодня отозвалась на мой призыв.
Когда пир подошел к концу, Джонка с Обредом отошли обсудить завтрашний поиск новых выпасов для жеребых кобыл. Я отдыхала, прихлебывая вино и разглядывая новых друзей. В свете факелов блестели камни ожерелий и браслетов, всюду сверкали яркие краски. Киога одевались согласно своей веселой говорливой природе, так не схожей с молчаливостью рыбаков Анакью. Куда ни глянь, я встречала улыбки и откровенное любопытство…
Нет, не только.
В тени одного из шатров сидела женщина, и ее темные пытливые глаза словно не отражали света костров – глаза больше напоминали провалы на каменном лице. Ее взгляд я чувствовала щекой, как холодную руку, коснувшуюся тебя ночью.
Мне нелегко было отвести от нее взгляд. Отвернувшись, я обратилась к застенчиво улыбавшейся Валоне:
– Кто это, Валона?
Девушка послушно завертела головой, разглядывая толпу:
– О ком ты, сера?
– О той… – Я указала рукой, но в тени шатра было пусто. – Она только что была здесь… женщина в темном плаще.
– С глазами, которые скрывают все внутри?
– Да. Кто она?
– Ниду, шаманка. – Девочка придвинулась ближе ко мне. – У нее великая Сила…
Вспомнив темное худое лицо, я легко поверила ее словам.
За спиной прозвучали мягкие шаги, голос Джонки сказал:
– Вы с мужем, верно, устали, сера. Я провожу тебя в гостевой шатер.
Мы прошли за ней в большую палатку, где недавно умывались. Шатры киога делали из лошадиных шкур и расшивали косичками из окрашенного конского волоса. Узорчатое одеяло отделяло место для сна. Джонка указала нам на кувшин с водой и полотенца на резном сундуке. Рядом стоял табурет с плетеным сиденьем, на нем лежала чистая ночная сорочка.
– Путь труден, сера, и всего, чего хочется, на спине не унесешь. Я надеюсь, она тебе подойдет. Мы почти одного роста, хотя я пошире в кости.
– Какая красивая! – восхитилась я, погладив тонкое полотно с изящной светлой вышивкой. – Спасибо тебе, Джонка.
Она глазами указала на верх палатки:
– Мы привыкли в хорошую погоду откидывать полог, чтобы видеть восход Кобылицы. Но если хочешь, я опущу его…
– Я привыкла ночью видеть звезды, Джонка. Пусть остается открытым.
– Тогда доброй тебе ночи и прекрасного рассвета, сера.
– И тебе, Джонка. Еще раз спасибо!
Керован вслед за мной пожелал ей доброй ночи и, приподняв одеяло, скрылся в спальной половине. Я еще раз умылась и через голову натянула сорочку. Джонка не ошиблась, она висела на мне свободно, но, шнуруя лиф, я все задерживалась пальцами на тонкой ткани и прекрасной вышивке. Давно я не одевалась по-женски и, распуская волосы, чтобы их причесать, радовалась забытому ощущению.
До полнолуния оставался один день, луна, когда я задула свечку на низком столике, раскрасила палатку черными и светлыми полосами.
Луна… свет…
Я подняла голову, остановила взгляд на повисшем в небесах знаке Гунноры – в несказанной дали, но, как мне сейчас показалось, только руку протянуть.
Луна… свет…
Я заметила, что стою, раскинув руки и расставив ноги, запрокинув голову, всем существом устремившись к этому свету и тому, что он обозначал. Ощутив тепло на груди и распустив шнуровку, я увидела, что амулет снова светится.
Он словно втянул в себя весь свет луны, преломил и отразил ее янтарное сияние. Что-то во мне шевельнулось в ответ на почти неосознанное прикосновение – зато тело отозвалось на древний и неподвластный времени призыв.
Ноги уже несли меня к спальной половине. Царапнув ногтями по шершавому одеялу, я откинула его в сторону. Керован лежал на тюфяке, опустив темноволосую голову на руку. На мои шаги он широко распахнул глаза:
– Джойсан… этот свет.
Мои губы закрыли ему рот. Его руки обвили мою талию, губы прижались к ладони.
– Джойсан…
Само имя прозвучало лаской, и эхо его шепота заполнило мое сознание. Его прикосновения были как шепот крыльев, но сейчас он был самим собой и дал себе полную волю – ни сомнения, ни страхи нас не разделяли. И я была вольна в его тепле – вольна отдавать и принимать, как никогда доселе… вольна делиться…
Наполненные, насытившись единением, мы наконец отдались сну.

4
Керован

Меня разбудило яркое солнце – сон этой ночи был слишком глубок для сновидений, я попросту провалился в темноту. И, проснувшись, заморгал глазами, не сразу вспомнив, где я и как сюда попал. Взгляд остановился на голубом одеяле, отделявшем половину для сна от остальной палатки, – белые завитки на нем напомнили мне гребни морских волн… Одно воспоминание потянуло за собой другое, память встрепенулась.
Киога… Обред. Джонка и та странная темная женщина, Ниду… Неужели нас только вчера так радостно принимали здесь… а потом, ночью… Я осторожно, чтобы не разбудить, повернулся на бок, к Джойсан.
Она еще крепко спала. Осенняя рыжина волос окружала лицо, лежала на плечах и груди, солнце будило золото в каштановых прядях. На ее груди по-прежнему мерцал в такт биению сердца янтарный амулет – и я на миг снова почувствовал, как он согревал и мою грудь.
Я потянулся к ней – пальцы тосковали по ее коже, – но удержал руку, боясь потревожить. Она вчера устала больше моего и, конечно, нуждалась в отдыхе. Но как мне хотелось ее разбудить! Снова почувствовать ее объятия, ее теплые и податливые губы и как они делаются все настойчивее… Я хотел…
Джойсан открыла глаза, сонно улыбнулась, смахнула волосы с лица.
– Как говорит Джонка, прекрасный рассвет, мой господин.
– Прекраснее всего на свете, проснувшись, увидеть мою госпожу…
Я чуть запнулся, боясь встретить ее взгляд и увидеть в нем смех. Я вовсе не привык к любезностям, и красивые слова не шли с языка.
Она погладила мои волосы, коснулась щеки. Поделилась мыслями. Я узнал, что она поняла мои слова и они ей дороги. Я протянул руки, чтобы крепко обнять, жадно…
– Господин Керован. – Кто-то поскребся в полотнище шатра. – Я бы не стал тебя будить, только еда готова и кони оседланы. Пора поесть и выезжать. – Голос Обреда смущенно добавил: – Знаю, гостя будить невежливо, только ведь скоро полдень, а ехать нам далеко.
Я глубоко вздохнул, откатился от Джойсан и постарался скрыть досаду за быстрым ответом:
– Хорош я разведчик – проспал день напролет! Сейчас буду с вами, Обред. Спасибо, что разбудил.
Джойсан умудрилась одной улыбкой выразить и веселье, и разочарование.
– Кто сказал тебе, что ты не мастер говорить любезности, муж? Я нечасто слышала такую вежливую ложь, да еще таким правдивым голосом…
– Я бы рад остаться с тобой, Джойсан… и сегодня, и завтра, и дальше… – Я снова потянулся к ней, но она уже встала и покачала головой.
– Легкомысленные обещания тоже надо выполнять, – напомнила она, дразня меня усмешкой.
Я, ворча, стал собираться.
После завтрака Обред обратился ко мне:
– Тебе нужен конь, Керован. Идем к табуну свободных.
Мы быстро миновали ровную площадку с шатрами киога. При дневном свете я увидел, что они большей частью черные или бурые, только один или два (в том числе наш) выкрашены в густую синеву. Каждый был украшен своим узором. По дорожкам, занятая какой-то игрой, бегала ребятня. Дети постарше несли корзины с бельем для стирки, с зерном для помола или порученных им младших братьев и сестер. Все приветствовали нас улыбками.
– Мне нравится твой народ, Обред, – от чистого сердца сказал я, отметив про себя, что никогда еще мне не было так легко среди такого множества сородичей по людской крови.
– И мне тоже, – откликнулась Джойсан. – За все наше долгое путешествие нас редко так встречали.
– Право, это малая благодарность за спасение Бриаты. Леро и Вала несколько часов назад привели кобылу с жеребятами – вышли в путь с рассветом. Кобылки уже бегают, пробуют играть. Славная выйдет пара.
– А Бриата? – спросил я.
– Ей нелегко приходится, особенно когда обе сразу проголодаются. Видели бы вы ее взгляд!
Мы засмеялись.
За лагерем Обред показал нам пасущихся по правую руку лошадей:
– Это табун избранных.
Два мальчугана верхом выполняли работу табунщиков.
Через несколько минут мы подошли к другому табуну, поменьше.
– Свободные. Я велел мальчикам отогнать годовалых, двухлеток и жеребых кобыл. Из оставшихся объезженных коней кто-то должен выбрать тебя, он и понесет тебя в дорогу.
Я оглядел два десятка животных – разной масти, но явно одного племени: всех лошадей киога отличали маленькие головы, короткие сильные спины, крутые крупы и широкая грудь.
– Как мне выбрать?
– Не тебе. Выбирают кони. Ты свистеть умеешь?
– Да.
– Тогда свистни. Первый, кто к тебе подойдет, и будет твоим избранным.
Я, припомнив времена войсковой разведки, вложил два пальца в рот и просвистал утренний сбор – наш сигнал к переформированию после утренней поверки.
Несколько лошадей подняли головы, но только одна сделала шаг-другой в мою сторону. И не отвернулась, когда я, подойдя, положил ладонь ей на плечо, а прядала ушами и со спокойным любопытством разглядывала меня.
Крупная кобыла, я бы сказал, в пятнадцать с половиной пядей, каурой масти с белыми яблоками величиной с мою ладонь на боках и крупе. Широкая белая полоса тянулась по лбу, и передние ноги до коленей были в белых чулках.
– Тихо, тихо, – приговаривал я, пока к нам подходили Обред с Джойсан. – Надо понимать, я ее избранник?
– Верно! Ее растила и объезжала Джонка, это Некия. На нашем языке это означает «глазастая». У нее острое зрение, особенно в темноте.
Я погладил мощную крутую шею кобылы:
– Ну, Некия, мы с тобой поладим?
Она согласно качнула головой, а потом так боднула меня, что я едва удержался на ногах и засмеялся. Редкостное рвение!
Обред улыбнулся в усы:
– Хорошее начало, господин. Сядешь на нее?
– Но ведь на ней ни седла, ни узды, как же мне править?
– Наши лошади слушаются движений коленей и наклона тела, Керован. Я не раз на целый день бросал поводья на шею лошади, и подбирать их никогда не приходилось.
Я для проверки провел ладонью по спине и шее Некии и, видя, что она стоит смирно, запрыгнул ей на спину. Очень непривычно было так править, и, когда Некия в ответ на движение моих ног двинулась вперед, я не сразу поймал равновесие. Но стоило нажать коленями или слегка откинуться назад, кобыла послушно отзывалась мне. По пути до лагеря я все дивился ее выучке.
И все же я не без облегчения получил из рук провожавшей нас Джонки легкое седло и сбрую. Пока я седлал лошадь и подгонял стремена, собрались остальные разведчики. Я насчитал вместе с Обредом пятерых мужчин, четверых мальчиков-подростков и семь девушек разного возраста. (Они меня удивили, ведь я привык к изнеженным женщинам Высшего Холлака, для которых подбирали самых смирных лошадок, а эти, как я скоро понял, считались самыми смелыми и искусными наездницами.)
Кое-кто привел дополнительных лошадей с легкими вьюками.
– Для охоты, – пояснил мне Обред. – На обратном пути, если позволит удача, задержимся поохотиться и привезем в лагерь свежее мясо.
Эти слова, как и солидные запасы, приходившиеся на каждого разведчика, свидетельствовали, что готовится не короткая вылазка на день или на два. Этот отряд собирался провести в пути много дней.
Я оглянулся на Джойсан. Сейчас мне очень хотелось остаться. Прошлая ночь во многом залечила созданный моей робостью разрыв, и мне хотелось теперь быть с ней, с ней одной…
Но, как она же мне и напомнила, я был связан словом, и мои желания – не причина от него отказаться. Пока отъезжавшие прощались, я склонился с седла к своей госпоже:
«Я бы лучше остался с тобой, Джойсан… Ты сама понимаешь…»
«Понимаю, – заверила она, и меня коснулось тепло ее мысли. – Я буду скучать. Но мне здесь есть чему поучиться, и Джонка так добра…»
Взяв обе ее ладони в свои, я коснулся ее лба губами, а потом поспешно отвернул Некию и больше не оглядывался, боясь, как бы не дрогнула моя решимость.
Двинулись мы к югу, чуть уклоняясь на восток. Земля всюду была ровной, только вдоль ручьев попадались рощи и перелески.
На мой вопрос, чего мы ищем, Обред ответил, что им нужны холмистые пастбища. Он объяснил, что многие поколения их лошадей были выведены в горах и лучше всего выживали на пастбищах с большей высотой.
– Лошадь, взращенная на косогорах, крепче на ногу и выносливее, – заметил он, поднимаясь на стременах, чтобы окинуть взглядом ровную линию горизонта. – На западе лежит большая пустыня, там только песок, колючая поросль и смерть. А вот дальше на восток мы надеемся найти холмы.
Заночевали мы у ручья. Я, утомленный дневным переходом, лежал на одеялах, подложив седло Некии под голову, да она и сама улеглась тут же, по обычаю скакунов киога. От ее бока веяло теплом, и мне было уютно смотреть на звездную россыпь и полную луну – но мыслями я устремился к Джойсан. И сам удивился, как остро мне ее недостает. Мы, с тех пор как осуществился наш брак, ни разу не расставались, если только она не отходила от меня к болящим, а это, оказывается, совсем не то, что уехать от нее на много верст. Думает ли она обо мне?.. С этим вопросом в мыслях я уснул.
На двенадцатый день пути наш маленький отряд выехал к большой реке, слишком широкой, чтобы переправиться без лодок или плотов. Обред повернул на запад в надежде найти узкое место, где наши кони могли бы переплыть.
В то утро я ехал рядом с юношей, почти мальчиком – на его смуглом лице едва пробивался пушок. (Здешние бородачи награждали меня удивленными взглядами, видя каждое утро за бритьем, а издали не раз по ошибке принимали за мальчишку.)
– Прекрасный рассвет, господин Керован.
Паренек глядел на меня с большим почтением.
– И тебе прекрасного рассвета, – ответил я, не сумев припомнить его имя, если мне его называли.
– Я Гарет, господин.
Когда я ответил воинским салютом, под его темным пушком на щеках пробилась краска.
– Благодарю, господин мой, но я еще не воин. Только готовлюсь к Празднику Перемены.
– К празднику?
– Да, до него еще месяц. Все, кто был избран в этом году, – он любовно потрепал по шее своего гнедого красавца, – должны будут доказать искусство охотников и табунщиков. Только после этого мы получим голос в Совете.
Мне припомнилось, как меня признали мужчиной: мой отец, Ульрик Ульмсдейльский, вручил мне тогда меч, который и сейчас был при мне. Я хорошо представлял, каково это – за один день превратиться из неопытного юноши в мужчину, – и помнил, как тяжело легла мне на плечи ответственность, как я под ее тяжестью сильнее прежнего почувствовал себя мальчишкой.
Гарет словно прочитал мои мысли и добавил сдавленным, еле слышным голосом:
– Иногда мне не терпится дождаться праздника, я был бы рад, случись он уже завтра. А в другой раз чудится, будто он несется на меня, как ужаленный оводом жеребец, а я застыл у него на пути…
Я долго молчал, размышляя, отвечать ли на скрытую мольбу в голосе подростка. Я ни с кем, кроме как с Джойсан, не советовался, решал все сам и держался ото всех особняком… Но можно ли прожить так всю жизнь? И, едва решившись промолчать, я услышал собственный голос:
– Сдается мне, те, что слишком спешат стать мужчинами, не понимают, что это значит. Те, кто, как ты, сомневается и задумывается, показывают себя мудрее и более зрелыми.
– Может быть, ты прав, господин, – задумчиво ответил он.
Мы ехали в тишине, шумели только воды большой реки. Мне пришло в голову, не впадает ли она в далекое море на юге. Эти земли были обширны, мы с Джойсан прошли лишь малую их часть.
– Откуда пришли ты и сера Джойсан, господин? – спросил мальчик.
– Из-за гор. – Я, повернувшись в седле, махнул рукой на вершины, которых уже не видел, но не переставал чувствовать, хотя стараниями моей жены непреодолимая прежде тяга ослабела.
– И мы тоже пришли с тех гор. – Гарет помрачнел. – Зимой Совет объявил, что пора двигаться дальше, хотя жатва была хороша и лошади отъелись. Погиб один разведчик – убит кем-то в горах. Тут мы и заспешили, хотя снега на перевалах было лошадям по брюхо.
Что-то в его словах кольнуло меня тревогой. Впервые за эти дни я вспомнил Галкура, чье прикосновение несло смерть и нестерпимое для человека осквернение души.
Меня вдруг пробрала дрожь, я невольно сжал колени так, что Некия подо мной заплясала.
– Какие они, страны за горами? Что за люди там живут? – Гарет ничего не заметил. – Я расспрашивал тех торговцев, что к нам заходили, но они так далеко не бывали. Хотелось бы мне изъездить те земли, повидать, что лежит за пределами нашей маленькой территории.
Я вспомнил жителей долин – тех, с кем сражался плечом к плечу и соседствовал на пирах, тех самых, что бросали на меня косые взгляды и почти не скрывали боязливого недоверия, когда я отказался от полученных от отца особых сапог, скрывавших мое «отличие». Но не делиться же такими воспоминаниями с этим нетерпеливым юнцом? И я вернул свои мысли к далекому прошлому, когда двое людей из долин принимали меня, как теперь приняли киога.
– Земли Высшего Холлака обширны, плавно спускаются к востоку, потому народ и называет их долинами. У каждой долины свой владетель – с малым войском для ее обороны. Среди воинов моего отца был Яго, он наставлял меня в искусстве войны и владения оружием. И не только биться на мечах он меня выучил…
Долины не всегда принадлежали людям нашей крови – в них, как и в Арвоне, немало следов другого народа, мы зовем его Древними. Они обитали в Холлаке в стародавние времена, но наши легенды гласят, что мы, придя в эти земли, застали их уже пустыми. Всё же следы остались, и находятся мужчины и женщины, которых жажда знания гонит на поиски старинных руин. Таким был Мудрый Ривал, он искал в Пустыне понимания – и немногого достиг, но не отступался. Я не раз сопровождал его в поисках, и однажды мы нашли чудесный талисман прошедших веков…
Я, увлекшись рассказом, пожалуй, сказал ему больше, чем намеревался, – уж очень жадно слушал меня Гарет. И когда я умолк, он стал горячо упрашивать продолжать.
– Да, расскажи еще, господин Керован! – звонко прозвучало сзади. Оглянувшись, я увидел девочку, колотившую пятками по круглым бокам мерина, чтобы не отстать от нас.
– Нита! – с нескрываемой досадой воскликнул Гарет. – Давно ты здесь? Ты же знаешь, что не след слушать разговоры, не предназначенные для твоих ушей.
Девочка с вызовом вздернула узкий подбородок, отчего еще заметнее стало ее сходство с мальчиком.
– Рассказывал лорд Керован, ему и упрекать меня, если он сердится.
Она обратила на меня темные глаза и вдруг насупилась:
– Ты сердишься, господин?
Я невольно хмыкнул и с серьезным видом, как мог суровее, ответил:
– Нет, не сержусь, но твой брат прав. Невежливо слушать разговор, когда люди не знают, что ты слушаешь.
– Ну, – безмятежно улыбнулась она, – тогда позвольте мне ехать рядом, чтобы можно было слушать, потому что твоя сказка, господин, лучше всех на свете.
Я покосился на угрюмого Гарета, но тут, к моему облегчению, Обред поднял руку, останавливая отряд.
– Пока сказкам конец. Может, в другой раз.
Вождь киога поманил меня к себе, и я, тронув пятками бока Некии, подъехал.
– Что скажешь, Керован? Попытаемся? Самое узкое место из всех, что нам попадались.
Я взглянул на бурую воду реки – рябь и водовороты выдавали сильное течение.
– Может быть, цепочкой по одному – и чтобы каждый всадник вел коня в поводу, пока не придется плыть.
– Хорошо.
Он громко дал указания остальным, и мы начали переправу.
Я шел первым, вел за собой Некию, пока дно не ушло из-под наших копыт. Тогда я поплыл, крепко держась за хвост кобылы и как мог спокойнее уговаривал ее:
– Спокойно, девочка. Еще немножко… спокойно.
Илистая вода подступила к подбородку и я, отплевываясь, сильнее забил ногами. Некия уже встала на ноги, вода струилась с ее седла и боков, а там и мои копыта нащупали опору…
Пронзительный крик разорвал воздух – сзади – и, не успел я обернуться, захлебнулся бульканьем. Я с силой шлепнул Некию по крупу и повернул назад, не сомневаясь, что кобыла легко доберется до берега.
Сам я греб к другому берегу, вытягивая шею, чтобы разобраться, что стряслось. Что-то большое билось на отмели, испуганно хрипело, и еще слышались крики. Мой взгляд нашел маленькое тело, увлекаемое течением вниз по реке. Я бросился следом, и очень скоро мощное течение подхватило и меня.
С трудом удерживая голову над водой, я опять нашел глазами слабо бьющееся тельце. И успел порадоваться, что кольчуга и оружие крепко привязаны к седлу Некии и сапоги не тянут меня ко дну. Много лет прошло с тех пор, как я плавал в тихих прудах с Ривалом, усваивал суровые уроки Яго, обучавшего меня держаться на воде, а бороться с течением мне никогда не приходилось. Мне бы самому выбраться из стремнины – куда уж помогать другому, даже если я сумею доплыть до него или до нее…
Собравшись с силами, я отогнал безнадежные мысли и поплыл дальше, но тут утопающий, бывший от меня уже на расстоянии вытянутой руки, скрылся под водой. Я не раздумывал – тело само изогнулось, уходя на глубину, обе руки протянулись вперед, шаря в мутной воде.
Легкие взбунтовались, кровь билась в ушах – воздуха! Мне нужен воздух! Я судорожно ударил ногами, забил руками…
И нащупал! Пальцы зацепили ткань, ухватили, а я уже плыл вверх, к воздуху и жизни, крепко зажав в кулаке скомканное полотно.
Самое лучшее вино на самом богатом пиру не сравнилось бы со вкусом воздуха, встретившего меня на поверхности. Я потянул за собой и добычу – казалось, что в руках у меня просто ком тряпья, – и наконец увидел лицо. Неловко загребая одной рукой, я стал продвигаться к далекому берегу.
Очень скоро тот воздух, что я глотал так жадно, стал жечь легкие. Мышцы рук и ног отяжелели, ослабли, помутившийся взгляд уже не различал берега.
Закрыв глаза, я отчаянно бился, чувствуя, как тянет вниз бессильная тяжесть чужого тела. Упрямо сжимая хватку, я бился, бился… пока вода не сграбастала меня, утаскивая ко дну.
Не сразу до помутившегося сознания дошло, что на моем плече лежит живая рука, а потом рук стало много, и они вырвали меня из смертоносных объятий реки.
Подняв глаза, я взглянул в лицо Обреду, смутно расслышал призывы о помощи. Еще лица… Меня подняли, понесли… понесли в темноту.
Что-то сдавило мне ребра, и я, слабо задергавшись, попробовал приподняться.
– Тише, Керован. Лежи смирно. Ты чуть не выпил всю проклятую реку, – проговорили надо мной; я с трудом узнал голос Обреда.
Я лежал ничком, чувствовал щекой жесткий пучок травы. Ребра снова сдавило, и на этот раз я пополз, как червяк, и тотчас скорчился – на сей раз от рвоты. Если судить по тому, сколько из меня вытекло, я и в самом деле выпил чуть ли не полреки. Большая жесткая ладонь Обреда бережно поддерживала мою голову.
Наконец я сумел оглядеться по сторонам более или менее осмысленным взглядом – хотя голова еще кружилась и больше всего на свете хотелось провалиться в сон.
Кучка людей сбилась вокруг распластанной на траве фигурки. На миг мне подумалось, что все было зря, что утопавший погиб, но тут ноги его дернулись. Я, шатаясь, подошел ближе.
Над маленьким телом склонялся Гарет – и у меня болезненно перехватило дыхание. Это его сестренку я вытащил из воды. Какая-то женщина яростно растирала ей грудь, потом нагнулась к лицу и вдохнула воздух в ее посиневшие губы. Среди общего молчания слышались только ритмичные выдохи: один, другой, третий… Я потерял счет, а женщина все не оставляла стараний.
Промокшая груда тряпья тихо охнула, затем еще раз. Киога взволновано зашептались, а потом, когда девочка задышала, разразились сдержанными криками радости.
Подождав еще, я наконец отвернулся, почувствовав, что если не сяду, так упаду. Обред обнял меня за плечи:
– И опять мы перед тобой в неоплатном долгу. Ты бросился за Нитой, хотя знал, что сам можешь расстаться с жизнью. Я еще не видел подобной отваги.
Сев, я отрицательно замотал головой:
– Не хвали меня, Обред. Я даже задуматься не успел – а если бы подумал, мог и не решиться. Такое не называют отвагой.
– Мои уста не назовут это по-другому, господин.
– Как это случилось?
Сейчас, когда я сидел на траве, слыша только шум реки и тихие голоса людей, все представлялось сном. Если бы не мокрая одежда, вполне мог поверить, будто ничего не было.
– У Ниты лошадь поскользнулась на камне и упала, сбросила ее в реку. Наших не случилось рядом, не успели подхватить.
Я слышал шаги за спиной, но от усталости не стал оборачиваться, пока голос Гарета не доложил Обреду:
– Она наглоталась воды, но должна оправиться.
Мальчик упал передо мной на колени и, не дав мне времени воспротивиться, взял и прижал ко лбу мою руку:
– Господин, я твой должник. Прими мою клятву верности и служения.
– Я приму твою дружбу, Гарет, и буду ею гордиться. – Голос у меня звучал хрипло, горло саднило. – И не более того. Я рад, что Нита поправится.
Мы еще немного поговорили, потом я уснул, а Обред отошел распоряжаться переправой. Проснувшись, переправился и я – к счастью, без новых злоключений. Заночевали мы на том берегу. Сидя на одеялах, я слушал, как женский голос ведет длинное напевное сказание о духе реки, что в обличье выдры пошутил над двумя юными звероловами. История была забавная, и я смеялся вместе со всеми.
Я обернулся на прикосновение к плечу. Гарет стоял рядом, обнимая за талию Ниту. Девочка еще не совсем оправилась от потрясения, но в глазах появился прежний блеск.
– Лучше бы ты рассказывал, господин Керован. Про шутки выдры все слышали, а про грифона в хрустальном шаре, которого твоя жена носила на шее, не подозревая, что он живой, – только мы с Гаретом.
– Нита! – Я поспешно усадил ее возле себя. – Где ты была?
– Я последней переправилась. Обред натянул веревку, меня обвязал петлей и переправил через реку, как корзину с камнями. Я говорила, что переплыву с лошадью, как все, но он и слушать не стал. Сказал, что ты уже на том берегу и чтобы я не искушала реку вернуть то, что уже побывало в ее власти.
Она помолчала, глядя на меня в упор, и ее голос дрогнул.
– Я обязана тебе жизнью, господин. Я… – Она быстренько утерла глаза и нос и начала заново: – Я благодарю тебя…
Тут она расплакалась. Я тронул ее за плечо: тяжело было видеть отважную Ниту в таком расстройстве. Ее всю трясло от рыданий.
– Это оттого, что она побывала близко к смерти, – беспомощно обратился я к ее брату. – Я и мужчин такими видал после сражений.
Я неловко, опасаясь обидеть, обнял девочку и притянул к себе. Она не противилась, и мы долго сидели так, слушая тихие всхлипы Ниты.
Наконец Гарет заговорил – так, чтобы слышал один я:
– Господин? А ты взаправду человек? Или из тех Духов Сна, с кем говорит Ниду, когда, заворожив себя ударами барабана, уходит в Иные миры?
Я взглянул на него через голову сестры:
– Взаправду человек, и ничего больше, Гарет. Хотя временами… – (Темные глаза мальчика не давали солгать.) – Иногда в меня входит другой, из прошлого. Он не… не от этого мира. Он из древности.
– А это? – Паренек указал на мои копыта – я, садясь, подобрал их под себя.
Знакомый холод пробрал меня, но я сумел ответить ему ровным голосом:
– Я… таким родился. В моем роду течет Иная кровь – так говорят предания. Мы связаны с Древними.
– Так вот откуда у тебя Сила!
– Кто тебе это сказал?
– Всякому видно, что ты особенный, и Обред, когда вы к нам приехали, рассказал, как ты предостерег отряд от смертельной ловушки Тени. И еще у тебя это, – кивнул он на мой браслет. – У кого нет Силы, не мог бы его носить.
– Может, ты и прав, – неохотно признал я, – только меня такому не учили. И не надо мне такого, по правде сказать. Хватит с меня, что я внешне иной, а изнутри не хочу отличаться.
Темные глаза блеснули в свете костра.
– Не о том ли ты говорил мне утром? Кого не беспокоит ответственность – или Сила, – тому ее и не причитается.
Улыбка у меня вышла мрачноватая.
– Ты вернул мне мои же слова – но, пожалуй, это нас обоих касается.
В ту ночь я не мог уснуть среди спящего лагеря. Перед глазами помимо воли вставали картины спасения Ниты. Я как со стороны видел себя, бурную стремнину, ее маленькую фигурку, свои движения – они казались невероятно замедленными, бессильными. Пот проступал на коже, стоило представить, как близка была смерть ко мне – и к Ните. А против смерти, думал я, дрожа в теплой ночи, нет у человека никакой защиты.
Неправда, возразил я сам себе, мужчина передает свою кровь другому и в нем продолжает жить. Мне вспомнился ясный взгляд Гарета, задорная привязчивая Нита, и я вдруг позавидовал их родителям. Каково это, когда у тебя есть сын или дочь, собеседник и утешение?
Мы с Джойсан уже три года были в истинном браке. Насколько я знал, она никогда не прибегала к искусству Мудрой, чтобы предотвратить зачатие, но детей не было. Наверняка это означало, что она не может понести от меня, – я снова оказался слишком не похожим на чистокровного человека.
Мне вспомнилось детство: отец, не отказывая мне в пище, одежде и воспитании, достойных его сына и наследника, всегда держал меня на расстоянии, не допускал близости. Только после его смерти – слишком поздно – я узнал, что такое отчуждение отчасти объяснялось колдовством моей матери, стремившейся отвратить его от «чудовища». Вспомнил я и детские свои клятвы: оскорбленный холодностью Ульрика, я поклялся тогда, что, будь у меня сын, я никогда с ним так не поступлю… И еще я вспомнил, с какой лаской и тоской говорила Джойсан о ребенке Утии.
Я глубоко вздохнул, почувствовав, как ногти впились в мякоть ладоней. Усилием воли заставляя себя расслабиться, я засмотрелся на новорожденную луну и яркие-яркие звезды. Здесь, на равнине, ничто их не загораживало, и звездный свод сверкал так, что голова шла кругом. Я внутренне съежился, и все мои печали показались глупой слабостью перед лицом их вечного безразличия. Но что-то во мне не давало принять такой приговор, признать себя мелким и ничтожным.
– Я человек! – сказал я равнодушно взирающим на меня звездам. – Я человек, и сегодня я спас жизнь.
Эта мысль меня немного утешила. Закрыв глаза, я приказал себе спать.
Еще десять дней мы ехали, все больше забирая к юго-востоку и высматривая на горизонте желанные горы. Наутро одиннадцатого дня я заговорил с оказавшимся рядом Обредом: спросил, отчего киога покинули те горы, что перешли мы с Джойсан, и правда ли, что его народ происходит из тех нагорий.
– Отвечу сперва на второй твой вопрос – нет. Я был еще так мал, что едва мог сам усидеть на лошади, когда мы пришли в эти земли. Ниду открыла нам путь… – Поймав мой удивленный взгляд, он кивнул. – Да, та самая Мудрая, ты ее видел. Мы все живем долго, а Сила Ниду продлила ее жизненный срок, как мало кому выпадало. Она стара, но как будто не старится… Владеющим Силой лучше не задавать вопросов. Она била в барабан и пела, а мы ехали сквозь серый туман… И когда он рассеялся, мы очутились здесь, в этой земле.
– А отчего покинули прежнюю? – спросил я, отметив про себя, что подтверждается догадка Джойсан: не пришел ли его народ через Ворота из Иного мира или времени.
– Я был слишком мал, чтобы понимать, а старшие никогда о том не говорили… Но помню, как прятался в фургоне и, выглянув в щелку, видел, как молодые мужчины и женщины уходят, скованные цепью за ошейники. Среди них была моя мать. Высокие худые люди со светлыми волосами и глазами погоняли их кнутами. Так в Арвоне оказалось странное племя – старики да дети и лишь несколько всадников в расцвете сил.
– Тяжелое воспоминание, – медленно проговорил я, подумав, что его судьба, пожалуй, суровее моей. – Ты, должно быть, тосковал по матери.
– Наверное, поначалу. Я многое забыл. Только одна та картина сохранилась. А здесь все стало иначе. Мы были свободны, вольно бродили по горам, ничего не боялись, пока прошлой зимой… то есть пока тот… – Он запнулся, подбирая слова… – Пока то, что носится по хребтам, не забрало жизнь Джервина. Мы с Гаретом были среди тех, кто это видел, и этого зрелища нам хватило. Мы свернули становище и ушли, чувствуя спинами дыхание Дракона, и нам очень повезло, что на перевалах нас не засыпала лавина, но никто из видевших это  не думал повернуть назад.
Его слова, словно минуя разум, проникли прямо в нутро, укололи его ледяными иглами.
– Это? – перехваченным горлом переспросил я.
– Все видевшие увидели его по-разному, господин, но все согласились, что это недоброе создание, противное природе. Мне оно представилось желтоватым склизким и холодным – холоднее смерти и зловоннее падали. Оно неслось по древней горной дороге с проворством охотника, а молодой Джервин попался на пути. Он… окаменел… стоял и смотрел, хотя мы кричали ему, чтобы бежал. Его лицо… – У Обреда сорвался голос, и он не сразу продолжил: – Джервин, видишь ли, был сын моей сестры. Его впервые взяли в разведку. А меня преследует мысль, что смерть, которую он встретил, еще не окончена… нечистая смерть… нескончаемая смерть.
– Понимаю, – шепнул я, вспоминая свое. – Я тоже это видел.
– Ты? Когда? – не скрыл изумления Обред.
– Когда мы с Джойсан только вступали в ваши земли. Это была лишь тень… видение, если хочешь. Ужасное видение.
– О да. – Обред огладил поникшие усы – видно, задумался. – Оно и тебе представилось, каким я описал?
– Да. Красные полосы в желтоватом тумане… гудение, как от рассерженных пчел, или, может, какая-то безумная музыка.
– А я ничего не слышал. И у всех у нас так было: что-то виделось одинаково, но у каждого были и отличия. Одна Ниду видела ясно – или ей так казалось.
– Что она увидела?
– Охоту. Люди и чудища в погоне за существом из легенды. Противоестественная помесь женщины и птицы… нелепая и ужасная. Вроде гарпий из старинных арвонских легенд.
Гарпии? Перебирая воспоминания, я выхватил наконец одну крошечную фигурку из тех, что собирал мой друг Ривал в своих скитаниях по Пустыне, и услышал, как он, пытаясь приделать к туловищу отломленную ногу, говорит: «Правда, Керован, тело человеческое, а ноги похожи на птичьи. Но подходит точь-в-точь, а? Видишь? Жаль, что вторая нога потерялась». Я дивился одноногой фигурке: женское туловище с головой и конечностями плотоядной птицы. Хищное выражение крошечного лица нагоняло дрожь и заставляло попятиться – словно чудище вот-вот щелкнет клыкастым клювом и ринется на меня.
– Страшные твари эти гарпии, – сказал я, живо представив эту картину.
Обред кивнул:
– После ужасной смерти Джервина – после того, как это  по нему прокатилось, нечего было ни хоронить, ни сжигать, – мы решили уйти. И ушли, и теперь снова ищем горы – безопасные, не замаранные Тенью.
Мы оба, не сговариваясь, оглядели плоские равнины.
Я, прищурившись, вскинул руку к Обреду:
– Гляди! Там, на западе, – что это?
Мне виделся поднимающийся из травяных волн горбик.
– Я ничего не… Да, вижу!
Дав знак остальным, мы повернули к тому взгорку.
На таких однообразных равнинах трудно определить расстояние. Очень скоро выяснилось, что примеченный мною пригорок был куда ближе, чем подумалось, и, соответственно, куда меньше. Некия перешла с рыси на плавный галоп, и вот приметное место уже перед нами.
– Колодец! – воскликнул Обред. – Но откуда он здесь, в такой дали от всякого жилья?
Я разглядывал выложенные из грубого камня стенки. Из глубины слышалось журчание воды. Под стенками теснились кустики с яркими и крупными оранжевыми цветами.
Обред, наклонившись, сдернул притороченный к седлу мех для воды.
– Ну что же, хоть пополним запасы и напьемся вволю. Надоело вечно беречь воду.
Он хотел уже слезть с коня.
И тут мне кольнуло запястье. Опустив глаза, я даже на ярком солнце увидел сине-зеленое сияние браслета. По нему бежали, свиваясь, золотисто-красные руны. Я не поверил своим глазам – колодец выглядел таким обычным, домашним, и трудно было представить…
Браслет полыхнул опаляющим жаром. Дар речи вернулся ко мне.
– Обред! Стой!
Вождь киога медленно приближался к колодцу и даже не повернул головы. Я оглянулся на отряд. Почти все застыли в седлах с остановившимися пустыми взглядами. Лишь немногие смотрели с беспокойством. Я выхватил в рядах знакомое лицо и всю волю вложил в крик:
– Гарет! Его надо остановить! Сюда!
Мальчик оторвал неподвижный взгляд от колодца, темные глаза обратились ко мне. И он, ударив пятками по бокам жеребца, расталкивая остальных, в мгновение ока очутился рядом.
Я, развернув Некию, поманил его за собой – вслед за широкой спиной Обреда. Тот уже почти касался кустов…
Склонившись, сдерживая Некию нажимом коленей, я обеими руками ухватил вождя за рубашку. Гарет вцепился в него с другой стороны.
– Направо! – выкрикнул я, и наши кони, приседая на задних ногах, развернулись от колодца.
Я погонял Некию, вжимая пятки в бока и одновременно держась за нее, потому что вождь был тяжел. Руку мне пронзила резкая боль – это Обред зубами вцепился мне в пальцы левой руки. Белки его глаз быстро наливались кровью. Корчась от боли, я еще крепче сжал пальцы, моля все слышащие меня Силы: «дайте удержаться, пока мы не утащим безумца подальше от колдовского места».
Еще несколько шагов, и Обред разжал зубы, обмяк в наших руках.
Я нажатием коленей остановил Некию. Обред, едва я его отпустил, ничком растянулся на земле.
– Позаботься о нем, – велел я Гарету, разворачивая свою кобылу обратно к киога. Из них один… и второй, и третий, а там и четвертый всадник сползали с седел, направляясь к гибельной ловушке. Я вскачь обогнал их.
– Стоять! – Развернувшись, я обнажил клинок, решив, что для них лучше чистая смерть от меча, чем темное рабство.
Двое при виде блеска стали замедлили шаг, а там и остановились, моргая глазами. Припомнив полузабытое предание, я замахал сталью между всадниками и колодцем – и, в самом деле, холодное железо отвратило их взгляды от ловушки.
– Назад – все назад!
Я теснил их конем, не переставая взмахивать клинком между ними и колодцем. Несколько лошадей, словно почуяв приказ своих наездников, стали отступать. Нескоро, по одному, все киога отъехали от колодца шагов на сорок – и там чары разом иссякли. Люди смешались, кто-то без чувств повалился с седла, кто-то кричал, хватаясь за голову…
Подошел, поддерживая шатающегося вождя, Гарет. Я спешился, предупредив его:
– Не поворачивайся в ту сторону. Тот, кто едва не попался, легче уступит во второй раз.
Обред содрогнулся:
– Думаю, второй раз мало кому выдался бы, господин. Это же… экая дрянь!
Он сплюнул, всем видом показывая, что его тошнит от самого упоминания о колодце.
Я повернулся к этому каменному капкану в окружении огромных, неестественно ярких цветов. Посоветовав Обреду с Гаретом оставаться на месте, я, заслоняясь от колодца мечом и сверкающим браслетом, шагнул ближе. С большой опаской обошел кругом, рассматривая цветы и камни. В чем кроется угроза? Неужели его жертвы сами бросаются вниз? Что-то хрустнуло у меня под ногой, я опустил глаза и увидел олений череп с приставшими к белой кости остатками шкуры. Чуть дальше лежали кости вилорога и другого зверя вроде маленького дикого кота. Я зачем-то опустил защищавший меня меч…
И сразу ощутил его зов, хотя и приглушенный Силой браслета. В ушах раздавалось журчание воды – воды жизни, воды вечности. Испей этой воды, и станешь бессмертным… неуязвимым… обретешь мудрость веков.
Я уже занес ногу, чтобы шагнуть, когда понял, что чуть не попался. Отскочив назад, я снова вскинул меч – и тут увидел, как шевельнулась поросль у колодезной стенки. Цветы…
Я моргнул. Почудилось или и вправду цветы уклонялись от стали? Снова опустив меч, я проследил, как они тянулись ко мне, извивались, раскачивались, лепестки, завораживающе прекрасные, раскрывались жадными ротиками…
Я поспешил поднять меч – и вот уже передо мной снова просто цветы. Я осторожно замкнул круг, перешагивая через все новые кости: они валялись в высокой траве, словно отброшенные пирующими.
Когда я вернулся к Обреду с Гаретом, вождь киога подвел мне Некию:
– Садись, Керован. Надо уезжать, пока нас снова не заманило. Мне уже почудилось, что он и тебя заполучил.
Я покачал головой и не взял протянутых поводьев:
– Пока не могу. – Обернувшись к ловушке Тени, я сдавленным от страха голосом продолжал: – Должен постараться его запечатать. Иначе он так и будет приманивать людей и животных.
Гарет ухватил меня за локоть:
– Керован, ты же сам сказал, что не учился обращению с Силой! Разве ты сумеешь?
– Не знаю. – По чести, мне приходилось с ним согласиться. – Но и не могу так уехать, не могу допустить новых убийств.
Я выдернул у него руку и направился обратно к колодцу.

5
Джойсан

Не прошло и двух недель с отъезда мужа со всадниками киога, как я стала задумываться, не понесла ли я дитя. Мои женские циклы всегда были чрезвычайно предсказуемыми, а на этот раз луна исхудала и растаяла в темноте, а все ничего. И опыт повитухи подсказывал мне, что кое-какие мелкие перемены в теле могут означать его готовность приютить еще одну жизнь.
Не слишком понимая, надеюсь ли я на подтверждение или боюсь его, я напоминала себе, что последние недели выдались напряженными: уход из Анакью, странности измученного притяжением гор Керована – все это могло нарушить телесный ритм. Каждое утро я повторяла себе, что новый день может разрешить все сомнения, – но дни проходили один за другим без перемен, без ответа на вопрос, разрешить который могло только время.
В лагере киога у меня оставалось слишком много досуга на такие одинокие размышления. Меня, как почетную гостью, не нагружали работой, а если я и бралась помогать, скажем, прясть нити из грубых волокон прибрежного дикого льна, то такой труд не мешал думать. Я долгие часы проводила в разговорах с Джонкой, расспрашивала ее про киога – и холодела, узнавая, что их выгнало из родных гор на равнину то самое создание (представить двух таких было бы слишком ужасно), которое мы с Керованом видели ночью на склоне.
Не знаю отчего (быть может, просто от желания отвлечься на что-то другое, хотя бы и неприятное) – меня вновь и вновь донимали мысли об ужасе гор. Знать бы, существовал ли он всегда – сотворенный по ошибке новорожденной землей, – или это извращенное создание сторонников Тьмы…
Бывало, он снился мне по ночам, и тогда я просыпалась в холодном ознобе и все больше тосковала по теплу и силе Керована. Мы всегда обращались за теплом и дружеским утешением друг к другу, словно двигались по кругу, вычерченному любовью, – как жезл чертит звезду защитного заклинания. И с каждым днем во мне все громче звучал вопрос: что, если теперь, избавившись от зова с гор, он сумеет простереть это душевное тепло и на третьего – на ребенка…
Этими надеждами я отгораживалась от сомнений и страхов, потому что с каждым днем уверялась все больше. Иногда я лежала без сна, прижимая ладони к животу (хотя в нем еще не скоро затрепещет жизнь), и разгоняла дурные опасения доводами рассудка.
Ни одна женщина, впервые узнав, что тяжела, не обходится без опасений – а я тем более, ведь я за последние годы не раз принимала роды. Страх боли… страх перед этим бесконечно одиноким трудом… страх перемен… страх смерти – хотя бы и маловероятной, потому что я знала, что телесно приспособлена к деторождению – здорова и крепко сложена, хоть и тонка в кости.
В роду моей матери женщины поколениями рожали легко. И все же я побаивалась – хоть и не слишком.
Но сильнее страхов, затмевая их с нарождением и ростом новой луны, жило во мне нетерпение увидеть, взять на руки сына или дочь. Проходя по становищу киога, я искала глазами младенцев и маленьких детей, я знакомилась с молодыми матерями – хотя своего секрета никому не выдавала.
Муж одной из таких женщин, Терлис, уехал с разведчиками, и я стала заходить с ужином в ее палатку, помогала ей с двумя бойкими малышами – пятилетним Яносом и дочкой Эннией. Энния едва вышла из колыбели, но и ползком была шустрее меня и матери и не давала нам засидеться: то выпутывай ее из корзинки с пряжей, то оттаскивай от такого заманчивого кухонного очага; раз я всего на минутку отвернулась, а она уже играет с медным ожерельем матери прямо под копытами привязанного у палатки необъезженного мерина.
Слава Гунноре, животное словно понимало – как дуб вросло копытами в землю, пока я не выхватила малышку. Я несла ее обратно в палатку, а ноги у меня подгибались от мысли, чем это могло кончиться. Вручив Эннию матери и рассказав, где ее нашла, я отрезала ломоть хлеба, посолила и угостила мерина – почесывала ему за ушами и благодарила за выдержку.
Вернувшись к Терлис, я помогла сменить малышке подгузник, тщательно складывая полоску ткани так, чтобы не натерла ей бедра и попку. Утомленная приключением, Энния уже спала, когда мы натягивали на нее чистую рубашонку. Я, бережно прижимая ее к плечу, понесла девочку к плетеной колыбели. Когда подтыкала ей одеяльце, услышала голос Терлис:
– Тебе бы своих нянчить, госпожа Джойсан.
Подняв голову и заметив тень улыбки у нее на губах, я подумала: уж не догадалась ли она? Я бы, может, тогда и сказала бы ей, но тут, чуть не сорвав полог, влетел вернувшийся с урока верховой езды Янос.
– Как ты сегодня? – не без тревоги спросила я мальчика. Накануне он вернулся исцарапанный и весь в грязи – кувырнулся через голову пони, когда тот со свойственным этой породе коварством вздумал, вместо того чтобы бежать рысцой по кругу, бить задом.
– Куда как лучше, сера Джойсан. – Он показал в улыбке дырку между передними зубами. – Сегодня Питка делал, что я велел, а не что ему вздумается.
Мать обняла его:
– Вот и молодец. Стало быть, больше не падал?
– Ну… – Он повернулся, чтобы горестно предъявить нам седалище полотняных штанов. – Этого я не говорил. Зато, – просиял он, – сегодня мне никто не помогал залезать обратно – сам справился.
В тот вечер, выйдя из палатки Терлис, пробираясь между рядами шатров и фургонов, я увидела полную луну и твердо решила спросить у Гунноры – та особенно внимательна к женщинам в тягости, – в самом ли деле я ношу ребенка и что предвещает его рождение. С этой мыслью я как никогда тщательно готовилась к вопрошанию – ведь прежде мне не случалось проводить подобных гаданий.
В лунном сиянии я вышла на поле за становищем, где невдалеке виднелись силуэты коней и слышалось их приглушенное фырканье, хруст срываемой травы. На западном краю, отгороженные от животных колючим плетнем, вставали дикие злаки. Я бережно, не забыв поблагодарить как положено, сорвала горсть зеленых колосьев.
Вернувшись к себе, я пересыпала их в глиняную миску и добавила вина так, чтобы зерна купались в темной жидкости. Вдохнув в себя аромат винограда, я принялась безмолвно взывать к Гунноре о благословении и помощи и наконец подставила миску лунному лучу. Затем я села, скрестив ноги и закрыв глаза на все, что меня окружало, очистив мысли. Не все Мудрые наделены даром вопрошания – в нем, как и во всем прочем, одни сильнее, другие слабее. Сама я никогда еще не бралась за такое дело… Но сейчас что-то меня подталкивало, нашептывало, что я должна узнать, должна  узнать… должна!
Когда разум очистился и успокоился, я склонилась вперед, распустила шнуровку сорочки, выпустив на свободу согревшийся у меня на груди амулет Гунноры. Не касаясь его пальцами, я через голову стянула шнурок амулета и уронила его в миску с вином и зерном. Когда красная жидкость снова застыла, я заглянула в нее.
В зыбких отблесках единственной желтой свечи мне ясно виделись и миска, и ее содержимое. Я устремила взгляд на поверхность жидкости, постаралась открыть разум любому зрелищу, любому посланию. Отражение огонька свечи… мои распахнутые глаза… ничего, кроме этих красноватых бликов… и золотых… и красных… золотисто-красных…
Я парила над собой, сверху глядя на узкоплечую молодую женщину с рассыпавшимся золотом волос. Ее (мое) склоненное лицо было, конечно, невидимо сверху, но мое обострившееся зрение воспринимало сейчас и скрытое от обычных глаз… Колеблющееся сияние еле заметно обнимало ее, зеленовато-голубое свечение усиливалось над головой, переходило в лиловый оттенок чуть ниже обозначившихся под рубахой лопаток… лиловый! Цвет чистейшей Силы, магии духа… немногие в этом мире способны ею овладеть. Лиловое сияние усиливалось, билось ровно и быстро, как бьется сердце. Я видела внутри лилового, в его сердце белый блеск, жидкое серебро чего-то… чего-то… чего-то бесконечно расширявшегося, заполнявшего вселенную и в то же время сжимавшегося в мельчайшую точку, неразличимую для человеческого глаза.
Невозможно долго глядеть на то, что есть, хотя его быть не может, – разум милосердно гаснет, закрываясь перед этим ужасом, благоговением, чудом…
Я очнулась на земляном полу палатки – миска с вином опрокинулась, липкие пятна уже впитались в землю. Хорошо, что не перепачкали Джонке плетеных циновок.
Я медленно, еще не смея задуматься об увиденном, поднялась на ноги – измученная, но на диво спокойная. Оттерев амулет, убрав все приготовленное для гадания, я задула свечку и улеглась.
В белом сиянии луны я закрыла глаза и глубоко задышала, уплывая в сон. Только теперь, в безмятежном покое, я подумала об открывшемся мне в гадании ребенке. Тот лиловый свет… «Дитя мое, – думала я, словно сын или дочь уже могли разделить мои мысли, – кем или чем ты был прежде? Должно быть, Древним… Тем, чья Сила затмевает все мои потуги на знание и мудрость».
Кто-то из наших мыслителей предполагал, что каждый приходящий в мир существовал в нем и прежде. Каждый проживает не одну жизнь, и наши поступки в прежнем воплощении определяют наше нынешнее существование. Истина этих догадок подтвердилась для меня, когда Древний Ландисл признал себя единым существом с моим мужем. Может быть, в прежние времена Керован и был им.
Не это ли наследие Древней Силы сказалось в моем ребенке? Только ли семя Керована отмечено могуществом незапамятных времен? Я вспомнила свою тетю. Госпожа Мэт, сокрушая ализонских захватчиков, обрушила на них камни Иткрипта. Прибегнув к Силе, она погубила себя, но такой гибелью гордился бы каждый воин. А я… Почти ничему не обученная, не считая той малости, что переняла у тети Мэт и других Мудрых, я напрягала свою волю – свою Силу и теперь тоже могла по праву претендовать на кое-какое понимание старинного искусства.
Нет, не только наследие мужа сказалось в нашем ребенке – в нем есть и моя доля.
Тут меня посетила новая мысль, от которой я улыбнулась луне. Разве не может быть, что Сила, которую я чуяла в ребенке, принадлежит только ему и не зависит от происхождения? Довольно того, что Гуннора ответила на мой вопрос, дала мне уверенность. Я попробовала представить себе Керована с маленьким свертком в руках – такого же смущенного, как всегда бывают молодые отцы при виде пискливого красного существа, которое должны признать своим отпрыском.
Обрадуется ли он? Я всем существом надеялась на это и мечтала о его возвращении. Быть может, теперь он согласится осесть на месте, выстроить дом. Правда, помогая Бриате, он показал себя неплохой повитухой, но мне не хотелось бы рожать сына или дочь в глуши, без опытной и умелой Мудрой рядом.
Подсчитав в уме, я решила, что роды придутся примерно на Праздник Середины зимы, когда яростнее всего дышит Ледяной Дракон. Закрыв глаза, снова чувствуя, как подкрадывается дремота, я сонно – но твердо – решила, что нам с мужем надо обзавестись своим жильем (хижиной, замком, палаткой…), прежде чем…
За время жизни с киога мне еще не приходилось прибегать к своему искусству Мудрой, кроме как для себя самой. Я не могла забыть темного, замкнутого лица Ниду и остерегалась выдавать себя – как бы шаманка не увидела в том вызов своему положению.
Однако на второй день после попытки гадания случилось так, что у меня не осталось выбора. Среди дня, сидя в своем шатре, я услышала голос Терлис:
– Джойсан! Джойсан! Выйди, прошу тебя! – Не успела я встать, как она ворвалась за полог. – Джойсан! – Терлис, всегда такая спокойная, отчаянно вцепилась в меня. – Ты ведь Мудрая… Янос заболел… пойдем!
– Иду… – Я поспешно собрала свой мешок, просмотрела, все ли снадобья на месте. – Что с ним, Терлис? Успокойся, постарайся вспомнить.
– Я… С утра у него болела голова, но в остальном все было в порядке. Днем он прилег, сказал, что устал. А сейчас я подошла его разбудить – а от него так и пышет жаром. И он не просыпается, только мечется и стонет.
– Жар… сильный жар… – Я заглянула в мешок и убедилась, что все, что надо, на месте. – Когда придем к тебе, вскипяти воды. Нужен будет отвар черной ивы с шафраном.
В полутемной палатке Терлис я осмотрела мальчика. От сильного жара кожа у него натянулась, глаза провалились. Я испугалась, что начнутся судорог, если тотчас не сбить жар.
– Скорей, Терлис, – велела я, стягивая с ребенка одежду. – Отнесем его к ручью. Захвати чистую одежду и ковш. Надо облить его холодной водой.
Киога оглядывались на нас, спешащих к ручью. Терлис несла сына, я – свои снадобья и исходящий горячим паром горшок. Джонка догнала нас:
– Что случилось, сера?
– Янос очень болен. – Я ускорила шаг, и Джонка тоже. – У него сильный жар.
– Где Ниду? – спросила Джонка.
Терлис ответила, не оборачиваясь:
– Я спрашивала, но никто не знает, где она. Ее с утра не видели.
На берегу я поспешно помогла Терлис уложить мальчика на циновку, велела ей смачивать тряпку и обтирать его тело.
– Когда кожа немножко привыкнет к холоду, будем поливать прямо из ковша.
Пока она мочила и отжимала тряпку, я поспешно намазалась целебным маслом и зажгла принесенные с собой три голубые свечи. Поглядывая на хлопочущих над Яносом женщин, я забормотала заговор от лихорадки:
– Гуннора, защитница невинных, благослови Яноса, исцели его от горячки. Помоги мне в моем деле во имя всех Светлых душ. Да будет всегда твоя воля!
Взяв неостывший горшок, я отмерила в него порошок черной ивы и несколько щепоток шафрана, добавив для надежности малость сандалового дерева. Хорошенько перемешав, я оставила горшок студиться, приказав себе успокоиться и расслабив напряженные мышцы. Надо набраться терпения, сдержать себя.
Закрыв глаза, я глубоко задышала, призывая терпение и уверенность в себе. Целебная магия не подействует, если целительница не приведет себя в состояние спокойной уверенности, чтобы вызвать в сознании образ выздоровевшего больного. Представляя Яноса радостным, верхом на пони, я помешивала отвар, пока он не остыл настолько, чтобы перелить его в хрустальную мерную чашечку.
Я подошла потрогать мальчику лоб. Усилия Терлис не пропали даром – от прохладной воды из ручья жар спал, а отвар – хвала Гунноре! – должен был окончательно его прогнать. Поддерживая очнувшегося ребенка, я поднесла к его губам чашку. Мальчик поморщился от горького вкуса, но под уговоры – мои и матери – сделал глоток, и еще один. Укрыв его легкой простынкой, мы сели рядом. Я взяла руку Терлис и посоветовала ей представлять сына здоровым. Удерживая в голове этот образ, обратив всю волю на исцеление, я не услышала шагов с другого берега.
– Что здесь такое?
Я подскочила от резкого голоса и открыла глаза. На том берегу стояла Ниду, ее глаза под тяжелыми веками, всегда такие пустые, сейчас гневно сверкали.
Видя, что я молчу, ответила Терлис:
– Янос вдруг свалился в лихорадке, и сера Джойсан помогла.
– Помогла! – Ниду не прятала недоверия. – Окунула беднягу в ручей? Заставила давиться снадобьем? Ему, Терлис, нужны барабанные чары, а не это… это…
Что она хотела сказать дальше, осталось неизвестным. Удивленное восклицание Джонки заставило всех обернуться к мальчику.
– Смотрите, пот выступил на лбу. Наверное, жар спал.
Поспешив к малышу, я тронула его лоб и с облегчением перевела дух – Джонка не ошиблась. Терлис заботливо утирала сыну лоб, что-то ласково приговаривала, и в награду ей Янос открыл глаза:
– Мама… я пить хочу…
– Можно ему воды? – повернулась ко мне Терлис.
– Конечно! Такой жар иссушает тело. Дай ему воды – только прохладной, но не холодной.
Мы уже собирались отнести Яноса обратно в палатку, когда я оглянулась на Ниду. Та пропала. Убедившись, что мальчик спокойно уснул, я отдала Терлис остатки отвара, велела напоить его еще раз на закате и потом в середине ночи.
– Если понадобится еще, я утром заварю, – пообещала я, – но, скорей всего, будет не нужно. Постарайся, чтобы он не простыл, и пусть хотя бы утром посидит смирно. Я… – Я споткнулась от мелькнувшей мысли, что надо бы уйти в сторону, предоставить Ниду сказать последнее слово в лечении. – Если не увижу тебя утром, зайду в середине дня, – твердо закончила я.
Янос сейчас был под моей опекой, и я должна была убедиться, что он совсем поправился. Если Ниду не понимает ответственности лекаря, плохая она целительница.
– Спасибо тебе, сера Джойсан. – Терлис взяла меня за руки. – Ты вернула мне первенца, и я верю, что ты когда-нибудь узнаешь, как велик этот дар. Я у тебя в долгу, и мы с Ригоном охотно признаем этот долг. Я буду ждать случая расплатиться за твою доброту.
– Это я в неоплатном долгу перед тобой за тепло очага и дружбу, Терлис, – сказала я, не умея выразить всей силы своих чувств. – Да благословит Гуннора тебя и твоих детей!
Я вышла из палатки, чувствуя ком в горле и удивляясь, как глубоко растрогали меня исцеление Яноса и слова Терлис… Как будто все мои чувства вышли из глубины и крылись теперь под самой кожей. Отчего бы? Меня издавна учили владеть собой, скрывать чувства и мысли – еще когда готовили к роли хозяйки замка, пока война не закрыла для меня такое будущее.
Объяснение явилось неожиданно, и я улыбнулась собственной слепоте. Сколько раз я слышала от беременных об их «тонкокожести» – и что, думала, со мной, целительницей, такого не случится?
– Ты улыбаешься, госпожа, – холодно прозвучало за спиной. Развернувшись, я увидела выступившую из-за ближнего шатра Ниду. Шаманка была одета в свою неизменную мантию с капюшоном – темно-бурую, почти черную. На поясе ее висел барабанчик, и пальцы выбивали на нем частую дробь. – Чему улыбаешься? Какой-нибудь тайной радости? Или довольна, что выставила меня дурой?
Что-то неуловимое в ритме барабана мешало сосредоточиться, но я все же сумела найти слова:
– Конечно нет, сера Ниду. Я просто рада, что Яносу лучше.
– Конечно благодаря тебе. – Она придвинулась ближе, пальцы забарабанили быстрее. – Ты, я вижу, владеешь своей магией, и с ней, хоть она и не ровня моей, тоже приходится считаться. То есть… – Она забарабанила громче, ногтями, и принялась раскачиваться в такт. – Если ты хочешь здесь остаться. Хочешь, госпожа?
– Я… не знаю. – Я с ужасом почувствовала, как учащается биение сердца – вместе с барабанной дробью. – Пока мой муж не вернулся из разведки – придется остаться. Что мы будем делать потом, не знаю. Я ничего плохого не хочу. Пришла на зов Терлис, потому что она моя подруга.
Глаза на ее худом лице были как черные камни.
– Вижу, ты говоришь правду. Но бывают времена, когда и тот, кто ничего плохого не хотел, попадает в беду. Твои призывы растревожили отвечающих моему барабану Духов Сна. Мое дудочное зрение затуманилось. Уходи – сейчас же!
– Не могу. Мой муж…
– Твоему мужу, Джойсан, хватит собственных бед. Он, как и ты, госпожа, вмешивается не в свое дело, а ведь умеет еще меньше тебя. Смотри!
Она поднесла ладонь прямо к моим глазам, так что мне видна была на ней каждая линия. Глухой барабанный бой стал еще громче. Я хотела отстраниться от ее угрожающей руки, но не сумела пошевельнуться. Я смотрела на ладонь, не могла оторвать глаз и видела, как кожа на ней морщится, затягивается туманом, в нем возникает картина…
Керован стоял посреди бескрайней равнины с мечом наголо. Браслет на его руке светился, пламенел, по нему бежали красные с золотом руны. За его спиной я увидела что-то похожее на колодец, но его трудно было разглядеть среди темных миазмов Тени. У меня перехватило дыхание: я поняла, что Тьма тянет, взывает к мужу и тот отвечает на ее зов. Широко расставив ноги, вскинув голову, он обратился к ней лицом, и таким живым было видение, что я потянулась схватить его за плечо, оттащить от гибельного соблазна.
– Керован!
Я позвала вслух, потом мысленно, но муж не оторвался от того, на что смотрел, не обернулся ко мне. Не наваждение ли это, созданное Ниду? Но он совсем настоящий – стоит так близко, что я вижу тень на небритых щеках, вижу, как ветер треплет волосы на непокрытой голове, они отросли с тех пор, как он уехал. Почему он меня не слышит? Керован!
Он медленно сделал шаг… другой…
– Керован!
Собственный крик пробудил меня и заставил оглянуться кое-кого из киога. Я заморгала, дрожа, сердце дробно стучало, хотя барабан умолк. Ниду улыбалась мне, но в изгибе ее губ не было ничего от дружбы и человеческого доброжелательства. Она медленно опустила руку.
– Видела, госпожа? Твой муж может и не вернуться из разведки. Лучше уезжай без него и скажи спасибо, что осталась цела.
Во мне вспыхнул гнев, жгучий, как отравленная рана. Хотелось выхватить из-за пояса кинжал, а еще лучше – схватить оставшийся в палатке меч. Но гнев, когда он обуздан и сдержан, зачастую служит лучшим оружием перед лицом чужой горячности. Я сдержала голос:
– Ты знаешь, что я этого не сделаю, Ниду. Я жду возвращения мужа. Он и раньше встречался с Тенью и выходил победителем.
– Ты так думаешь? Хочешь посмотреть, что с ним в эту минуту?
Я не решилась принять ее предложение – согласие позволило бы этой женщине внушить мне любое наваждение, показать Керована мертвым – или хуже того. К тому же принявший дар магии от недоброжелателя связывает себя с дающим – и платит за это дорогой ценой.
– Нет, – твердо ответила я и, без дальних слов обойдя ее, направилась к своему шатру.
Только внутри, скрывшись и от дружеских, и от враждебных взглядов, я повалилась на тюфяк. Меня трясло, горло сводило от рыданий. Тот злой колодец – и идущий к нему муж! Жив ли он еще? Для ушей Ниду я нашла храбрые слова, но про себя слишком хорошо помнила, как упрямо Керован отказывался от помощи любых нечеловеческих Сил. Между тем против такого врага бессильна обычная сталь даже в руках самого умелого мечника. Если Керован пытался отразить угрозу мечом… Я закрыла глаза, ловя хоть какой-то след его мысли: лишь бы узнать… Но все усилия ничего не дали.
Я еще не один день по многу раз пыталась восстановить с ним связь, хотя большой надежды не было. Наш обмен мыслями и прежде был не слишком надежным и удавался чаще на том расстоянии, где слышен обычный голос, а еще лучше – через прикосновение. А сейчас он за много дней пути… И все же я то и дело замечала, что ищу его, зову – в пустоту.
Вечерами я без сил валилась на постель, потому что создание ребенка в первые три месяца тяжело дается женскому телу. Я не раз слышала об этом, а теперь убедилась на себе. Спасибо еще, что меня не мучила тошнота.
Не считая этой непривычной слабости и неотступной тревоги за Керована, чувствовала я себя неплохо.
Но в те дни у меня появилась новая забота, которую нельзя было списать на беременность: сновидения.
Я, что ни ночь, становилась другим человеком – молодой женщиной, но не человеческого племени. Я ни разу не увидела своего отражения, но пальцы словно вытягивались, искривлялись, и на них появлялся слабый жемчужный отлив, как если бы они покрывались тончайшей чешуей. На руках до плеч (я видела себя в тунике без рукавов) пробивался мягкий белый пушок с таким же перламутровым блеском.
Поначалу, едва осознав себе Другой, я просыпалась, но от ночи к ночи все дольше задерживалась в чужом теле и видела ее глазами. Та, Другая, жила в каменном замке – старинном, неизмеримо старом, куда древнее самых древних руин Высшего Холлака. Выглядывая из высокого окна – замок стоял на горе, – я твердо знала, что эти стены стоят здесь испокон веков.
А вот я не была стара – напротив, еще моложе, чем та, кому это снилось. Скалистые вершины меня не пугали: я знала в них каждый утес, каждую тропку и расщелину. Я почти каждый день спускалась с горы на равнину с лугами и перелесками. Меня особенно привлекали птицы и звери – и даже деревья и травы, – и не было для меня большей радости, чем посидеть у лесного ручья или побегать по лужайке.
Много ночей я чаще всего видела, как лазаю по горам или брожу по лесам. Странное дело: наяву та, Другая, не внушала мне никакого страха. Я ложилась, заранее зная, что увижу ночью, а с новым утром просыпалась выспавшейся, как после обычного глубокого и спокойного сна, за одним исключением. Раньше подробности сновидений скоро забывались, меркли, а эти с каждым часом становились все ярче, словно чужие глаза показывали мне историю, которая со временем должна была разъясниться. Почему-то я ни разу не усомнилась, что эти сновидения несут особый смысл… и с каждой ночью все больше уверялась, что так или иначе связана с Другой.
Может быть, оттого, что дни мои заполняла тревога за мужа, я стала с нетерпением ждать этих чужих снов.
Как-то раз мы с Терлис сидели перед ее палаткой, чесали лен для пряжи, и жаркое солнце ударило мне в глаза так, что я прикрыла веки. Потянуло в сон, хотя я не забылась до конца – ощущала теплый ветерок, слышала крики детей. Солнечный луч пронизал мои веки красным сиянием… Я уронила голову, и тут красный цвет… потемнел, сменился зеленоватым лесным сумраком. Я услышала журчание ручья… Его прохладная струя плескалась у моих ног, я стояла по щиколотку в воде…
Я вскинулась – и видение пропало. Но у меня перехватило дыхание от мысли, что я наяву вошла в мир снов. А не получится ли проникнуть в него по желанию? И стоит ли пробовать? В тех сновидениях я ни разу не уловила пятна Тени… Но ведь я сама говорила Керовану, что у Тьмы много лиц и обличий и иные могут показаться красивыми и приятными.
Терлис не сводила с меня глаз.
– Что это было, Джойсан? Ты как будто чего-то испугалась? Твое лицо так странно изменилось, а потом все прошло. Ты здорова ли?
– Совершенно, – успокоила я ее. – Разморило на солнцепеке, только и всего.
– Я закончу с куделью. А тебе надо пойти в шатер и вздремнуть. Я пришлю Яноса тебя разбудить, когда пора будет печь хлеб. Не забудь, сегодня Праздник Перемены.
Я, сдерживая зевоту, встала на ноги:
– И правда, спать хочется. Спасибо тебе, Терлис.
Возвращаясь в шатер, я подсчитывала, сколько дней прошло с отъезда разведчиков. Луна сегодня была почти полная – значит, больше сорока. А припасов они брали на месяц.
Только вчера Джонка уверяла меня, что все хорошо: они наверняка нашли дичь и, как и собирались, задержались поохотиться, хотя она все же надеялась, что отряд вернется к празднику. Я тоже надеялась – страх и одиночество преследовали меня со дня, когда Ниду показала мне стоящего напротив Тени мужа. Но Керован и остальные наверняка благополучно возвращаются – я не позволю себе думать иначе!
Керован… Все мои мысли были сейчас заняты им. Укладываясь, я вспоминала ночь, когда мы лежали с ним вместе, – ночь, когда зародилось наше дитя… Мне на миг даже почудилось тепло его тела. Веки отяжелели, я сомкнула их и, едва отдавшись сну, увидела мужа. Керован…
Я опять видела его мысленным взором – его и остальных разведчиков. Муж ехал впереди всех. Он был в кольчуге, и шлем затенял глаза, но я его узнала.
Я словно бы сверху смотрела, как они подъезжают к лагерю, но голосов не слышала. Равнина подернулась рябью, потускнела и снова вернула себе обычную весеннюю зелень. Они уже у самого лагеря. Я отметила, как быстро они скачут: только что между нами были версты, а теперь…
Звук шагов у моей палатки, постукивание по пологу… Керован! Я вскочила, бросилась его встречать – от облегчения, что с ним все хорошо, я летела легко, как пух по ветру. Его силуэт обозначился в дверном проеме.
И вдруг зрение мое прояснилось – это ударивший ему в спину солнечный луч блеснул на стали. Обнаженный меч в руках? Зачем?
Я хотела остановиться, но меня несло вперед, а он с изяществом опытного мастера клинка занес руку с мечом. Блестящая сталь ударила болью, расплавившей мое тело.
Я подняла глаза от насквозь пронзившего живот клинка и увидела самое ужасное – улыбку на лице Керована…
Крик мучительной боли, вырвавшись из глотки, разбудил меня. Я лежала на тюфяке, целая и невредимая, но в животе при первом движении отозвалось эхо боли, убедив меня, что она-то, во всяком случае, была настоящей. Меня достали мечом, но не стальным. Заклинание…
Я нетвердо поднялась на ноги – волоски на затылке стояли дыбом, одной рукой я невольно прикрывала живот. Но схваток больше не было. Я со всхлипом перевела дыхание. Кто-то желал мне зла, пытался убить моего ребенка, но, как видно, не достиг цели – благодарение благословенной Гунноре! Накрыв ладонью ее амулет, я вознесла короткую и наверняка бессвязную благодарность Янтарной госпоже.
– Джойсан, – позвала снаружи Джонка. – С тобой все хорошо? Ты так кричала…
– Все прекрасно, – откликнулась я, постаравшись совладать с голосом. – Я подвинула тюфяк, а там мышь – пробежала мне прямо по ноге. – Мне не пришлось подделывать испуга в натужном смешке. – Так глупо.
– Ничего, тут каждый бы испугался, – утешила меня Джонка. – Тогда прекрасного тебе дня. Жду тебя потом на празднике.
– Спасибо, Джонка.
Стыдясь, что пришлось выставить себя дурочкой, я, чтобы придать своему объяснению хоть какое-то правдоподобие, потянула тяжелый тюфяк, сдвинула его на шаг или два. И тут же заметила что-то между циновками. Потянув за краешек, я вытащила на свет свою льняную сорочку. Когда я подошла к двери и развернула сорочку, из нее что-то выпало и одновременно я увидела большую рваную дыру на груди – слева, напротив сердца.
Я подальше откинула полог и встала на четвереньки, вглядываясь в упавший на земляной пол предмет, но стараясь его не коснуться. Маленький продолговатый камешек, на тусклой поверхности светлые царапины – несомненно, руны.
Да, это чары, а камешек – их средоточие. Завернут в мою одежду, подложен под мою постель… Я задрожала от яростного гнева – больше всего хотелось показать все это Джонке, рассказать ей про свою беременность и потребовать смерти Ниду. Тот, кто прибегает к подобным чарам, не вскользь замарался Тенью. Шаманка недостойна служить народу киога. Видно, ревность толкнула ее на путь, что увел далеко от Света.
Но какие у меня доказательства? Порванная сорочка и камешек, каких полно в реке. Прожилки на нем могли быть естественными – хотя я знала, что это не так. Нет, мне надо отыскать вырванный из рубахи клок и посмотреть, что в него завернули. Тогда, если сочту нужным, смогу обвинить Ниду. А может быть, она, потерпев неудачу с первой попытки, откажется от новых? Навести чары на ничего не подозревающего человека – одно дело, а затеять поединок с подготовленным противником – совсем другое. Мне, конечно, не сравняться с Ниду Силой, но в мешке у меня найдется кое-что, способное послужить мощной защитой от Зла. А как только вернется Керован, мы покинем киога. Я никогда раньше не бежала от боя, но сейчас должна была думать не только о себе.
Приняв это решение, я поднесла к ткани амулет Гунноры, постаравшись не коснуться оскверненной рубашки.
– Благословенная Госпожа Урожая, помоги мне! Где лежит другой кусок этой одежды, как мне защитить себя?
Медленно я провела амулетом над полотном три раза по ширине, потому что Сила, которая коснулась его, определенно была противна природе.
Талисман слабо засветился, и руку мою повело вправо. Я поспешно подхватила мешок со снадобьями, подвязала волосы, одернула на себе одежду и, держа амулет в ладони, вышла в лагерь. Черный камешек, снова обернув тканью, я тоже прихватила.
Следуя слабой подсказке амулета, я направилась к рощице на ручье, к северу от становища. На ходу я старалась успокоить мысли, держать в узде гнев. Но меня не оставляли сомнения: не лучше ли рассказать Джонке, что творит Ниду, – и еще вопрос, почему шаманке не удалась ее волшба.
Наконец, с превеликим трудом продравшись сквозь колючие кусты (талисман вел меня напрямик, и я не решилась свернуть к тропинке), я нашла то, что искала.
Куст бузины – ну конечно! Бузина всегда применялась для самого мрачного колдовства – изгнания враждебных духов, проклятия… Маленькая, грубо вырезанная фигурка покачивалась на ветру. Присмотревшись (из осторожности – на расстоянии), я разобрала, что вырезана она, кажется, из корня. Для таких дел подходят несколько растений – ясень, переступень, но я не сомневалась, что Ниду не остановилась на полдороге – прибегла к настоящей мандрагоре, редчайшему мощнейшему средству, но только не в чарах, связанных с плодородием. Фигурка была закутана в клок моей сорочки и приколота к стволу бузины костяной иглой, проткнувшей крошечный живот.
Снова корчась от отвращения к такой злобе, я принялась ножом трясти стволик, пока куколка не упала с него. Потом я поискала взглядом рябину – самую сильную защиту от любого колдовства. Ближайшее дерево росло в нескольких шагах.
Перекатив куклу на обрывки сорочки и старательно избегая прикосновений, я отнесла этот узел злобы к раскидистому дереву и обратилась к нему:
– Добрая рябина, молю тебя, избавь меня своей Силой от злых чар. Прошу именем благословенной Гунноры и всех сил Света!
Острием ножа я быстро выкопала ямку под ветвями рябины, но в стороне от корней, чтобы не повредить дереву. Так же, ножом, я закатила узелок в ямку и старательно засыпала землей, хорошенько притоптав.
Из своего мешка я достала головку чеснока, содрала сухую шелуху и, разделив чеснок на дольки, воткнула каждую в утоптанную землю. Потом вычертила ножом защитную руну, трижды нашептав:
– Зло связанное, здесь и оставайся навеки. Никому не вреди!
Напоследок я рассыпала на том месте щепоть соли и встала, отряхивая одежду. Выпрямляясь, я затылком почувствовала на себе чей-то взгляд. Я уговаривала себя, что это просто нервы у меня звенят, как натянутая на станке нить, и почти уговорила, когда услышала шаги. С ножом в руке я повернулась им навстречу.

6
Керован

С каждым шагом к колодцу движения мои замедлялись. Все жарче разгоралось желание вскочить на Некию и скакать прочь. Гарет был прав – я не колдун. Я не владею оружием для такой битвы. Чистое безумие – не имея защиты, схватываться с таким явлением Тьмы. Мне было страшно, все сильнее костенели ноги. Но я не повернул обратно – отчасти, думаю, меня удерживала гордость, но еще и врожденное упорство, всегда заставлявшее лицом к лицу встречать врага, даже без надежды на победу. Настоящей храбростью такое упрямство не назовешь, хотя и оно придает сил.
Наконец я подошел вплотную. Колодец снова заманивал меня, журчание прохладной воды обещало утолить жгучую жажду. Рука моя потянулась к кошелю на поясе – я хранил в нем кусочек того же вещества, из которого был сделан мой браслет. Квантовое железо – назвал его Ландисл. На солнце оно блеснуло таким же голубым отсветом, что и полоска у меня на запястье.
Один взгляд на его блеск сорвал так легко захватившие меня чары.
Как мало я знаю! Возможно ли призвать Силу из этого осколка благословенного металла?.. Призвать?  Я прочистил горло. Рука сама поднялась, выставив кусочек квантового железа подобно щиту. Голос мой звучал хрипло, слова шли с запинкой, но более искренней мольбы я еще не возносил.
– Если есть здесь Те, кто от Света, услышьте мой зов: помогите мне в моем деле! Помогите сломить Силу этого Темного. Прошу смиренно, потому что без благословения Света я – ничто.
Выставив вперед правую руку с кусочком квантового железа, я застыл в ожидании, ощущая боль там, где зубы Обреда прокусили мой большой палец левой руки. Кровь из ранки еще капала в пыль. И тут меня осенило. Кровь! Она усиливает любое заклятие!
Кровь использовали и для добрых, и для злых чар. Я медленно сжал пальцы левой руки в кулак, поднял его над правой. Три красные капли упали на голубой осколок. И полыхнули пламенем, словно я пролил в огонь масло или вино.
И тогда, действуя осколком как пером, я нарисовал в воздухе знак… крылатый шар, который месяц назад чертил на земле жезл Джойсан.
Раз, и другой, и третий я чертил этот знак над колодцем – и на третий раз символ ожил, обозначился красными линиями с голубой каймой, как бы родившись из чистого света. Я был так поражен, что чуть не выронил кусочек металла (потому что и наполовину не верил в себя и никак не ожидал ответа). Символ не угасал и держался перед моей грудью как щит. Мои копыта коснулись основания кустов, поддерживавших те цветы. Затаив дыхание, я сквозь крылатый знак уронил свой талисман в разверстое устье колодца.
Земля покачнулась; мне, чтобы не упасть, пришлось вбить копыта в почву. Из устья колодца вырвалась туча мутной пурпурной Тьмы. Мысленным слухом я уловил низкий стон, перешедший в скулящий вой. Зрение помутилось, когда над головой прошло облако пара, и я подавился его тошнотворной вонью.
Менялся сам облик колодца – растекался стоячей водой, превращаясь в гнилую лужу. Это… существо… создание… как его ни назови – такой же колодец, как я – верховный военачальник! Тварь принимала самый заманчивый для жертвы облик. Нам хотелось пить – мы увидели колодец. Другому путнику она могла представиться отягощенным плодами деревом, а то и обворожительной женщиной – если путник-мужчина изнемогал от долгого одиночества.
Пропали каменные стенки, и на их месте явилось нечто столь чуждое, столь противоестественное, что глаза не улавливали точного образа. Почудилось на миг свиное рыло, морда, сверкнувшая влажной краснотой зубастой пасти, а потом мне пришлось заслонить глаза. Ослепительный голубой свет (тот же цвет, что в нарисованном мною символе) залил всю картину, и жалобный вой перешел в визг. Заткнув уши ладонями, крепко зажмурившись, я скорчился перед лицом окончательной гибели этого наваждения – пережидая бесконечные мгновения.
Кто-то тронул меня за плечо – оглянувшись, я увидел Гарета и рядом с ним Обреда. Нита в нескольких шагах от нас, держа в поводу коней, смотрела огромными глазами. Я, еще дрожа, встал и осмотрелся.
Земля осталась цела, но по ней раскатились камни, словно кто-то вырвал с корнями растение. У меня на глазах между булыжниками пробилась чистая струйка и, булькая, устремилась в низину. Я поднял браслет, но не ощутил предостерегающего тепла.
Гарет так хлопнул меня по плечу, что я чуть не упал – ноги еще подгибались.
– Ты справился! Могущественная магия, господин мой! А говорил – не учился!
– Я и не учился. – Я, не веря своим глазам, уставился на новорожденный ручеек.
– Но… – он тоже повернулся к воде, – откуда же ты знал, что делать?
– Я не знал. Просто угадал.
– Угадал? – моргнул Гарет.
– Угадал?  – ужаснулся Обред, и я, слушая его басовитый рокот, почувствовал, что беспомощно улыбаюсь.
От облегчения у меня кружилась голова. Я пожал плечами:
– Ты сам сказал: получилось.
Услышав смешок Ниты, все мы обернулись к ней. Девочка с сердитой насмешкой обратилась к моим спутникам:
– Ушам не верю! Вам мало, что лорд Керован уничтожил Зло? Он еще должен объяснить , как это делается?
Она расхохоталась, и мы все подхватили ее смех, хоть я и был еще слаб, потратив столько жизненных и душевных сил.
Осторожно испробовав воду, Обред объявил ее чистой, так что мы умылись и наполнили мехи. Одну за другой напоили лошадей, потом напились люди – потому что киога всегда заботились прежде о своих животных, а потом уж о себе.
В ту ночь, задержавшись у нового источника, мы собрали Совет, где каждый и каждая высказывали свои мысли: продолжать разведку или повернуть обратно. Гарет напомнил, что младшие наши всадники могут опоздать к Празднику Перемены, отчего им придется еще год ждать признания взрослыми, и высказался за возвращение. Мне жаль было отказываться от поисков, ведь киога так скучали по горам, но это сожаление затмила мысль, что скоро – совсем скоро – я увижу жену. Образ Джойсан не покидал меня днем и делил со мной ложе ночами. И теперь, когда мы уже не удалялись от становища, а приближались к нему, я едва сдерживал нетерпение. Обратный путь был быстрее, и ехали мы прямой дорогой, не отклоняясь в стороны. Наши кони чуяли впереди дом, так что нам приходилось их даже придерживать. Обред каждое утро рассылал охотников на поиски добычи, и мы набили немало дичи.
Однажды, уже за полдень, я высмотрел на горизонте несколько дымков и указал на них Обреду. Тот, заслонив глаза от солнца, всмотрелся и кивнул:
– Да, мы почти дома.
Моя Некия шла ровной рысью. Теперь, может быть отозвавшись на непроизвольное движение коленей, она перешла на легкий галоп и запрядала ушами, словно говоря: «Ну что, поскакали?» Я, припав к ее гриве, отпустил поводья. Она рванулась таким размашистым шагом, что у меня глаза заслезились от ветра. И ни звука, кроме быстрого перестука копыт по сухой земле и шороха раздающейся перед ее полетом травы, пока меня не догнал хор восторженных криков. Сам воздух наполнился грохотом наших подков – мы летели на лагерь, как на вражеское войско.
Я натянул поводья в тени первого шатра, а глазами уже шарил среди сбегающихся киога в поисках жены. Спешившись, я стал вываживать кобылу по площадке, чтобы ее не настиг запал или колики. А Джойсан все не шла! Некия задышала ровнее, пятна пота на ее боках остыли и стали подсыхать. Увидев в толпе встречающих Джонку, я поманил ее:
– Где Джойсан?
– Кое-кто видел, как она шла к ручью, вон туда. – Джонка махнула рукой на север, где стояла небольшая роща. – Когда сторожа высмотрели пыль от ваших копыт, я послала за ней Валону.
Мы все как один устремили взгляд на темную зелень деревьев, ловя глазами…
Проблеск белого! Два проблеска. Джойсан, держа за руку дочку Джонки, выбежала из леса. Я ждал ее, с трудом смиряя нетерпение, – меня удерживал повод Некии в руке. Противно обычаям киога было бы не позаботиться о коне после скачки. Гарет тронул меня за плечо:
– Давай я ее возьму, господин. – Мальчик потянулся к поводу Некии. – Клянусь долгом перед тобой, что позабочусь о ней, как о своей.
– Спасибо тебе, Гарет.
Я отдал ему повод, потрепал кобылу по спине и бросился бежать.
Мои копыта выбивали пыль, время растянулось, но все же настал миг, когда я снова обнял жену. Она ничего не говорила, только смеялась, а потом всхлипнула и так ухватилась за меня, что пережитая тревога стала ясна без слов. Я и сам мог только прижимать ее к себе и бормотать ее имя, ощущая теплоту мягкого тела, вдыхая запах трав от ее волос, – и благодарить все Силы Света, что мы оба целы и снова вместе.
Наконец мы разжали руки и отступили на шаг, разглядывая друг друга.
– Зачем ты… – начал я.
– Я тебя видела! – выпалила она одновременно со мной.
Мы рассмеялись, и я попросил ее рассказывать первой. Джойсан перестала улыбаться, и я увидел в ее глазах эхо ужаса.
– Я тебя видела, Керован. Ты стоял перед колодцем, который был не колодцем. Он был от Тьмы.
– Да… – Меня чуть затрясло от одного воспоминания о том злом месте. – Верно, там было что-то от Тьмы. Что – точно не знаю. Но его начисто уничтожил тот кусочек квантового железа, что я ношу при себе, – помнишь?
– Помню! Но как ты догадался, что он поможет?
Я заколебался.
– Я просил помощи Света, и нужные слова и поступки сами приходили на ум. Может, Древние отозвались… Или то была память прошлого… очень давнего.
Мне подумалось о наследии, которое раз или два позволяло духу Ландисла войти и заполнить меня целиком. Джойсан кивнула, и я понял, что она уловила и поддержала мою догадку.
– А теперь мой вопрос. – Я махнул рукой на оставшийся за спиной лес – мы уже шли к лагерю, я обнимал жену за плечи, а маленькая Валона чуть приотстала. – Зачем ты туда ходила? В эту рощу? Джонка сказала, ей пришлось послать за тобой девочку.
Джойсан встретила мой взгляд и сразу потупилась, словно высматривала неровности заросшей тропинки.
– Я искала… куст бузины.
– Нашла?
Я заметил кошель для сбора трав у нее на поясе и заключил, что бузина понадобилась ей для какого-то целебного настоя.
– Да.
Она ничего больше не прибавила, но теплое прикосновение ее мысли было не хуже поцелуя. Когда мы дошли до шатров становища, Валона убежала по своим делам, оставив нас глазеть на суету в лагере. Мужчины и женщины вытряхивали лучшие свои одежды, развешивали их проветриться на ветерке. Почуяв запах жареного мяса и хлебной выпечки – после без малого двух месяцев на дорожном пайке, – я жадно потянул носом и проглотил слюну.
– Что тут происходит, Джойсан?
– Я не… А! – Она хлопнула себя по лбу. – Да это же Праздник Перемены! У меня было столько… забот, что я совсем забыла. Мне надо помочь Терлис с хлебами – я ей обещала, Керован.
Она умоляюще воззрилась на меня:
– Это совсем ненадолго, а потом мы опять будем вместе.
Я неплохо сумел скрыть разочарование:
– Конечно. Только кто такая Терлис?
Жена объяснила, что они с Терлис сдружились, пока Ригон (муж Терлис) и я были в отлучке. Через несколько минут мы уже скреблись в полог бурого шатра, ярко разукрашенного алыми косичками конского волоса.
Терлис оказалась рослой и пышной женщиной, косы доставали ей почти до коленей. Ее мужа Ригона я помнил: нам как-то выпало вместе стоять ночную вахту. Это был маленький жилистый мужчина, и словами он был небогат, как и телом. Но взгляду его карих глаз я доверился с первой встречи.
Их маленький сын Янос обошел меня с опаской, как пугливый жеребенок, измерил глазами и вдруг с ухмылкой мотнул головой. Джойсан, познакомив меня с семейством подруги, склонилась к маленькому седлу и подхватила на руки малышку.
– Вот, Керован, это Энния. – Девчурка сонно захлопала глазами, сунула палец в рот и доверчиво опустила головку на плечо моей жены. Видя это и уловив ласковый свет в глазах Джойсан, я сжался, как от провернутого в ране ножа. Я верно угадал – Джойсан нужен был свой ребенок, а я не мог ей его подарить.
Я, кусая губу, отвернулся, и тут она тронула меня за локоть:
– Хочешь ее подержать, муж?
Я замотал головой и попятился, с трудом сдерживая голос, – и все равно в тишине палатки он прозвучал слишком резко.
– Нет, она же расплачется у меня на руках. – Я закашлялся и повернулся к выходу. – Я устал, госпожа моя, и весь в пыли с дороги. Скоро увидимся.
Пригибаясь под пологом двери, я услышал оклик Джойсан, а потом молчание. Я купался в нежном солнечном сиянии и моргал, чувствуя вновь подступившую к горлу горечь: что же я никак не смирюсь с мыслью, что мне не стать человеком, как все? Вот теперь я, кажется, обидел Джойсан. Проклиная себя, я услышал вдруг голос Гарета:
– Мой господин! Керован!
Он бросился ко мне, поднырнув под большим подносом с хлебами в руках у какой-то старухи. Дождавшись, пока мальчик окажется рядом, я первым делом задал вопрос, без которого не обошелся бы ни один воин, будь он из племени киога или из долин:
– Как лошади? Некия?
– Я ее почистил, напоил и пустил пастись, господин. С ней все хорошо. Копыта и бабки я проверил.
– Спасибо. – Я обвел глазами взбудораженно кипевший лагерь. – Готовишься к вечернему празднику?
Гарет растянул губы в сдержанной улыбке:
– Мое дело большей частью не лезть под ноги. Мать печет и жарит и ворчит, что мы едва не опоздали, а отец по приказу Джонки собирает Совет. От этого мать еще пуще ворчит – ей придется ради Совета оторваться от стряпни.
– Зачем Джонка созывает Совет? Так всегда делают перед Праздником Перемены?
– Нет.
По лицу его скользнула тревога, но он тут же встряхнулся, как лошадь встряхивается от мух. Новый поворот событий его явно беспокоил. Я, чтобы повернуть разговор на другую дорожку, кивнул на лагерь:
– Воину стыдно в таком признаваться, но я не знаю, где мне отвели квартиру. Приехали вечером, в темноте, и в вашем гостевом шатре я провел всего одну ночь. Покажешь?
– А как же!
Я пошел за ним по узким проходам между рядами палаток и оказался наконец перед запомнившимся шатром. Здесь сразу чувствовалась рука Джойсан: она умела устраиваться как дома в любом временном жилище. Бережно пересаженные весенние цветы расцветали под «стенами» из конских шкур, и внутри остро пахло развешанными сушиться травами. Я содрал с себя кольчугу и пропотевшую одежду под ней. Тут подоспел Гарет с ведром воды, мылом и шершавым полотенцем. Пока я мылся, брился и укрощал самые непокорные вихры на голове, он уже достал из моего мешка чистую смену белья.
Одевшись во все чистое, я отнес свою поклажу в спальную половину и при виде лежащего там тюфяка ощутил, как горит кровь в жилах. Эту ночь я проведу не один…
Возвращаясь к жилью Терлис и Ригона, я заметил, что толпа людей впереди быстро расходится. Гарет поднял на меня удивленные глаза:
– Совет закончился. Интересно, что там было?
Вглядываясь в лица людей, я отметил, что многие выглядят недовольными исходом – каким бы он ни был. Здравый смысл подсказывал, что собрание могло вовсе не касаться нас с Джойсан, но не успел я успокоить себя, как в проеме шатра Терлис показалась Джонка и следом за ней – Джойсан. В глазах жены я увидел тревогу, а добродушное округлое лицо Джонки стянулось и заострилось. Она почти оттолкнула нас, бросив на ходу лишь одно невнятное слово.
Я ускорил шаг.
– Что случилось, жена? Что так расстроило Джонку?
– Это из-за Совета? Что случилось? – звенящим голосом подхватил Гарет.
Джойсан мяла в руках испачканный в муке фартук и отводила взгляд. Тут из-за входного полога показалась Терлис с малышкой на руках. Она и ответила нам:
– Это из-за шаманки Ниду. Она потребовала на сегодняшнем празднике выбрать барабанщика Тени. Она в своем праве…
Услышав, как захлебнулся воздухом Гарет, я спросил:
– Что это значит? – При виде их мрачных лиц меня тронул холодок безымянного страха. – Что такое – барабанщик Тени?
Терлис ответила ровным – слишком ровным – голосом:
– Шаман вправе выбрать себе в помощники юношу или девушку. Если барабанщик выказывает способность к шаманскому ремеслу, шаман берет его в подмастерья, в учение. Если нет, через год барабанщика отпускают и по жребию выбирают нового ей в услужение.
– И что делает этот барабанщик на службе шаману?
– Что пожелает Ниду, – тускло отозвался Гарет. – Барабанит, призывая Духов Сна, – эти тени дают ей Силу… Собирает и готовит травы, подметает ее шатер, всюду за ней ходит, приносит еду… Отдает кровь, душу и жизнь для ее чар…
– Этого никто не доказал! – резко перебила Терлис, но ее нескрываемое беспокойство опровергало слова. – Тремон всегда был слаб здоровьем.
– Вот и не надо было отдавать его в услужение, какой бы ни выпал жребий. – Гарет зло стиснул зубы. – Он был мой лучший друг. Пусть я был намного младше, все равно мы друг друга любили. А после выбора я видел, как он худеет и бледнеет. Сколько раз спрашивал, что с ним за беда. У него был стыд в глазах – но ответить он боялся. А потом… его не стало. Не знаю, что случилось, что довело его до смерти, но знаю, что так нельзя! Нельзя позволять ей выбрать нового!
– А почему она именно сейчас спохватилась? Сколько прошло с тех пор, как ей служил Тремон? – спросил я, опустив ладонь на напряженное плечо мальчика.
– Тому уже почти восемь лет, – ответила на мой второй вопрос Терлис. – А вот почему… – Не договорив, она пожала плечами. – Не знаю.
Но я заметил, как вскинулась Джойсан, и уловил в ней виноватость, которую она тотчас постаралась скрыть.
– Ты что-то знаешь, госпожа моя?
– Твоя жена тут ни при чем, господин Керован. – Терлис хорошо сдерживала гнев, но в ее спокойном голосе звучало предостережение. – Что ей еще оставалось, если Янос заболел?
Я медленно склонил голову:
– Начинаю понимать. Значит, спасая твоего мальчика, Джойсан невольно посягнула на обязанности Ниду, прогневив шаманку, и теперь та решила утвердить свою власть, требуя нового барабанщика. – Я обернулся к жене. – Неудачно для нас, Джойсан, но Терлис верно сказала: ты не могла поступить иначе. Ты пробовала объяснить Ниду, что не желала ей зла?
Джойсан сверкнула глазами – я всего раз или два видел в них такие искры.
– Исполняя долг целительницы, я ни перед кем не обязана отчитываться и извиняться, Керован. Даже перед тобой и тем более перед Ниду.
Она, хлопнув пологом, скрылась в шатре.
Я вздохнул:
– Видно, неумело я подобрал слова. Я совсем не хотел сказать, что Джойсан плохо поступила…
Терлис поспешно закивала:
– Она это понимает, как и я, господин. – Она кинула быстрый взгляд на палатку. – Она отойдет.
– Она не болела, Терлис? – спросил я и ответил на ее любопытный взгляд. – Глаза у нее… под ними тени, как от усталости. И она… переменилась… – Я сбился, сам не слишком понимая, что имел в виду.
– Джойсан здорова, Керован, – заверила Терлис и вдруг улыбнулась, словно какой-то потаенной шутке. – А мне пора посмотреть, как там хлеб печется.
Ее слова словно послужили сигналом: в вечернем воздухе прозвенел гонг. Обернувшись, я увидел, как взрослеющие юноши и девушки показываются из своих шатров: в лучших одеждах для верховой езды, при оружии.
– Ты готов? – спросил я Гарета.
– Нет… я… – Он кинул взгляд на молодежь – кое-кто уже махал ему. На лице Гарета отразилась подступающая паника. – Что мне?..
Я, взяв за плечо, торопливо направил мальчика к палатке его родителей:
– Тогда не теряй времени!
Я помог ему быстро переодеться и приладить оружие, после чего проводил на поле к югу от лагеря.
Киога разгородили поле на площадки, где будущие воины должны были показать свое искусство в обращении с луком, копьем и дротиками, в метании ножей с седла и с земли.
– Стой здесь, займи место в строю, – прошипел я, подталкивая Гарета к товарищам. – Я приведу твоего коня.
Его жеребец Венги беззаботно пасся на западном поле. Хорошо, что я часто ехал рядом с его хозяином, так что сейчас он охотно отозвался на мой зов. Я быстро взнуздал коня и вскочил к нему на спину. Гарет легко обойдется без седла – в его племени мало кто давал себе труд седлать коня, если не было нужды везти груз.
Венги успел отдохнуть после дневной скачки и теперь зафыркал, почуяв других коней и заслышав ободряющие крики толпы.
Убедившись, что Гарет вполне готов к испытаниям, я взглянул на него с земли и отдал воинский салют. Паренек ухмыльнулся, тряхнул головой, отбрасывая темную челку, и ответил тем же.
– Спасибо, господин. А когда мне придет срок отдать кровь и быть принятым, ты встанешь рядом со мной? Тремон бы встал, но он…
Я кивнул:
– Понимаю. Это честь для меня.
Он отъехал, а я отступил в толпу, любуясь молодыми людьми. Через несколько минут меня тронула за плечо Джойсан.
Я нерешительно коснулся ее руки, потом взял ее ладонь в свои. Следя за выступлением подростков, мы соприкоснулись мыслями. Я обратился к ней:
«Прости меня за обидные слова. – Пальцы ее лежали у меня на ладони – маленькие, намозоленные, а ответные мысли влетали в сознание теплыми искорками. – Я не подумал».
«Забудь об этом, муж, – мгновенно ответила она. – Ты был утомлен и не мог знать…»
Ее мысленный «голос» отдалился: мысль ушла туда, куда я с моим скудным умением не мог за ней последовать.
«Чего я не мог знать? Что-то случилось, пока меня не было?»
Я сквозь зарево заходящего солнца высматривал Гарета – тот как раз метнул дротик в набитую сеном лошадиную шкуру, и зрители взорвались криками, когда зазубренный наконечник вошел в мишень, едва не пробив ее насквозь.
«Об этом после поговорим, муж».
Я виновато вскинулся, поняв, что пропустил несколько слов моей госпожи. Но прикосновение ее мысли было согрето пониманием.
«Этот мальчик, Гарет… вы сдружились. Я рада…»
«Он отличный парень… Тебе бы познакомиться с его сестренкой Нитой. Такая смешная…»
Я несколькими вспышками воспоминаний рассказал ей о спасении тонущей девочки.
В ее мысленном отклике было столько восхищения и похвал, что я почувствовал себя не меньше чем героем сражения. Я, не отрывая глаз от продолжающегося испытания на меткость Гарета, коснулся пальцами ее губ. Джойсан, тоже не поворачиваясь, легко, как бабочка, погладила мне пальцами щеку.
Когда солнце, собираясь нырнуть за край, окрасило пламенем западную равнину, мы собрались для церемонии посвящения. Я стоял рядом с Гаретом вместе с его отцом Клеоном и матерью Ангой. Джонка с Ниду заняли почетные места по сторонам древней, в пятнах лошадиной шкуры. Шаманка держала в правой руке изогнутый полумесяцем клинок. Наконец подошла очередь Гарета, он выступил вперед, встал один перед рядами.
Джонка сурово вопросила:
– Гарет, сын Клеона, сын Анги, готов ли ты отдать свою кровь для процветания киога? Готов ли ты с этого дня и впредь стать живой преградой против всякого Зла, грозящего твоему народу?
– Готов.
Мальчик протянул руку и не дрогнул, когда Ниду провела ртутно-блестящим лезвием по его запястью. Показалась алая струйка, капли разбились о древнюю лошадиную шкуру, пятно смешалось с другими пятнами.
Ниду, постукивая ногтями по висевшему на поясе барабанчику, завела песню. Черные рукава ее одеяния захлопали на вечернем ветру и вдруг показались мне похожими на огромные крылья. Вспомнив рассказ Обреда про гарпию, я вздрогнул, встретившись с шаманкой глазами, – что, если и она владеет мысленной речью?
Но тут Джонка выступила вперед, зажала чистым полотном ранку на запястье Гарета и обняла молодого мужчину.
– Добро пожаловать! Да наградит тебя Мать Кобылиц мудростью в Совете!
Толпа вокруг ликовала, и я, разорвав свою зрительную связь с Ниду, присоединился к добрым пожеланиям зрителей. Через несколько минут мы, усевшись, по обычаю киога, прямо на землю, наслаждались пиром, который сразу стер из памяти унылое однообразие дорожных трапез.
Рядом со мной сидела Джойсан, переодетая в чистое полотняное платье со шнуровкой лифа и богатой многоцветной вышивкой. Волосы она свободно распустила по спине, как носят молодые девушки. Поглядывая на нее через край кубка, я подумал, что никогда еще не чувствовал ее такой желанной. И смутился, наткнувшись на ее взгляд, сообразив, что жена уловила мою мысль… поняла, что я думаю о ней и что  я думаю.
Трудно сказать, что согрело меня больше – ее улыбка или вино. Я как раз подумывал сослаться на усталость, чтобы сбежать с ней в шатер, когда поднялась Джонка. Лицо ее, обычно такое добродушное, холодно застыло, и пирующие при виде его сразу смолкли.
– Сегодня у нас праздник, но и среди веселья нам нельзя забывать о долге. Ниду потребовала сегодня избрать для нее барабанщика Тени, чтобы служил ей в ее служении нам. Все избранные, прожившие от пятнадцати до девятнадцати лет и не обрученные, – прошу вас встать.
Красноватые отблески факелов легли на помрачневшие молодые лица. Джонка с Обредом прошли между юношами и девушками, раздавая полоски сухой кожи. Каждому она велела надписать свое имя и бросить жребий в стоявшую посреди площадки корзину. Когда это было исполнено, Ниду выдвинулась вперед. Ее костлявые запястья и тонкие пальцы казались особенно белыми на темном одеянии. Шаманка, закрыв глаза, запустила руку в корзину и принялась шарить, шарить…
От шороха ее жадных пальцев у меня тяжело забилось сердце. Голову стиснуло кольцом, как от раздавшегося за пределами слышимости грома: он есть, он грохочет – и нет его. Я понял, что должен положить этому конец, должен выкрикнуть… должен, должен…
Ниду с победной усмешкой извлекла руку. Медленно разворачивая вытянутую полоску, она не отрывала глаз от собравшихся киога.
– По закону Света, барабанщиком Тени быть Гарету, сыну Анги, сыну Клеона.
– Нет, – беззвучно выговорили мои губы.
Щек словно коснулся темный ветер. Кругом бормотали – кто с облегчением, кто с волнением, кто с огорчением. Мое оцепенение нарушила Джойсан. Она дрожащими пальцами взяла меня за руку:
– Идем, Керован. Сегодня мы ничего не изменим. Завтра поговорим с Джонкой, подумаем, нельзя ли что-то сделать.
Я тупо позволил ей увести меня от костров в темноту.
– Надо найти Гарета, поговорить с мальчиком. Наверняка есть способ помочь… наверняка!
– Есть. – Она кивнула в ответ на мой взгляд. Я почти не различал ее лица в тени шатров, но голос звучал уверенно. – Терлис сегодня сказала мне, что, если избранник отказывается от выбора, бросают новый жребий.
– Но?.. – По ее тону я понял, что за такое решение приходится дорого платить.
– Отказаться – позор. Если Гарет откажется, люди долго будут его чураться.
– Лучше так, чем служить Ниду, – эта женщина мне отвратительна. Она колдовством подделала жеребьевку.
– Я тоже так думаю. Завтра поговорим с Джонкой и мальчиком.
– Да…
В голове у меня шевельнулась какая-то мысль, дразнила, но не давала себя ухватить. Я вдруг зевнул, усталость легла на плечи тяжестью кольчуги в битве. Завтра… завтра я буду соображать яснее.
В палатке я сразу бросился на тюфяк. И, должно быть, задремал, но очнулся, когда Джойсан легла рядом. И погладил ее освещенную луной щеку – как недавно она гладила меня.
– Как хорошо дома, Джойсан. Я скучал по тебе… очень.
Речи у меня, как всегда, не складывались. Как это другие мужья находят для жен ласковые слова и почему я не умею? Считаные разы я решался подумать – не то что сказать: «Я тебя люблю», – мне чудилось, что стоит признаться в своих чувствах, как дорогой мне человек – Ривал, Яго, отец – безвозвратно уходит, словно обреченный моим признанием.
– Я думала о тебе каждый день, каждый час, – шепнула она в темноте. – Я просила Гуннору вернуть мне тебя и всем сердцем благодарна, что Янтарная госпожа ответила на мою мольбу.
Луна, в одной четверти от полнолуния, светила нам сквозь откинутое полотнище шатра, показывая мне ее лицо, темную волну волос, шнуровку ночной сорочки. Тени, касаясь Джойсан, очерчивали в серебристом лунном сиянии легкие впадинки щек, полноту груди… полноту, что показалась мне новой, волнующей…
Рука моя, когда я снова коснулся ее щеки, чуть дрожала, и ответные слова нашлись:
– Может быть, Госпожа Урожая и помогла мне на реке и с колодцем. Но, Джойсан, ты сказала, что пока меня не было, с тобой тоже что-то произошло. Что?
Она медлила и, только когда рука моя бережно коснулась ее плеча, ответила, чуть задыхаясь:
– Мы договорились, муж мой. В эту ночь ничего из внешнего мира. Только мы с тобой.
– Но…
– Эта ночь только для нас двоих. Без Гарета, Ниду и… других…
Нежное обещание ее мягких губ положило конец спору и мыслям… остались только касания, чувства…
Наконец я заснул без сновидений, провалился на такую глубину, как если бы надо мной встала гора моего отяжелевшего, скованного дремотой тела.
Я не видел снов, но что-то подкрадывалось ко мне – неощутимо, но явственно овладевало мной… Это походило на головную боль после лишнего кубка вина или удара – такая тупая боль дает себя знать даже сквозь сон, хотя спящий слишком измотан, чтобы проснуться и ощутить ее в полной мере.
Солнечное тепло на щеке привело меня в чувство. Я наполовину скатился с тюфяка, в руке сжимал выглаженную ладонью и временем рукоять меча и уже успел наполовину вытянуть клинок из ножен. Я не сумел подавить стон – он сорвался с моих губ, едва я осознал, что за боль меня мучит.
– Ну почему именно теперь? Почему?
Горечь обиды отозвалась едкой сухостью во рту. Тело плохо слушалось, но та Сила подгоняла его, как человек своей силой и волей гонит загнанную лошадь. Я встал, занемевшими руками нашарил штаны, кольчугу. Джойсан еще спала, и я, преодолевая сопротивление той внешней Силы, заставил себя коснуться ее плеча, разбудить. Каким бы настойчивым ни был призыв, я не мог оставить ее позади – не мог и не хотел!
Она сонно забормотала, но едва увидела меня одетым, в недоумении округлила глаза. Я ничего не успел сказать: она поняла сама. Поняла… и ужаснулась.
– Керован, нет! – Она протянула руку ко мне, отдернула и обхватила себя за плечи. – Господин мой, нет, не может быть!
– Скорее, Джойсан. – Мне трудно было устоять на месте, еще труднее говорить – губы застыли. – Не знаю, долго ли продержусь…
– Великая мать, помоги нам! – Голос ее сорвался, но Джойсан сразу овладела собой и стала собирать дорожную одежду. Ее слова донеслись как издалека: – Когда это началось, Керован? Тянет так же, как прежде?
– Сильнее, – процедил я сквозь зубы – меня трясло, дыхание участилось, призыв больно когтил меня, – на этот раз властное притяжение было осязаемо, как боль, пытка, от которой пот проступил на лбу и струйкой потек в глаза.
– Может, я сумею восстановить защиту, сдержать?..
– Нет! – Меня хватило всего на одно слово, но в него я вложил всю свою решимость. Она коснулась моей руки, разделяя мои мысли, и я, преодолевая муку, сложил в голове ответ: «Я больше не побегу, Джойсан. Хватит с меня бегства. Нельзя убегать вечно! Я мужчина, а не беспомощная добыча охотника… Я должен встретить его лицом к лицу. Я больше не побегу».

7
Джойсан

Страх был моим единственным близким спутником, сидел со мной в седле. Далеко впереди я видела Керована, но его лицо, с тех пор как мы проснулись утром, было обращено к северо-востоку – назад он не оглядывался.
Я вздохнула, почувствовав, как сосет в животе. Скоро придется его окликнуть, попросить остановки для еды и отдыха. Будь дело во мне одной, я бы выдержала и не такую гонку, а теперь нельзя. Мой ребенок… наш ребенок! – яростно поправилась я, требовал заботы, в которой я могла бы отказать себе. Солнце грело мне левый бок, миновал полдень, но я все дрожала, вспоминая тот утренний час. Я потрепала по шее свою кобылу и прикусила губу. Не буду… не буду плакать.
Когда мы, в дорожной одежде, с дорожными мешками за спиной, проходили через становище, нас окружили киога. Джонка первая обратилась ко мне, потому что замкнутое лицо моего мужа ясно говорило: его расспрашивать бесполезно.
– Что случилось, сера Джойсан? Вы уходите?
– Да, Джонка, приходится. – Я не без удивления заметила, что и Керован кивнул ей. А мне казалось, что овладевшая им Сила лишила мужа дара не только речи, но и простого понимания. – Мы благодарны вам за гостеприимство. Мы никогда вас не забудем. – Я помолчала, пытаясь совладать с голосом. – Благослови вас всех Гуннора!
Я начертила в воздухе знак, и он слабо засветился – краем глаза я заметила, как удивлена Ниду, и с холодным удовольствием подумала, что шаманка меня сильно недооценивала.
– Это мы благодарны тебе, сера Джойсан. И твоему мужу.
Керован развернулся, как двигаются сделанные из палочек фигурки, какие дети водят на ниточках, и снова уставился на далекий горизонт. Джонка прищурилась:
– Я вижу, вы спешите, госпожа. Но если немного подождете, я мигом соберу кое-что на дорогу. Вы можете задержаться?
Я взяла мужа за плечо, удерживая его на месте, но так, чтобы со стороны мое движение выглядело просто лаской.
– Конечно, Джонка.
Джонка действительно обернулась мигом: нам в считаные минуты принесли дорожные лепешки и оставшееся от вчерашнего пиршества – оно уже казалось таким далеким! – копченое мясо. Я уговорила Керована немного поесть, глотнуть сока и себя тоже заставила. Кто-то легонько потянул с моих плеч мешок – я обернулась и увидела, как Валона сует в него основательных размеров сверток.
– Еда на дорогу, сера Джойсан. Я буду по тебе скучать.
Я, с трудом сдержав подступивший к горлу всхлип, погладила ее тонкие темные волосы:
– Спасибо, сердечко мое. И я буду скучать.
Она быстро прижалась лбом к моему жилету и тут же скрылась. Распрямившись, я увидела перед собой Терлис и ее мужа Ригона. Друзья подвели мне отличную каштановую кобылу. Пока я подбирала слова для прощания, Терлис шагнула ко мне и сунула повод мне в руку:
– Ее зовут Аррен, Джойсан. Она во всем табуне вернее всех на ногу и отважней.
Я, не находя слов, уставилась на лошадь, коснулась ее узкой морды.
– Терлис… Спасибо, но я не могу взять…
– Еще как можешь! – Она скрестила загорелые руки на пышной груди и выразительно кивнула. – Ты знаешь, киога не продают своих лошадей, но дарят их тем, кто этого достоин. Для правильного выбора не было времени, но Великая мать поймет. Ты подарила мне жизнь сына… Как еще я могу ее отдарить?
Я долгую минуту смотрела на нее, потом обняла, осыпав бессвязными словами благодарности. Она привлекла меня к груди, как старшая сестра, зашептала на ухо:
– Благослови Великая мать тебя, Джойсан, и дитя, которое ты носишь. Если сумеешь, вернись к нам…
– Вернусь…
Я сжала повод Аррен как единственную ниточку, связующую меня с миром.
– Сера Джойсан. – Обернувшись я увидела того мальчика, Гарета, с другой лошадью – на этой, Некии, мой муж ездил в разведку. За Гаретом стояли Обред и Джонка. Я потянула Керована за рукав, заставив отвернуться от притягивавших его гор. Он не сразу нашел взглядом лицо молодого всадника, но Гарет терпеливо ждал, тревожно глядя на него темными глазами.
Муж тихим, глухим от напряжения голосом заговорил, обращаясь к нему одному:
– Гарет… я должен ответить на… зов… Прости, что я не… – Он с трудом вздохнул. – Ниду желает тебе зла, я уверен…
– Господин… не надо. Я знаю, – так же тихо ответил ему мальчик.
– Откажи ей, Гарет. – (Я едва слышала голос Керована.) – У тебя хватит силы… ее отвергнуть. Никому не позволяй тебя переубедить.
Вперед выступила Джонка:
– Лорд Керован, прими от меня в дар Некию. Обред рассказал, что вы с ней стали друзьями, а ты идешь навстречу опасности и будешь нуждаться в добром коне. Прими ее вместе с клятвой киога: тебе и твоей жене всегда найдется место в наших шатрах.
– Спасибо тебе, Джонка. – Пальцы Керована судорожно сжали поводья. Он без дальних слов взлетел в седло. Гарет придержал для меня Аррен.
– Спасибо тебе, Джонка… спасибо…
Ветер унес мою благодарность мне за спину, а мне вслед долетели теплые дружеские пожелания. Мы поскакали. Оторвавшись от воспоминаний, я наклонилась в седле, торопя Аррен. Каштановая кобыла, не натруженная, как Некия, долгой разведкой, дернула ушами и легко, широким шагом настигла каурую.
– Керован! – Он напугал меня, не обернувшись на зов. Неужели ушел так далеко, что не слышит? Я сосредоточилась, окликая его не только голосом, но и мыслями:
«Керован! »
На этот раз он придержал лошадь и обернулся.
– Господин мой, надо отдохнуть. Аррен устала.
«И я тоже», – мысленно добавила я, видя, что его снова тянет к северо-востоку.
Все же он, к моему удивлению, остановился и, спешившись, помог мне сойти с седла. Мы молча поели, выпили по несколько глотков воды из мехов, между тем как лошади торопливо щипали густую траву. Я сонно клюнула носом… вскинулась, испуганно оглянувшись на мужа. Мне нужен был отдых; но если позволю себе уснуть, увижу ли его, проснувшись?
Я вдруг решилась и стала рыться в седельной суме. Вытащила крепкие путы из сыромятной кожи.
– Керован, дай мне руку.
Он медленно – так медленно! – оторвал взгляд от тени далеких гор на горизонте, взглянул вопросительно. Я, схватив за руку, развернула его к себе и, не ослабляя хватки, осторожно пропустила полоску кожи под его древний браслет, для надежности обвязав еще и вокруг запястья.
– Дай мне нож, Керован.
– Зачем? – ему было трудно говорить, так сильна стала тяга. Помедлив, он нахмурился и тряхнул головой, словно успел забыть, о чем я просила. Я, набравшись терпения, придвинулась к нему вплотную и нащупала охотничий нож на поясе. Ухватив его, я выдернула клинок из ножен и спрятала у себя в кармане плаща. – Теперь меч, Керован. Брось его сюда.
Я кивнула на удачно подвернувшийся терновый куст.
– Джойсан… – Видя, как плохо слушаются его пальцы, я поспешила помочь. Потом привязала другой конец ремня к своей руке, оставив между нами длину не больше ладони. – Вот так, господин мой. Теперь, если захочешь сбежать, разве что перегрызешь… а уж этого я, думается, не просплю. Мне нужен сон, Керован.
Я устало опустилась на колени, увлекая его за собой, а потом во весь рост растянулась на земле, подложив седло под голову.
В мою ладонь скользнула его рука, теплая и сильная. И голос стал тверже и уверенней, словно я проделала щелку в стене чар.
– Я бы тебя не бросил, Джойсан.
– Знаю, – ответила я, но сказала неправду, потому что страх не оставлял меня. – Но так мне будет спокойнее спаться.
Я и правда уснула, хотя солнце едва клонилось к западу. Но в моем сне вечер давно миновал. Меня встретила ночь. Я снова стала Другой – той, что не раз посещала мои сны…
Я снова гуляла под сенью лесов любимой долины, ощущала на щеке легкий ночной ветерок. Он шевелил густую поросль на моей голове – ее нельзя было назвать волосами…
Всеми чувствами, всем своим существом я настроилась на окружавшую меня жизнь – и встревожилась. Кто-то вторгся сюда, что-то было не так с лесными жителями: растениями и животными. Близилась пора осеннего созревания, обещающего с весной новую жизнь семенам и телам, но здесь обещание обманывало. Что-то коснулось всего живого, некая противная законам природы Сила нарушила должный ход вещей…
Я протянула руку (в лунном свете пушок на ней был почти незаметен), тронула лист, погладила кору.
– Что случилось? – бормотала я, напрягая все чувства, весь свой Дар, чтобы уловить источник этой неправильности.
Время! Разладилось, исказилось время! Время останавливали – не однажды, многократно, – пусть всего на мимолетные мгновенья, но и этого хватило, чтобы сбить внутренние часы растений и животных. Время замирало и восстанавливало ход… Кто, обратилась я к своей внутренней мудрости, мог совершить такое? Кто – просто ради бахвальства своей Силой, в этом я не сомневалась, – вызвал такие возмущения?
Я сосредоточилась, пробуждая Нив из Храма, повелительницу жизненного порядка, связующую растения с почвой, матерей с детьми, мужчин с девами. Я властно требовала ответа, и ответ явился.
В сознание мое ворвался отчетливый образ. Я пошатнулась, как от удара, узнав Малерона! Узкий лик, острый подбородок, широкий лоб, черная копна волос, пылающие, темные и твердые, как оникс, глаза… Малерон, владеющий этим лесом, долиной, горной стеной… Малерон, с каждым годом все более пренебрегавший долгом правителя, чтобы замкнуться в твердыне своего замка, откуда показывался редко, обессиленный, в пропитанных смрадом колдовства парадных одеяниях. Малерон, когда-то любимый, кто был мне ближе всех… Малерон, брат мой.
Я рыдала от боли такого предательства… Я, рожденная от другой матери (в памяти моей мелькнуло прекрасное, нечеловеческое лицо), почти не помнящая ни ее, ни нашего отца-человека, тем не менее ранние годы жизни провела в любви и заботе милостью моего сводного брата, так рано взошедшего на престол, хоть он и представлялся мне, совсем юной, таким взрослым!
– Малерон… – Губы мои шевельнулись, перехваченное горло издало какое-то карканье, лес вокруг подернулся туманом. Я пыталась задержаться – должна была понять. Но он растаял.
Я проснулась и приподнялась с земли. Глаза щипало от слез. Мое движение разбудило Керована. В его взгляде снова была знакомая забота.
Поспешно отвернув лицо, я скрыла замешательство, отстегивая клапан ножен и вытягивая нож, чтобы перерезать ременные путы. У мужа хватало своих бед, чтобы беспокоить его еще и моими сновидениями. Я кусала губы, силясь овладеть собой, сдержать боль Другой, узнавшей… о предательстве… какой яркий сон…
Имена. Знание Истинного Имени служит ключом к заклятию. А я вынесла из сновидения имя – Малерон. Кто он – или что он такое? Жив ли еще? Не погубили ли его бездумные забавы ту долину, что еще стояла перед глазами?
Вопросы… вопросы без ответов – разве что ответы явятся в новом сновидении. Я снова и снова тщетно вопрошала себя, кто шлет мне эти видения. Должна быть причина для всего, что со мной происходит, однако…
– Ты отдохнула, Джойсан?
Керован протянул руку и без видимого усилия поднял меня на ноги. В его глазах больше не было заботы, и смотрели они не на меня, а на горы.
– Неплохо отдохнула. – Я не могла ответить иначе, хотя страх еще стоял в горле. – Поедем дальше.
Мы поскакали и не остановились даже с заходом солнца. Земли вокруг менялись, плоская равнина вздыбилась пригорками, склоны их становились все круче, начинались холмы. Деревья на этих холмах поражали свежей весенней зеленью. Земля была усыпана валунами и булыжниками. Я задержалась, дала Аррен напиться из быстрого ручья, даже в седле ощутив прохладное дыхание его воды. Горы становились все ближе.
Я оглянулась на омытый красным сиянием запад. В той стороне лежала Анакью. Я вздохнула о горячем ужине и теплой постели на чердачке у Цвийи… я успела заново привыкнуть к этим обыденным радостям. Снова пуская кобылу вскачь, я окликнула Керована, попросила обождать.
На ночлег мы не останавливались, пока я не указала мужу, что моя Аррен снова стала спотыкаться. Некия неутомимостью походила на Керована, безошибочно находила дорогу среди валунов и кустов, и темнота ее как будто не смущала. Обред недаром говорил, что «Некия» на языке киога означает «глазастая».
Остановившись, мы достали еду и молча поели. Было тихо, только журчал недалекий ручеек на склоне и похрустывали травой пасущиеся лошади. Я озябла, достала из дорожного мешка шаль и укутала себе плечи. Керован раскатывал наши постели, обходясь только лунным светом, потому что из осторожности не захотел развести костер. Мне вспомнилась последняя ночь в пути – тот мерцающий ужас, что катился вниз по холму на наш лагерь.
Мысль о том, кто в ночи носился по хребтам, почему-то привела за собой воспоминание о Другой. Закрыв глаза, я «видела» острые скалы предгорий, серые камни замка. Замка, сторожевой башней стоявшего между Пустыней и Арвоном… Должно быть, это замок Малерона. Как он назывался? Имена… Я сосредоточилась, опустошив ум, освободив его для пришествия Другой.
Спустя долгие минуты мои губы прошептали: «Кар Рэ Доган…» Могучая крепость. Жилище правителя. Но тут же сказали свое слово доводы рассудка. За три года наших скитаний в этих землях я не слыхала ни о таком замке, ни о правителе по имени Малерон. Должно быть, видения мои явились из прошлого.
Я со вздохом потянулась, разминая занемевшие члены. Слишком устала, чтобы ломать голову над загадками. Объяснения наверняка найдутся в новых посланиях моего второго «я» – я верила, что Другая еще не закончила рассказ.
Стянув сапоги, я снова достала сыромятный ремень и без лишних слов обвязала им запястье мужа. Он молча подчинился, и мы легли рядом.
Луна, хоть и была почти полной, не затмевала звезд, и я, как ни устала, засмотрелась на них. Медленно подняла руку, положила ладонь на живот. Пока не шевелится – но скоро, скоро. В голове теснились слова: «Муж, я ношу твое дитя». Сухо, слишком сухо. «Керован, у нас будет ребенок. Ты рад?» Слишком умоляюще. Я твердила себе, что он будет  рад, но сомнения не отступали. Его лицо при виде Эннии у меня на руках… искаженное, замкнувшееся… отчего?
«Ты никогда не подумывал о ребенке, муж мой?» Глупо. Все уже решено, и глупо начинать известие с вопроса.
Тихое похрапывание нарушило мои размышления. Я заглянула ему в лицо: глаза закрыты, изнеможение на нем – как клеймо. Изнеможение, одолевшее наконец даже могучую тягу гор.
Я сухо улыбнулась. Едва ли его теперь заденет мое известие – и словно в ответ мне, он захрапел громче.
И меня тоже сморила дремота. Луна уже заходила, когда мой сон потревожил звон подков о камни. Лошади? Тихонько повернув голову, я увидела тень Аррен и белые пятна на боках Некии. Обе дремали, повесив головы ниже коленей.
Тем временем звук донесся снова, с холма. Кто-то приближался к нам.
Я резко дернула Керована за руку:
– Господин мой, проснись!
Говорила я тихо, но так настойчиво, что он сразу вскинулся:
– Джойсан?
– Кто-то едет.
Я почувствовала его шарящую руку, потом холодок лезвия, перерезавшего путы. Он мгновенно оказался на ногах, нож сжимал в руке. Я тоже потянула из ножен свой, но передумала и опустила руку на рукоять меча. Освобожденный из ножен клинок голубовато блеснул под луной.
Стук копыт замедлился, словно в нерешительности, и замер. Рядом напрягся, изготовившись к броску, Керован.
– Господин? – знакомый голос. Я ахнула и тут же услышала недоверчивое восклицание мужа:
– Гарет? Как?..
Я уже рылась в мешке, отыскивая огниво. Удар, другой – и фитилек свечи занялся, ночной ветер качнул слабый огонек.
В самом деле, перед нами стоял Гарет, моргая от неожиданно вспыхнувшего света.
– Сера Джойсан, прости, что напугал. Я еду за вами с утра. Я не мог иначе.
Я оглянулась на мужа – что он ответит юноше? – и сразу поняла, что ему опять не до разговоров. Керована как магнитом развернуло на север. Я ухватилась за него, удержала и со вздохом обратилась к Гарету:
– А что же Ниду?
Он бросил короткий оценивающий взгляд на Керована и ответил так, словно я была тут одна:
– Не знаю, сера. Я уехал, не повидавшись с ней, – поручил отцу с матерью сказать ей и Совету, что отказываюсь от выбора.
– Они на тебя рассердились?
По его освещенному свечкой лицу прошла тень, но паренек уверенно замотал головой:
– Нет. Я сказал им, что Керован спас всех разведчиков – и меня тоже – от того колодца, и еще Нита рассказала, как он рисковал жизнью, вытаскивая ее из реки. Я сказал, что клялся ему в верности, а он отказался, приняв только дружбу. Они признали, что я, пусть и не связан клятвой, все равно у него в долгу – а киога платят долги. Твой муж едет… куда?
Я огорченно покачала головой:
– Не знаю. Я не чувствую на нем пятна Тени, но это не доказательство…
– Все равно, куда бы ни ехал, я буду ему щитом. Я иначе не могу, сера.
Я устало вздохнула, заметив вдруг, что близится рассвет.
– Спасибо тебе, Гарет. Когда впереди неизвестность, хорошо иметь рядом друга. Мне надо еще поспать. Ты можешь посторожить, чтобы он не ускакал?
– Хорошо.
Я, радуясь, что можно на время забыть о бдительности, растянулась на постели. И едва закрыла глаза, как снова очутилась в мире Другой.
Кар Рэ Доган возвышался впереди на неприступной круче. Но «я» безошибочно вышла на обходную дорогу и быстрым уверенным шагом стала подниматься в гору. Под моими узкими когтистыми лапами был твердый надежный камень – полная противоположность мятущейся душе. Что натворил Малерон? Как он не понимает, что, вмешиваясь в ход времени, открывает двери порче и Тени. Нив и Янтарная госпожа Гуннора не помилуют нарушителя предписанного хода вещей!
Задыхаясь – отчасти от быстрого подъема, но больше от волнения, – я вскарабкалась на крутой уступ перед вершиной. И, не дав себе передышки, устремилась к тяжелым створкам ворот Кар Рэ Догана.
Я, почти не замечая стражников у ворот – их густые тени в мерцании факелов расступились передо мной, – пробежала мимо. Смотрела я только на занавешенный проем главного зала. Из-за него донесся голос Малерона:
– Немедленно пошлите гонца – одного из ястребов-перевозчиков, предупредив, чтобы ему предоставили свежую лошадь, когда он доберется до Зала Совета. Он должен вернуться с ответом Семи Владык так быстро, как только возможно.
– Все будет так, как вы скажете, маркграф.
Я уже касалась бархатных складок занавеса, когда он снова заговорил:
– Где моя сестра?
– Я сегодня не видел госпожи Сильви. Должно быть, она…
Пурпур тяжелого бархата разлился по моему запястью, как вино, когда я просунула руку сквозь драпировку и затем вошла сама.
– Я здесь, Малерон.
Он нахмурился на мое вольное обращение, но не стал упрекать при слуге.
– Присядь, сестра.
Взгляд глубоких глаз смерил меня, мою растрепанную одежду.
– Ты можешь идти, Берн.
Он рассеянно махнул служителю.
Когда мы остались одни, он указал мне на кресло справа от себя:
– Я позволил тебе сесть, Сильви.
Аура власти окружала его, мерцая при каждом движении. Я давно знала о его могуществе, но сейчас глаза у меня открылись, и этот блеск для них потускнел, замутился… потемнел – став, если такое возможно, еще более властным. Я заметила, что дрожу.
– Зачем, Малерон? Ты повредил… может быть, погубил долину. Зачем?
Я затаила дыхание, видя, как он изменился в лице…
– Джойсан! – Меня встряхнули так, что я скатилась с постели, запуталась в одеяле. Гарет сидел надо мной на корточках, смотрел испуганно.
– Проснись, сера, проснись!
Я схватилась за голову, в которой еще клубилась другая жизнь – жизнь Сильви.
– Что… – В горле у меня хрипело, но Гарет понял.
– Тебе что-то приснилось, сера. Ты стонала и металась, выкрикивала какие-то имена. Я хотел тебя разбудить – и не смог!
– Керован?
Я села и стала озираться – сила последнего послания все не отпускала меня. Странно было видеть весеннюю зелень склонов, холмистую землю там, где только что вздымались каменные стены древнего замка и лежали тени.
– Поит лошадей. Поешь скорее, сера. По-моему, он, когда оседлает, долго ждать не будет.
Я поспешно натянула сапоги, проворными пальцами заплела и заколола волосы. Отряхнув вышитую рубаху, я встала и опоясалась ремнем с мечом и ножом. Пока я ополаскивала лицо, Гарет, не дожидаясь просьбы, скатал мою постель. Он, как видно, проникся спешкой мужа: скорей свернуть лагерь, как если бы часовые завидели врага.
Подкова звякнула о камень, предупредив о возвращении лошадей. Керован торопливо седлал их, и Гарет, сунув мне ломоть медовой лепешки, занялся своим жеребцом.
Я, дожевывая лепешку, взлетела в седло Аррен и приготовилась к новому утомительному дню. Где-то застанет нас ночь? Я твердо отогнала такие мысли – нечего растрачивать силы на пустое беспокойство: ни о муже, ни о Сильви – Другой «я».
Холмы с каждым часом делались длиннее и круче. С каждого нового гребня горы виделись ясней – ушла голубая дымка, открыв поросшие лесом предгорья и скалистые вершины над ними.
Керован в то утро ехал с застывшим лицом, не заговаривал, даже когда натягивал поводья, чтобы дать нам короткую – слишком короткую – передышку. Даже неутомимая Некия сократила шаг. Что бы ни гнало Керована вперед – будь то Свет или Тьма, – Сила эта была беспощадна, как сети рыбаков Анакью, и так же крепко держала свой улов. Он как будто забыл обо мне и Гарете, хотя в его янтарных глазах горели искры – как отблеск воды в глубочайшем колодце.
Наконец, садясь в седло после полуденного привала, Гарет спросил:
– С твоим мужем такое и раньше бывало?
– Нас детьми повенчали на топоре, – отвечала я, – но по-настоящему мы всего три года как стали мужем и женой. После того он сказал мне, что всегда должен был сопротивляться этой тяге – хотя поначалу она была мягче.
– Он мне рассказывал про вашу свадьбу – и про грифона, которого ты носила на груди, а он оказался живым существом, заключенным в хрусталь.
Я удивилась. Сколько помнила, Керован никому не рассказывал, какие события привели нас в Арвон. И я поймала себя на мысли: как же муж доверяет Гарету, если заговорил с ним о самом потаенном – о грифоне и о своем нежеланном наследии.
До вечера мы выехали в предгорья, где из мягкой плоти земли проступали кости скалистых хребтов. Керован ехал впереди, уклоняясь к востоку в поисках прохода на север. Привалов больше не было – нам приходилось погонять лошадей, не то он в своем жадном нетерпении оставил бы нас позади.
Наконец мы обогнули огромный гранитный склон, сколько видел глаз уходивший в высоту, и сбоку увидели прорубленный в нем узкий проход. По обе его стороны стояли голубые колонны из того благословенного вещества, что неподвластно Тени. И на вершине каждой колонны я увидела знакомую эмблему – крылатый шар.
Охраняемый эмблемами – да, они представлялись мне часовыми – проход затягивали клубы голубоватого тумана, неестественно густого, непроглядного. Я захлопала глазами. Вечернее солнце, косо бросавшее с запада свои лучи, не пробивало этой завесы. За ней я ничего не могла разглядеть, кроме свивающихся облачных змей.
И вдруг впереди что-то мелькнуло. Темная тень на миг вырисовалась на слабо светящейся дымке… Керован! Я ударила Аррен пятками и, когда кобыла рванулась вскачь, закричала ему вслед – поздно! Перед левым столбом с шаром я остановилась, поджидая молодого киога.
– Куда он делся? – Гарет вертел головой, высматривая моего мужа. – Он же свернул за скалу прямо передо мной, а теперь… я его не вижу!
Я указала на голубой занавес:
– Он ушел туда, и нам надо за ним.
Парень отчаянно вытаращил глаза, словно не видел открывающегося прямо перед нами прохода. Я перевела взгляд с мальчика на затянутый туманом проем. Колдовство здесь бросалось в глаза – как же Гарет не видит? Я для проверки указала на вход рукой:
– Вот, разве не видишь? Вот же туман клубится.
Доброе открытое лицо мальчика свело ужасом.
– Чего не вижу, сера? Что я должен видеть?
– Туманную стену. Муж проехал сквозь нее и скрылся. Что видишь ты?
– Только скалу, сера. Клянусь священной конской шкурой моего народа!
Действительно, мощные чары! Разве Гарет сумеет проехать там, где ему видится твердый камень? Ослепившее мальчика наваждение может грозить ему большой бедой. А почему вижу я?
Дав юноше знак оставаться на месте, я подвела Аррен вплотную и устремила сквозь туман мысленный взор и мысленный зов. Но так ничего и не сумела различить, а на мой призыв к Керовану откликнулась та же пустота, что стояла в его глазах со вчерашнего утра.
Я, тронув кобылу пятками, проехала между колоннами. Там не было осязаемой преграды, но я качнулась, едва не упав с седла, и задрожала от накатившего головокружения. Все вокруг менялось, сдвигалось, плавало: тянулись ко мне оскаленные утесы, деревья гнулись и трепетали листьями, как под штормовым ветром, – и в хаосе сливающихся, смешавшихся образов я, ахнув, двумя руками вцепилась в гриву Аррен.
Кобыла удивленно фыркнула и, повернув голову, взглянула на меня с почти человеческой заботой. Ясно было, что с ней все в порядке. Я, закрыв глаза, отбивалась от охранных наваждений. Керован ушел вперед, и я должна была его догнать!
Темные мгновения сменил ласковый покой, отогнавший все страхи. Прикрыв ладонью живот, я ощутила себя такой защищенной, что осмелилась разлепить веки. В глазах еще мутилось, но куда меньше. Отчего это?
Мужу туман явно не преграждал путь – Керован въехал в него, высоко держа голову, как будто ясно видел дорогу и лежащую в конце ее желанную цель. И я, коснувшись живота, ощутила, как отступает дурнота. Неужели заграждающие чары признали Керована желанным гостем и мне тоже позволили увидеть проход, хотя бы и сквозь колдовской туман, потому что я ношу его дитя?
Пустое дело – ломать голову, когда муж уезжает все дальше. Мне так и хотелось пришпорить Аррен, но нельзя было забывать о Гарете. Не бросать же юношу перед лицом непонятного ему наваждения.
Я развернула кобылу и выехала из прохода. Гарет сидел на своем каштановом жеребце, в темных глазах стыла тревога. Увидев меня, мальчик просиял:
– Ты его нашла, сера?
– Нет, – ответила я, – и проход надежно охраняется. А все-таки нам надо его догнать. Я сумела справиться с мороком, но тебе, боюсь, придется завязать глаза – я тебя проведу.
– А как же Венги? – Он погладил коня по шее.
– Аррен ничего не заметила, и с ним, наверное, будет так же. Попробуем.
Перехватив у Гарета поводья, я перекинула их через голову жеребца, чтобы вести его за собой. Венги ущипнул мою кобылу за холку, и та, прижав уши, заржала, отгоняя ухажера.
– Это тебе не игра, – предупредила я, отталкивая любопытную морду коня. И, достав из седельной сумы платок, подала его Гарету. – Завяжи себе глаза и не вздумай снимать повязку, пока я не скажу.
Гарет, кивнув, обвязал голову темной тканью. Я, одной рукой правя кобылой, а другой держа повод жеребца, снова въехала в проход. Раздвигая туманный занавес, я тоже зажмурилась, предоставив Аррен на дюжину шагов самой выбирать дорогу и отсчитывая время по ударам заходящегося сердца. А потом снова взглянула, готовясь к прежнему сбивающему с толку наваждению.
Оно никуда не делось, и, двигаясь вперед, я снова и снова закрывала глаза. Иначе не совладать было с головокружением. Оглянувшись на Гарета, я увидела, что паренек, до белизны сжав губы, шатается в седле.
– Держись за седло, Гарет, – крикнула я ему. Голос отозвался насмешливым эхом, от которого лошади закатили глаза. – Ты что-то чувствуешь?..
– Чувствую… странное. Как будто еду во сне, хоть и наяву.
Он опять пошатнулся.
– Держись! – взмолилась я, и недоброе эхо ответило на мой призыв безумным хохотом. Если парень упадет, разве я сумею снова втащить его в седло?
– Киога… не цепляются за седло руками. Я… удержусь…
Он снова качнулся.
– Гарет, не дури! – Я постаралась придать своему голосу всю строгость приказа. – Никто, кроме меня, тебя не видит, а я, клянусь Гуннорой, никому не скажу.
Я с облегчением увидела, как он ухватился за луку седла.
Этот путь сквозь узкую глотку скалы был похож на кошмар. На меня непрестанно накатывали волны дурноты, приходилось глубоко дышать, прикрывая глаза, и ни на чем не останавливать взгляд, чтобы вид качающейся под ногами земли не довел до рвоты. И все же я торопила коней, понимая, что Керован на несколько минут обогнал нас.
Наконец впереди показалось темное пятно… далеко впереди!
«Керован!» – мысленно окликнула я и опять не дождалась ответа. Но хорошо было уже то, что он едет перед нами, а не ушел за какие-нибудь Ворота. Я перевела лошадь на рысь, в надежде поравняться с ним. Левая рука, сжимавшая повод Венги, уже ныла, но я не выпускала ремней, молчаливо умоляя Гуннору дать мне сил.
– Муж! Керован! Подожди!
От гулкого эха, отдавшегося под сводами черепа, как в пещере, мне стало еще хуже.
Он… Он замедлил шаг. Обернулся в седле. Я сильнее потянула за собой Венги, впилась пятками в бока Аррен, погнала ее коротким галопом.
– Подожди нас, Керован!
Мы как раз догнали его, когда стены прохода стали расступаться, расступаться…
Наваждение развеялось. Я снова видела ясно!
– Гарет, смотри!
Я, ахнув, остановилась рядом с мужем, замерев перед открывшимся зрелищем.
Долина. Прекрасный луг, слева огражденный высоким лесом. В длину долина насчитывала, может быть, пять с половиной лиг, шириной была вполовину меньше. Ее окружали горы – скалистые пики с поросшими лесом склонами. Справа, подсвеченные предвечерним солнцем, стояли над седловиной два самых высоких пика. И на том, что ближе к нам, у самой вершины…
Я не находила слова. Замок? Крепость? Конечно, это было жилище, но не человеческими руками построенное. Стены из священного голубого камня словно вырастали из самой горы. Витые пики, темные сводчатые окна, узкие эстакады вместо лестниц – все совсем чужое, но нисколько не угрожающее. Оно словно не нуждалось в опоре, приникнув к отвесу, подобно невозможному (и по-своему прекрасному) сновидению.
Мое восторженное любование нарушил голос Гарета:
– Что это, господин?
– Кар Гарудвин, – не задумываясь ответил Керован.
– Откуда ты знаешь, господин мой? – спросила я.
Он ласково улыбнулся мне, но не ответил. Сейчас я едва узнавала мужа; лицо, забывшее слезы и борьбу, казалось почти мальчишеским. А ведь мой муж всегда, сколько я его знала, выглядел старше своих лет. С малолетства сражаясь против страха и ненависти, которые его «уродства» возбуждали иногда в самых близких, он созрел прежде времени и часто казался куда старше меня – хотя нас разделяли всего два года.
А сейчас, взглянув на него, я вспомнила, что Керовану всего-то двадцать один год. И потянулась к его руке, сжала ее.
– Кар Гарудвин? Что это, Керован?
Он снова улыбнулся той открытой, беззащитной улыбкой, что делала его таким юным:
– Дом.
Я вновь оглядела долину под этой зависшей на скале крепостью, гадая, что она в себе скрывает. Муж, не прибавив ни слова, пустил Некию вперед, и мы втроем выехали на эти пышные луга.
Сколько здесь было птиц и зверей!.. Один вилорог надолго застыл, разглядывая нас круглыми глазами, а потом неспешно отбежал в сторону. Давненько здесь не видели людей.
Достигнув подножия горы, мы подняли головы к невидимому теперь за деревьями и уступами замку. Тропы не было, не видно было и других способов добраться до крепости. Я поймала себя на мысли, уж не обитали ли в ней когда-то крылатые существа.
Вдруг ощутив усталость, я спешилась и, сняв узду, пустила Аррен свободно пастись.
– Расседлаем, Керован? Ты здесь хочешь заночевать?
Мне казалось, что это укрытое от ветра место лучше всего подойдет для лагеря.
Он озадаченно насупился:
– Зачем? Нас ждет Кар Гарудвин.
Я смерила взглядом отвесную скалу:
– Может быть, и ждет, мой господин, но я не орлица, да и у тебя раньше не замечала крыльев. Нам туда не добраться.
Он все так же открыто, безмятежно рассмеялся:
– Нам сюда. Я покажу дорогу.
Расседлав лошадей и оставив их пастись на траве, мы взвалили поклажу на спины. Керован повел нас к востоку, сперва через горный лес, потом по узкой тропке, вьющейся по голому обрыву. Мы с Гаретом, украдкой переглядываясь, шли за ним.
Круча по-прежнему выглядела неприступной: твердый серый гранит, прорезанный кое-где темными жилами. Я не представляла, как штурмовать такую скалу без веревок и крючьев, и стала задумываться, не повредила ли эта волшебная долина рассудок моего мужа. В успокоенную мирной красотой душу снова вторгся страх.
Обогнув острый скальный выступ, мы и дальше увидели только скалы. Однако Керован смотрел на каменный бастион с беззаботной улыбкой.
– Вот и проход для нас, – сказал он.
Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не заплакать, когда я смотрела на гладкую стену перед нами, притом что тяжесть мешка давила мне на плечи. Должно быть, мой муж сошел с ума, потому что только ящерица могла бы удержаться на такой поверхности и вскарабкаться по ней. Я облизнула губы и покосилась на Гарета, и парень понимающе кивнул мне, покрутив пальцем у виска. Керован, оглянувшись, поймал этот жест и с нескрываемой обидой обратился ко мне:
– Вы что, смеетесь? Неужели не видите?
Вспомнив, как утешала бредивших в жару больных, я мягко ответила:
– Чего не видим, Керован?
– Знака! – Он нетерпеливо ткнул пальцем в гладкую стену. – Ты же видишь… Ты должна  видеть!
Я покачала головой:
– Мы видим только каменную стену, господин мой.
Керован взглянул на согласно кивающего Гарета и с новым недоумением воззрился на скалу:
– Но он же яснее ясного!
Он тронул шершавый камень кончиком пальца – и я вылупила глаза, сдержав возглас. Под его пальцем вспыхнул голубоватый свет, и я увидела обведенные им линии! Крылатый шар – Гарет у меня за плечом вскрикнул. Керован оглянулся на него.
– Пропал… – Гарет, моргая, взглянул на скалу, потом, умоляюще, на меня – в его глазах мелькнул страх.
И правда, знак, только что так ярко пылавший в граните скалы, пропал. А все-таки… Я тоже поморгала, прищурилась и поднесла палец к тому же месту. Тепло…
Под моим пальцем слабо замерцал зеленовато-голубой отсвет и тоже сразу угас, но на те несколько мгновений я ощутила под рукой глубоко врезанный в камень символ.
– Вы хотите сказать, что для вас камень гладкий? – справившись со смятением, спросил Керован. – Он же так ясно виден…
– Таким же был для тебя вход в долину, – напомнила я. – А для нас с Гаретом его затягивал туман и заполняли наваждения. Ты видишь здесь дверь?
Вместо ответа он снова обвел пальцем символ, и тот слабо засветился лиловым. Раздавшийся скрежет я услышала не ушами, а другим чувством – тем, что просыпалось у меня при использовании Силы, а каменная стена прогнулась, потемнела…
Перед нами открылся широкий проход с каменным полом и стенами, с невидимым в вышине сводом.
Подъем был плавным, но мне и такой дался нелегко. Керован, неутомимый, как его Некия, ушагал вперед, а мы с Гаретом приотстали. У меня уже болели ноги, несколько раз пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание.
Кончилось тем, что Гарет отобрал у меня мешок и взвалил его на плечи вместе со своим.
– Я бы донесла! – запротестовала я.
– Конечно, сера, но он тяжелый, а тебе нельзя переутомляться.
В его темных глазах я увидела доброе понимание и сочувствие.
– Откуда ты знаешь? Тебе Терлис…
Юноша улыбнулся:
– У меня, госпожа, четверо младших в семье. У матери, когда она их носила, были такие же тени под глазами. Твой муж не знает?
– Нет, – призналась я. – И не говори ему, пока не выясним, что нас здесь ждет. Обещай мне молчать.
Он заколебался:
– А ты, если не считать усталости, хорошо себя чувствуешь?
– Вполне, – твердо ответила я. – Не забывай, я сама повитуха. Не стала бы рисковать по-глупому. Так ты даешь слово?
Он склонил голову:
– Да, клянусь священной лошадиной шкурой, что буду молчать, если тебе не станет хуже, госпожа. Тогда мне придется сказать.
– Справедливо, – кивнула я.
Поднявшись к выходу с каменной эстакады, мы нашли нетерпеливо расхаживающего взад-вперед Керована.
Кар Гарудвин ждал нас. В последних лучах солнца от голубого камня исходил теплый, приветливый свет. Здесь не было деревянных ворот, обычных для замков Высшего Холлака. Входом служила арка, ненамного больше узких отверстий для света и воздуха. За ней, через короткий проход, открывался большой круглый зал. Стены сходились наверху куполом. Едва мы вошли, свисавший со свода хрустальный шар загорелся мягким розовым сиянием.
Помост посередине окружали столы с лавками. Большое кресло на возвышении могло служить троном – но не человеку. К нему вели не ступени, как привыкли мы в замках, а пологие мостки.
Я нахмурилась, внезапно сообразив, что здесь не было того, чего не могло не быть: пыли. Я тронула столешницу и недоверчиво взглянула на розовый кончик пальца. Столько веков – и ни пылинки!
Поверхность стола показалась мне прохладной и гладкой – я сначала приняла ее за дерево, но нет. Цветом и прожилками материал походил на древесину, а под пальцами ощущался гладким, как стекло или полированный камень.
– Сера, – услышала я шепот Гарета, – посмотри на стены!
Я встала рядом с ним и тоже всмотрелась в стены зала, который про себя назвала пиршественным. То, что поначалу казалось мне прожилками в камне, виделось теперь узорами и картинами из крошечных самоцветов. Я осторожно, дивясь изощренной тонкости работы, коснулась мозаики. Темно-зеленый камень – это, конечно, нефрит. А тот, с искорками в молочной глубине, – опал?
Глазами и пальцами я открывала для себя неслыханные богатства агата, нефрита, опала, янтаря, топаза и других драгоценных камней. Их сочетания создавали огромные переливчатые картины солнца и гор и еще, как я поняла, присмотревшись, очень древние руны – такие старинные, что я с трудом их распознала. И с грустью поняла, что прочесть их мне не дано. А ведь чувствовала, что они повествуют об истории этих мест, только повесть оставалась мне непонятной.
– Сера! – Гарет потянул меня за рукав. – Лорд Керован пропал!
– Куда он ушел?
Мне не хотелось бы разлучаться с ним в этом прекрасном – но неуловимо чужом – месте.
– Я не видел. Обернулся, а его нет!
Мы бросились искать выход. Своды коридора донесли гулкое эхо – стук копыт, и мы перешли на бег.
Керован быстро, хотя и без лишней спешки, направлялся к арке в конце этого прохода. Спеша за ним, мы замечали за сводчатыми проемами тихие пустые комнаты без мебели и без пыли.
Арка открывалась на новую эстакаду, ведущую вверх. Торопливо поднимаясь, мы заглядывали в выходящие на юг и на запад окна – вид из них кружил головы: одно только закатное небо с багровыми облаками. Хорошо, что по всей длине прохода загорались на стенах светящиеся шары, не то мы бы скоро оказались в темноте, а мне при виде ничем не огражденных окон во всю высоту стены подобная перспектива не понравилась бы. Ладони потели и чесались, стоило вообразить падение с такой высоты.
Поднимаясь вслед за мужем по новой эстакаде, я подумала, что она, вероятно, приведет в одну из башен. Новая арка, встретившая нас в конце, была залита искрящейся лиловой голубизной. Я невольно отшатнулась, не сомневаясь, что коснуться ее – смерть.
Керован протянул руку и тихо произнес несколько непонятных мне слов. Свет смягчился, померк, а потом и совсем погас. Керован шагнул внутрь. Я, глотнув воздуха, последовала за ним. И здесь, как раньше на подъеме, у меня закружилась голова от горного неба, сиявшего за огромными окнами. Я, сторонясь открытых проемов, нашла глазами мужа.
Комната была велика и пуста, не считая нескольких столов. Руны на стенах блестели в гаснущем солнце. В пол была врезана пентаграмма, а рядом с ней – крылатый шар. Я задрожала от знобкого вечернего ветра.
Керован подошел к первому столу и накрыл ладонью лежавшую на нем книгу. Я затаила дыхание, ожидая, что том рассыплется в пыль, но он выдержал. Муж обошел помещение по кругу – пустота за окнами его, как видно, не смущала, – поглаживая то книгу, то свиток, то выложенные на стене руны, и все, чего он касался, загоралось лиловым светом. Я чувствовала здесь Силу, и эта Сила шевелилась, словно просыпался огромный зверь.
Холодные пальцы Гарета вцепились в мою ладонь.
– Керован… – Мой голос с усилием пробивал древнюю тишину. – Кто выстроил этот замок? Чье это все? – Он обернулся, задумчивость стекла с его лица, будто он – впервые за много часов, подумалось мне, – меня заметил.
– Ты не знаешь?
Я начинала уставать от таких вопросов, и в голосе моем, боюсь, прорезалось ехидство:
– Нет, не знаю. Благоволи просветить меня, господин мой!
Он подошел ко мне, взял за плечи, всмотрелся в лицо:
– Это то самое, чего я, по неведению, боялся столько лет. Оно звало меня принять наследство. Я не готов был принять эту часть себя, не утвердившись сперва в своей человечности. Джойсан, Кар Гарудвин был и остается, хотя я не сумею объяснить, каким образом, а просто знаю, цитаделью Ландисла.

8
Керован

В глазах Джойсан, стоявшей передо мной в продутом ветрами зале Кар Гарудвина, мне почудился страх.
– Цитадель Ландисла! – выдохнула она, не отрывая от меня взгляда. – Разве замок может целым и невредимым простоять так долго?
– Может, если он зачарован, Джойсан.
Я и сам растерялся среди чудес этого зала: древних книг, не тронутых временем свитков, глубоко врезанных в камень рун без единой пылинки на них.
– Не будь этих чар, все здесь давно бы стало прахом. Мне кажется… – Я устремил взгляд на кольцо гор за арками окон. – Эта цитадель закрыта для случайных пришельцев и открывается только наследнику грифона.
– Иными словами, он дожидался тебя!
У нее перехватило голос, руки потянулись к моим плечам, но робко, как будто она, забыв обо всем, что нас связывало, боялась отказа.
– Сила… муж мой, это правда. Я чувствую ее в тебе.
Я и сам ощущал вздымающуюся во мне волну – так подступает, вскипая и бурля, охваченное штормом море. Однажды мальчишкой я хлебнул слишком крепкого для меня вина. Тогда у меня вот так же помутилось в глазах и вставали перед ними неясные видения. Знание приходило и уходило, мудрость сменялась невежеством, и от таких перемен мне сделалось не по себе. Я на миг становился кем-то иным – и снова Керованом.
– Знаю.
В меня опять вливалось знание, еще чуть-чуть – и я сумею его ухватить, присвоить. Нет, ушло! Я вздохнул, прикрывая глаза, но Джойсан вцепилась мне в плечи, встряхнула, принуждая очнуться:
– Керован! Не надо! – На щеках моей жены темнели дорожки слез, в распахнутых глазах горел безумный блеск. – Не ускользай, не бросай меня здесь, господин мой! Сила… Что мне за дело до Силы, если она лишает меня мужа? Давай уйдем отсюда – сейчас же!
– Джойсан… – Я привлек ее к себе и, хотя внутри у меня все дрожало, постарался выровнять голос. – Нет, сердце мое. Вся Сила мира не стоит того – если бы из-за нее мне пришлось потерять тебя. Нет, никогда…
Я смутно отметил, что Гарет со свойственной ему деликатностью вышел из зала, оставив нас наедине. Я прижимал к себе жену, пока она не перестала так отчаянно за меня цепляться, и тогда чуть отстранил, чтобы видеть лицо. Я тронул ее за острый подбородок, развернул к себе и заглянул в эти голубые с прозеленью глаза.
– Прошу тебя, госпожа моя, потерпи. Я знаю, сколько испытаний на тебя навлек, – и догадываюсь, скольких еще не заметил. Но скажу правду: это место меня держит… дает опору… И я не могу сомневаться, что здесь мой настоящий дом.
Джойсан слабо улыбнулась:
– Терпение… Изо всех добродетелей, которыми силилась наделить меня госпожа Мэт, труднее всего мне давалось терпение. Но война и три года с тобой почти сумели научить меня тому, что ей не удалось. И еще… – Голос ее смягчился, пальцы тронули упавшую мне на лоб непокорную прядь. – Для того, кто истинно любит, почти нет невозможного, Керован.
Я склонился поцеловать ее, хотя и не забывал о ждущем за дверью мальчике. Мы вместе прошли по изрезанному рунами полу, стараясь не наступать на тускло светящиеся линии.
Потом мы все втроем вернулись в Большой зал, где стоял тот помост. Бережно усадив жену на высокое сиденье – потому что она выглядела совсем измученной, – я откашлялся.
– Кому-то из нас, пока совсем не стемнело, придется спуститься и присмотреть за лошадьми.
Гарет кивнул:
– Я готов… Только как мне пройти сквозь ту скалу?
– Не знаю, – вздохнул я. – Способ наверняка есть, но мои познания об этом замке то накатят, то отступят, я ими не управляю. Так что лучше лошадьми займусь я. А еще надо поискать здесь, наверху, воду.
Гарет взвесил на ладони свой мех с водой:
– А здесь есть источник? А то ты мог бы наполнить мехи внизу.
– Да – произнес я в ответ. – Я… откуда-то знаю, что вода здесь есть. Но ее придется поискать. Мои своенравные знания не говорят, где она. – Я сухо улыбнулся пареньку. – Я еще не волшебник, Гарет, и не надо этих благоговейных взглядов исподтишка. Я все еще тот самый Керован, каким всегда был.
Он улыбнулся – и смущенно, и с облегчением, а я, сложив в одну кучу всю поклажу, принялся спускаться по темнеющей тропе. Но голубой камень стен встречал меня мягким сиянием, освещая дорогу. В долине я свистнул, и тотчас подбежала Некия с пучком травы во рту. За ней явились и Аррен с Венги. По косым взглядам жеребца я догадался, что обе кобылы отвергли его ухаживания. Почесав жеребцу шею, я насыпал ему зерна в стороне от этих недотрог.
– Бедняга… знать тебя не хотят, а?
Он шумно фыркнул и, оторвавшись от еды, мотнул головой. Я улыбнулся:
– Не беда, с весной все изменится. Эти гривастые дамы не смогут долго сопротивляться твоим чарам.
Он снова мотнул головой, как бы соглашаясь, и жадно захрустел зерном. Я оглянулся на Кар Гарудвин, хотя и помнил, что его стены даже при дневном свете почти скрывались за кручей. Слабое голубоватое зарево подсказало, что весь странный голубой камень его стен светится в темноте так же, как стены эстакады. Неужели он сиял так все бессчетные годы одиночества или все же этот свет только для тех, кто живет в его стенах?
Едва я начал подъем, на меня обрушилась усталость. Возбуждение от встречи с забытой цитаделью иссякло, ноги устало спотыкались, вынуждая то и дело хвататься за стены. Голубой камень под рукой загорелся ярче и на ощупь казался скорее теплым, чем холодным. Такие прикосновения придавали мне сил, но ненадолго – очень скоро усталость брала свое.
Джойсан с Гаретом я нашел в круглом зале перед большой мозаикой на стене. Я, прихватив вместе со своим и мешок жены, словно по наитию вывел их за арку напротив входа. Наши шаги гулко стучали по камню. Шары-светильники, как и в прошлый раз, с нашим приходом загорелись мягким розовато-янтарным светом. В тесном коридоре, тянувшемся от Большого зала, обе стены были прорезаны узкими арками от пола до потолка. Голос Джойсан показался мне слабым – воздух здесь, хоть и был свежим, как будто глушил все звуки.
– Если будем ночевать здесь, муж, их надо чем-то загородить. Не хотелось бы спросонья оступиться и приземлиться по кусочкам на скалы внизу.
– Верно, – поддержал Гарет. – Место здесь неподходящее для неуклюжих… и для малых детей.
– К счастью, среди нас таких нет, – усмехнулся я и заметил, как переглянулись эти двое: Гарет с усмешкой, а во взгляде Джойсан было предостережение. Я нахмурился, гадая, что это между ними за секреты, но тут Джойсан сказала:
– Странно, что в эти окна не врывается ветер. И стены к ночи должны были остыть – в замках Высшего Холлака всегда так бывало. А здесь нет.
Гарет с беспокойством принялся озираться:
– Колдовство…
Мы прошли дальше по коридору (измеренный шагами, он показался почему-то короче, чем на глаз) до проема в конце. И попали в большой двор, огражденный с трех сторон и открытый на горы с востока. Их зубчатые пики смутно вырисовывались за теми же узкими проемами, в рамках которых чернела оттесненная свечением шаров горная ночь. Через арки в северной и южной стенах открывался проход в другие части замка. Посреди двора бил фонтан, струи свивались в странные полузнакомые очертания. Вблизи я рассмотрел изливавшую воду хрустальную статую, изваянную с таким искусством, что нелегко было отличить твердую материю от жидкой.
– Это же грифон! – выдохнула у меня за плечом Джойсан, поднимая руку к груди, где столько лет провел заточенный в хрусталь Телпер – грифон Ландисла. Шар давно разбился вдребезги, и ее пальцы нашли только тяжелый амулет Гунноры. – Эта живая красота, Керован… Она будит столько воспоминаний. Он пробыл здесь все эти годы или ожил с нашим приходом?
Я не мог ей ответить – знания по-прежнему являлись и исчезали по своей прихоти. Мы любовались игрой текущей воды, пока молчание не нарушил Гарет:
– Будем спать здесь, лорд Керован? У воды, пожалуй, лучшее место.
– И мне оно нравится, – ответил я, отходя к большущей каменной чаше у восточной арки. В ней еще темнели следы огня. – Смотри, здесь можно и готовить.
– Превосходное место, – согласилась Джойсан, плеснув себе в лицо водой из фонтана.
Я тоже окунул руки в освежающую прохладу. Вода переливалась во вторую чашу и исчезала – мне пришло в голову, что фонтан питается из горного источника, хотя вода здесь была не такой уж ледяной, чтобы сводило зубы.
Мы напились и жадно сжевали принесенную с собой провизию. Завтра, если решим здесь остаться – а я не видел причин уходить из того покоя, в который погружал меня Кар Гарудвин, – предстояло искать еду в лесу и на лугах. И заняться охотой, хотя мне и претило нарушать покой долины.
Джойсан, как видно, разделяла мои мысли, потому что отозвалась на них вслух:
– Еды осталось всего на день. – Она достала еще лепешку, отломила немного, а остаток запасливо убрала в мешок. Должно быть, я, видя, как жадно она грызет черствый залежавшийся хлеб, не скрыл удивления, потому что жена добавила: – Не припомню себя такой голодной. Наверное, это от горного воздуха. Да и днем мы не останавливались поесть.
– Да, теперь вспоминаю. Сегодня, – виновато признался я, – пока не открылась эта долина, мне все виделось как в тумане. Прости, что так гнал вас, жена, но я сам не знал, куда иду, пока не увидел Кар Гарудвин. А тогда мне почудилось, будто он всегда был у меня в мыслях: стоило только закрыть глаза, чтобы увидеть…
Мы еще немножко побеседовали, но скоро раскатали одеяла – от долгой скачки и волнующих открытий тянуло в сон. Шары на стенах не гасли. Я смотрел на их отблески в струях фонтана и жалел, что не знаю способа пригасить свет, чтобы он не тревожил жену. Мысли мои блуждали… рядом тихо дышала Джойсан, чуть дальше лежал Гарет…
Я вытаращил глаза. Свет гас! Затухал до мягкого красноватого свечения, как если бы мои мысли проникли в камень. Над головой стали видны звезды – луна еще не взошла. Почему-то это маленькое чудо больше других, которым я уже был свидетелем, открыло мне, насколько это здание настроено на мой  разум… на мою душу…
Старые страхи перед Силой свели мне мышцы. Я заставил себя расслабиться, кутаясь в здешний покой, как заворачиваются в плащ от зимнего ветра. Джойсан давно доказала мне, что Силу можно использовать не только во зло, но и ради утешения и защиты. Время… Сколько времени ждал меня Кар Гарудвин? Может быть, в нем время течет иначе… Мысли мои смешались, понемногу затихли, и я провалился в сон.
Впервые за три дня я проснулся с ясной головой и радостно потянулся, купаясь в лучах встающего солнца. Гарет уже поднялся и деловито отчищал узду Венги. Джойсан крепко спала, ее лицо было в тени. Я сел так, чтобы заслонить ее от раннего солнца, – пусть поспит еще немного. Меня тревожили эти темные тени у нее под глазами. Теперь ей наконец-то выдался отдых, время просто пожить .
Сегодня мы целиком осмотрим замок, найдем комнаты, начнем осваивать и приспосабливать для себя это странное здание.
Я сквозь сводчатое окно восточной стены оглядел освещенные утренним светом высоты – вершины других гор приходились почти вровень с нами, хотя и стояли довольно далеко. Красноватый туман скрывал отвесные пики, вился по-змеиному среди отдаленных каменных осыпей. Я тщетно пытался высмотреть в этих нагромождениях валунов следы Древних. Наверняка не скажешь… Одно горное плато показалось мне странно искаженным, зыбким. О таких наваждениях за крылатым шаром у входа в долину рассказывали Джойсан с Гаретом.
Солнечные лучи били в лицо, становились ярче. Я перешел к окну напротив входа, оттуда было лучше видно. При полном свете стало ясно, что Кар Гарудвин стоял на меньшей из вершин над седловиной. По ней тянулась крутая тропинка – ныряла вниз от задней стены цитадели, потом извивами взбиралась снова вверх по таким скалам, где пройти могли бы разве что маленькие олени с узкими копытцами – те, что питаются мхами и лишайниками высокогорий.
Я уловил движение за спиной. Джойсан, растрепанная, с круглыми глазами, ухватилась за мою руку, разглядывая второй высокий пик.
– Это он… тот самый, – пробормотала она. – Но Кар Рэ Догана больше нет…
– Кар Рэ Доган? – Я впервые слышал это название, но почему-то оно прозвучало знакомо. – Где это? И что это, Джойсан?
Она еще крепче сжала пальцы. По-моему, она и не замечала, что говорит вслух. А встретившись со мной взглядом, сразу потупилась:
– Я… тоже видела сон, Керован. Только ты свой сон увидел наяву вчера вечером, а я – этим утром.
– Что за сон? – встревожился я, вспомнив о том странном колебании склонов среди горных вершин. Тревожный знак. Не нужно быть знатоком магии, чтобы понять: здешние горы купаются в колдовстве, как и вся эта волшебная страна, – что, как не колдовство, могло так надежно разделить восток и запад, Высший Холлак с Арвоном?
– Сон о прошлом, господин мой… Я еще не досмотрела этот сон до конца. На той горе жил когда-то могущественный адепт, маркграф высот, страж границы между древней страной и другой, почти покинутой его народом, – это нынешний Высший Холлак. Люди нашей крови в нем тогда не жили, потому что это было очень-очень давно…
Ее голос стал распевным, как у сказителя, взгляд не отрывался от извилистой тропинки.
– Он знавал Ландисла? – спросил я, заслушавшись, но и начиная все больше тревожиться за нее.
– Не знаю. – Помолчав, она вздрогнула. – Того замка давно нет, а Кар Гарудвин еще стоит. Но, муж, я все больше уверяюсь, что мы попали сюда не случайно. И не просто в поисках дома – есть иная цель, которую я пока лишь смутно угадываю. Может быть, она откроется спустя годы… десятилетия… Я представляюсь себе фигуркой на доске великого игрока – и мне это не нравится.
Я кивнул:
– Мне случалось чувствовать то же самое. Помнишь, что сказал Нивор в тот день, когда мы расправились с Галкуром? Сказал, что тот… Ландисл вложил в меня частицу себя и что однажды мне откроется дорога к Силе – быть может, та же, по которой прежде прошел он… Ты помнишь?
– Да, – тихо ответила она, – но я не забыла и твоего ответа… что ты отказываешься от всех дорог, ведущих к могуществу, что хочешь остаться просто Керованом, лишенным власти и особых талантов…
Я горестно усмехнулся:
– Вы с Гаретом как сговорились попрекать меня моими же словами. Бывает время держать слово, а бывает время от него отказаться. Время выбирать – умом и сердцем. И бывает, что, пока не приспело время, мы не знаем, хорошо ли выбрали или плохо.
Я притянул ее к себе и торжественно коснулся губами лба.
– Ты, Джойсан, настоящая Мудрая – моя отважная жена!
Она неуверенно рассмеялась, опустила глаза:
– Ты меня перехваливаешь, муж. Я бываю и дурой, и трусихой не хуже прочих. Ты сам сказал: случается, что из страха мы отказываемся от нужных и полезных вещей. Правда – обоюдоострый меч. Перед нашим уходом из Анакью Цвайи мне погадала. Сегодня утром я проснулась, слыша в уме ее слова: «Тебе предстоит путь к дому Древней мудрости и вместилищу Древнего Зла. Где теперь двое, станет трое… а там и шестеро против того, кто не от земли…»
– Действительно… – Мысли мои крутились вокруг этих загадочных слов, как охотничья собака крутится вокруг пахучей приманки. – Путь мы прошли, а здесь и вправду обитает Древняя мудрость. Что же касается Зла… не о том ли это колодце, с которым я столкнулся?
Джойсан пожала плечами:
– Все может быть. Предсказания редко бывают ясными.
– А как понимать: «Где теперь двое, станет трое… а там и шестеро»? Три – число Силы, а шесть – нет. Ты что-то понимаешь, Джойсан?
Щеки у нее вдруг вспыхнули, она отвела взгляд, спрятала от меня глаза:
– Про шесть не знаю, Керован, но о третьем, где было двое…
– Гарет! – воскликнул я. – Вот и Гарет с нами.
– Я здесь, – кивнул, подходя, паренек. – Пока вы тут любовались утренними горами, я завтрак сготовил.
Я умылся и побрился, все мы поели и стали обсуждать, как проведем день. Гарет, в отличие от меня умелый рыбак, решил попытать удачи в протекавшей через долину реке. Джойсан хотела поискать съедобных кореньев и плодов в лесу и поле, а я решил взять у Гарета лук и заняться охотой.
К вечеру все вернулись с добычей – Гарет нанизал на кукан несколько жирных рыбин, я принес двух кроликов и зазевавшегося рябчика, а Джойсан – многообещающе шишковатый узел из собственной шали. Завидев нас, она махнула рукой, приглашая вместе с ней порадоваться находкам.
– Смотрите! – Она показала несколько узловатых колосков. – Дикие злаки. Совсем без хлеба не останемся. Почва здесь плодородная. Надо будет выменять у киога разных семян – льна, зерна, овощей… – Она стала перебирать коренья. – Дикий лук, морковь, репа… Наверняка в давние времена здесь были огороды.
– Верно, сера, – согласился Гарет.
– Нам понадобится плуг, – заметил я, – и упряжь. Как-то понравится Некии служить пахотной лошадкой?
– Тебе доводилось работать в поле, господин? – с негодованием вопросил Гарет. Видно, никак не мог себе представить воина за плугом.
– Я много работ перепробовал с тех пор, как попал в Арвон, – усмехнулся я. – Доводилось и пахать. И кузнец я недурной. В войсках с заменой подков вечная морока.
– Это тебе тоже пригодится в торговле, господин, – сказал Гарет. – Наш кузнец Джиббо совсем стар. Джервин – тот, что прошлой зимой погиб в горах, учился его ремеслу, но…
– Джервин? – переспросила Джойсан.
Мальчик коротко рассказал, от какого страха бежали киога. Моя жена оглядела залитые солнцем стены долины и возвышающиеся над ней пики:
– Где тот перевал?
Гарет постоял, соображаясь с движением солнца, переводя взгляд с вершины на вершину.
И наконец повернулся к нам.
– Точно не скажу, – неохотно проговорил он, – но, похоже, как раз в этих местах.
Джойсан, конечно, встревожилась, но большого удивления я в ней не заметил. Что до меня, я в этой мирной долине, в прекрасном Кар Гарудвине не мог представить себе никакого Зла.
– Ночью с нами ничего не случилось, – напомнил я спутникам. – Я бы сразу почувствовал, проникни сюда что-то извне.
Эти слова будто обратились линзой, сводящей солнечный свет в один тонкий, как булавка, жгучий лучик. Я развернулся лицом к южному концу долины – тому, откуда мы вчера вышли. По телу словно наждаком провели – еще не больно, но неприятно саднит.
– Что там, Керован? – спросила Джойсана.
– Тревога… с юга. Что-то  пытается прорваться мимо Стражей из прошлого.
– Тот, кто носится по хребтам? – испугался Гарет.
– Нет. Тот, кто набирает Силу, когда скрывается солнце. Не знаю, что там, но надо выяснить, и поскорей.
Мы, свистнув коней, оседлали их и галопом поскакали к узкому устью долины между скалами. Чужое присутствие я ощущал сердцем, как душный плащ. Что-то билось о защиту прохода и все больше разгоралось злобой, потому что Стражи держались твердо. А талисман у меня на запястье – хоть я и не показывал его спутникам – наливался теплом и светом.
Приблизившись к крылатым шарам, я различил за ними темную фигуру верхом на вороном жеребце. Пришельца скрывал черный плащ с капюшоном, но солнечный луч вдруг упал на узкую горбинку носа, и Джойсан тихо вскрикнула:
– Ниду!
Я, и не разделяя ее мыслей, распознал смешанную со страхом неприязнь жены и, оглянувшись, заверил ее:
– Не в ее силах одолеть преграду, Джойсан, пока мы сами не откроем ей путь.
Она ответила мне холодно:
– Ты ее недооцениваешь, Керован. Мы еще не покинули становища киога, когда она ступила на дорогу, какой не ходят те, кто дорожит своей душой. Разве ты не чувствуешь, как далеко она ушла по Пути Левой Руки?
Да, я чувствовал! Некия подо мной дрожала, закатывала глаза и потела. Мы остановились перед шаманкой по свою сторону защитных шаров. От моей кобылы остро несло страхом, а оглянувшись на Гарета и Джойсан, я увидел, что их лошади чувствуют себя не лучше. Даже жеребец Венги, которому полагалось бы встретить соперника открытым вызовом, пятился, показывая белки глаз, – и не в гневе, а в страхе.
Черный конь Ниду стоял неподвижно – без удил и без седла. Каждая линия его тела отражала солнце, подобно блестящему черному камню. В его совершенстве было что-то недоброе – такое не под силу природе. А когда солнце тронуло глаза этого создания, из их глубины в ответ полыхнуло красным.
– Добрая встреча, Керован и Джойсан… – В голосе Ниду звучал низкий прерывистый отзвук барабанчика для заклинания духов. – Благодарю, что привели моего барабанщика Теней. Теперь мне не придется взламывать ваши ворота, чтобы его вернуть.
Я очень холодно ответил:
– Гарет отказался тебе служить, Ниду. Удивляюсь, что Джонка тебе не сказала.
Ее взгляд кольнул меня острием старинного кинжала.
– Джонка правит киога лишь с моего соизволения. Гарет избран по закону и должен служить.
– По закону! – Я привык держать чувства в узде, но перед лицом откровенной лжи не сдержал возмущения. – Я видел, как ты вмешалась в обряд выбора! Тебе лучше знать почему и зачем, но ты воззвала к Силе – притом к Темной Силе. Так что Гарет свободен дважды – по своей воле и потому, что был избран грязным мошенничеством!
Она, прищурившись, оглядела меня – не как человека, а как предмет, который нужно убрать с дороги.
– Не надейся долго укрываться за этой древней оградой, Керован. Отдай мне мальчишку – и тогда  ты и твоя прокисшая женушка будете в безопасности. Иначе…
– Иначе ничего не будет, – впервые заговорила Джойсан. – Уходи, Ниду, и уноси с собой свои оскорбления. Гарет волен идти, куда захочет. И волен остаться с нами, пока не выберет другого пути. Никакие твои угрозы этого не изменят.
– Забыла мандрагору? – Шаманка вдруг улыбнулась, и мне на миг померещилось, что зубов у нее во рту многовато для человека. – Ты бы о себе позаботилась, госпожа Джойсан. В тот раз тебя что-то  спасло, а так ли посчастливится в другой…
Я оборвал ее словечком, которое лучше было бы приберечь для солдатского барака, и в повисшем ледяном молчании тронул Некию коленями, заставив испуганную кобылу встать прямо перед шаманкой.
– Прочь, Ниду, не то пожалеешь!
Я быстрым движением начертил перед собой крылатый шар, и символ вспыхнул лиловым светом. Два слова сами собой пришли мне на ум, и я произнес их, выбивая и оттачивая Силу, как кузнец оттачивает лезвие меча.
Ее лицо от этих слов, как от удара мечом, подернулось пепельной бледностью. Жеребец ее издал вопль, какого никто не слышал от живых лошадей, и, развернувшись, рванулся прочь, взметая землю и щебень из-под копыт.
– Клянусь Янтарной госпожой! – Оглянувшись на восклицание Джойсан, я увидел ее поднятые в деланом удивлении брови и сухую усмешку. – Можно подумать, она в жизни не слышала крепкого словца!
Я усмехнулся:
– Прости, дорогая, забылся. Давно уж никто – ни мужчина, ни женщина – меня так не злили.
– Откуда ты узнал, как ее отогнать? – спросил Гарет.
– Оттуда же, откуда узнал, как победить колодец, – признался я. – Иначе говоря, действовал по наитию. Между прочим, Ниду вполне могла бы справиться с тем, что я против нее обратил, – да ее конь решил иначе.
Гарет в упор взглянул на меня:
– Я ничего не понимаю ни в магии, ни в словах Силы, господин, зато я понимаю в лошадях. Та… тварь лошадью не была.
– Согласен, сходство только внешнее, – кивнул я. – А что же это было?
– Келпин. Бездушная тварь, принимающая обличье жеребца, – рассеянно ответила Джойсан, вглядываясь сквозь проход в гребни холмов, среди которых уже затерялась Ниду со своим неземным скакуном.
– Это тебе откуда известно? – удивился я.
– Из старых легенд и преданий, – ответила жена. – Говорят, встреча с ним предвещает смерть.
По спине у меня прошлись ледяные коготки.
– Думаешь, она вернется?
– О да, – спокойно ответила жена, и ее хладнокровие леденило больше явного страха. – Ниду не из тех, кто поступается своими желаниями.
– И поэтому я уезжаю, – проговорил Гарет и тронул Венги, тесня Некию с узкой тропы. – Вернусь в лагерь, сам скажу все Джонке, и пусть она передаст шаманке, что я отказываюсь быть барабанщиком Теней.
Я потянулся к его плечу, но Джойсан меня опередила – ухватила Венги за повод.
– Нет! – в один голос вырвалось у нас.
– Не глупи, Гарет, – продолжил я. – Ей не твоя служба нужна, а твоя душа. Даже не думай!
– А если ты и уедешь, она нас в покое не оставит. – Взгляд Джойсан не дрогнул, хотя щеки были бледны. – Она не терпит поражений, а теперь и я, и Керован показали себя сильнее ее. Ты не заставишь ее отказаться от мести.
Молодой человек твердо сжал губы, заслонил глаза от багрового закатного солнца.
– Если так, тогда мое место здесь, чтобы помочь вам против нее и того, что она может на вас обрушить. А все же что-то говорит мне, что надо было сразу ей подчиниться, чего бы мне это ни стоило. Я ни за что не пожелал бы такого…
Я рассеянно потрепал Некию по гриве.
– Надо бы нам возвращаться, пока еще светло. Обдумывать оборону лучше на свежую голову, к тому же мы все с утра не ели.
– Хорошо сказано, господин мой, – поддержала Джойсан. – Я поеду вперед, приготовлю ужин из нашей добычи… Я немного устала. Вам с Гаретом, пожалуй, стоит объехать долину по краю, проверить, не найдется ли в этих горах других тропинок для Ниду.
Меня больше тревожила не шаманка.
– Джойсан, ты так быстро устаешь в последнее время. Ты чувствуешь слабость?
Она замялась было, но тут же с улыбкой вздернула узкий подбородок:
– Ничуть, господин мой.
– Но…
Она перебила:
– В нашем отряде я лекарка, Керован, и, будь уверен, не стану шутить ничьим здоровьем, а своим – в первую очередь. Убедимся, что Ниду не проникнет в долину, что мы в безопасности, – тогда и поговорим. После такого путешествия у всех нас довольно усталый вид.
Она говорила так убедительно, что я не стал спорить. И все же поймал себя на том, что, провожая глазами уезжавшую по узкой тропинке жену, по-настоящему беспокоюсь – впервые с тех пор, как мы нашли древний дом Ландисла.
Когда рыжий хвост Аррен в последний раз мелькнул вдалеке, я обернулся и поймал на себе взгляд Гарета – такой же пристальный, каким сам я проводил Джойсан.
– Гарет, – медленно заговорил я, вглядываясь в простые твердые черты юноши под непокорной копной темных волос, – ты ничего… необычного не заметил в Джойсан после нашего возвращения из разведки?
Он пожал плечами и пришлепнул муху на потной спине Венги.
– Ничего такого, о чем бы стоило говорить, господин. А что?
– Сам не пойму, – ответил я, изучая его лицо. – Но сегодня вечером я с ней потолкую.
Поймав его быстрый косой взгляд, я еще крепче уверился: парень что-то знает.
– А пока, – продолжал я, – давай разделимся. Мне – западные склоны, тебе – восточные. Осматривай бегло, а то скоро стемнеет. Тщательную разведку оставим на завтра.
Он взмахнул рукой в знак повиновения и развернул жеребца на восток. Я, прижав бедром левый бок Некии, направил ее к западной границе долины. Решившись перейти на быструю рысь, я предоставил кобыле выбирать дорогу, а сам не сводил глаз с каменных стен и лесистых склонов по левую руку. Там попадались тонкие шрамы тропинок, но ни одна не выглядела угрожающей – разве что келпин Ниду умением держать равновесие и проворством равнялся с горными оленями и вилорогами.
Гарет добрался первым: когда я пустил кобылу пастись с другими лошадьми и подошел к подъему в замок, он подал голос:
– Смотри, господин, мне тоже открылась дорога!
Я внимательно оглядел проход.
– Видно, Кар Гарудвин принял вас с Джойсан как законных жильцов.
– Принял? Он что, живой?
Парень опасливо покосился на каменные стены, будто ждал, что из них покажутся руки и лица.
– Нет, – ответил я, – но замок и его окрестности укрыты такими чарами, каких я в жизни не видел, и охраняются Силой. Потому-то Ниду и не сумела…
– Что такое, господин? – спросил Гарет, видя, что я замолчал и ускорил шаг.
– Я не чувствую Джойсан … Может быть, пустое, но… – Не закончив фразы, я бегом одолел подъем, промчался через Большой зал к фонтану с грифоном – в тот двор, откуда был виден пик из сновидения Джойсан. В боку кололо, я зажал его ладонью и не сразу сумел отдышаться, чтобы крикнуть:
– Джойсан!
За стенами стонал ветер, солнце упало за горы, оставив в небе несколько багровых размывов. Я простучал копытами по каменной галерее, прорезанной множеством каменных арок.
– Джойсан!
Она, бледная как смерть, распростерлась перед аркой, обращенной к соседнему пику. На расстоянии вытянутой руки от нее валялся амулет Гунноры – как если бы она, повинуясь приказу, сняла его с себя и отбросила.
Я, с застывшим как камень сердцем, опустился на колени, приподнял ее голову. Дрожащие руки долго не могли нащупать биения жилки на горле.
– Джойсан!
Она дышала ровно, медленно, глубоко, как во сне. Но веки, казавшиеся почти прозрачными в теплом свете шаров, не дрогнули.
– Джойсан! – снова позвал я, добавив к крику отчаянный мысленный призыв: «Проснись!»
Я тряс ее безжизненно отяжелевшее тело, а потом, отчаявшись, хлестко ударил по щеке:
– Проснись, госпожа моя!
Отставший Гарет, пыхтя, ворвался во двор:
– Что случилось?
– Она как будто бы спит, но мне ее не добудиться.
– Ранена? – Гарет побледнел. – Кровь идет?
– Нет. – Я взглянул на него и на обвисшую у меня на руках жену. – Здесь пахнет колдовством.
– Ниду?
– Возможно. – Я нашел глазами амулет и указал на него парню. – Дай-ка…
Я взял янтарный амулет в руку и закрыл глаза, собираясь с мыслями. «Гуннора, – взмолился я, – прошу, услышь меня, Янтарная госпожа. Я мужчина, но прошу о помощи Джойсан». Я прижал ладонь с талисманом ко лбу жены, потянулся к ней всей душой, позвал:
«Джойсан… пожалуйста, проснись! Именем Янтарной госпожи я призываю тебя. Джойсан… Ты не покинешь меня, Джойсан…»
Я отгородился от всего вокруг, воображая, как мой зов через амулет проходит в сознание жены, удерживая в уме ее образ – живой и здоровый. «Джойсан, сердце мое, вернись!»
Ее ровное дыхание вдруг сбилось, жена ахнула. Открыв глаза, я встретил ее взгляд.
– Керован? Что тут…
Я прижал к себе дрожащую жену, вцепился так, что, разверзнись даже каменный пол под нами, она не вырвалась бы из моих рук. Мне чудилось, что всех моих сил не хватит ее защитить.
– Джойсан, что случилось? Ты лежала на полу, амулет отброшен, как будто ты его нарочно сняла…
– Так и было. – Она говорила, уткнувшись мне в грудь, так что голос звучал глуховато, но я не разжал рук. – Я засмотрелась на ту вершину, где стоял Кар Рэ Доган, и вдруг поняла, что Сильви тянется ко мне – а ей что-то мешает.
– Сильви? – не понял я.
– Та, Другая, кто делилась со мной своей историей, – она когда-то жила в Кар Рэ Догане. Ох, Керован, я наконец узнала, чем все кончилось, – и как же это ужасно!.. – Она захлебнулась рыданиями.
– Рассказывай! – твердо велел я, решив, что рассказ отвлечет ее от боли.

9
Джойсан

Керован смотрел ласково, но в голосе звучала не просьба, а приказ. Я, заглянув в его янтарные, потемневшие от страха за меня глаза, поняла, что пришло время поделиться хоть одним из своих секретов. И вздохнула.
– Эти сны начались, пока тебя не было. И в них я была не Джойсан, а Другой по имени Сильви…
Я стала пересказывать ему дошедшие до меня послания: историю Сильви и ее сводного брата – могущественного колдуна Малерона. Наконец дошла и до той части истории, что открылась мне сегодня у окна с видом на стертые временем руины Кар Рэ Догана.
– Я принесла сюда наши припасы, всего-то думала развести огонь и взяться за стряпню; но когда остановилась у той каменной чаши лицом к арке, почувствовала ее зов. Никогда еще связь между нами не была такой настойчивой, такой осязаемой. Я отложила ужин и прошла к окну… – Я кивнула на сводчатый проем в голубом камне. – Я встала там, перед ним, не сомневаясь, что где-то за ним Сильви. И ей очень нужно что-то мне сказать. Только она не могла ко мне достучаться – между нами была стена. Тут на груди у меня стало тепло, амулет засветился, как если бы отгонял Тень. – Керован, как будто предвидя мои следующие слова, укоризненно покачал головой. – Да, – признала я, – я сняла амулет и отбросила от себя.
Его негодующее:
– Джойсан! – слилось с возгласом Гарета:
– Сера!
– Вы не понимаете… Я должна была узнать! – воскликнула я. – Сильви, ее судьба так важна для меня… для нас. Не знаю почему, но это так.
– Что сделано, то сделано, – отмахнулся Керован. – Что было дальше?
– Я снова попала в тело Сильви, видела ее глазами и знала, что только что бросила в лицо Малерону страшное обвинение в связи с Тенью. Он отрицал, что выбрал Путь Левой Руки, – по-моему, он сам не понимал, как далеко зашел по этой дороге. Но Сильви в ответ напомнила, что он своими чарами останавливал само время и тем повредил ее любимой долине. – Я заглянула в глаза Керовану. – Вот этой долине, муж. Этой самой.
– Что сделал Малерон?
– Он спорил с сестрой, он ее саму обвинил в связи с Тенью, а потом, когда она не отступилась от своих слов, совсем рассвирепел. В конце концов Сильви бросила ему вызов: «Докажи, что не запятнан!» Она схватила его за руку и потянула за дверь, на древнюю, высеченную в камне дорогу к северным равнинам, – она спускается от вершины по дальнему отсюда склону второго пика.
Я перевела дыхание, во рту пересохло от долгой речи. Гарет поднес мне чашу прозрачной влаги из фонтана и вместе с моим мужем молча ждал, пока я напьюсь.
– Спасибо тебе, Гарет. Шутка в том, что это и был вызов Сильви. – Я выплеснула последние капли воды на пол. – Вода, проточная вода. Те, кто от Тени, обычно не могут ее пересечь. Она подвела Малерона к малому ручейку, перепрыгнула его и с другого берега предложила сделать так же.
Он попытался. Но едва занес ногу, его отшатнуло назад, ему стало дурно. Поняв, что сестра доказала свою правоту, он обезумел от ярости. И произнес слова  – слова, каких Арвон, к счастью, не слышал очень-очень давно. Те слова открывали Ворота, и в эти Ворота проникли охотники со своей сворой – в этом мире таких не знали. Малерон вскочил на коня, рожденного не иначе как в преисподней, и приказал спустить псов.
Сильви перепугалась. Ручей недолго мог бы их удержать – рано или поздно они нашли бы переправу. Она пустилась бежать, а эта призрачная охота мчалась за ней. – У меня слезы выступили на глазах. – Ох, Керован это было очень, очень, очень  давно, а она все так и бежит.
В его глазах я увидела ужас перед такой судьбой.
– Разве так может быть?
– Этого добилась Сильви. Убегая, она в отчаянии воззвала к Нив, взмолилась, чтобы Сила должного хода вещей не дала настичь ее тому Злу, к которому обратился брат. И та Сила ее услышала. Сильви, Малерон, вся охота – и охотники, и их свора – были выброшены за пределы известного нам времени. Сильви никогда не догонят, но и свободы ей никогда не знать. С тех пор каждую ночь в один и тот же час ужасная охота проносится по древней дороге к руинам Кар Рэ Догана. Они не принадлежат ни к одному из миров, их вечное существование длится где-то в промежутке. Но даже сближение с ними несет смерть.
– Ах, – коротко вздохнул Гарет. – И тот, кто встанет на их пути, погибнет, как погиб Джервин.
Я кивнула.
– Так вот кто ночами носится по хребтам, – понял мой муж. – Бедная Сильви. Судьбы ужасней я не знаю.
Мои руки вязали и распускали узелки на подвеске амулета Гунноры.
– Мне не зря все это показали, – сказала я. – Должен быть способ вернуть ей свободу.
– Как, если даже мимолетное соприкосновение с ними смертельно? – спросил Керован. – Таких чар нам не постичь, Джойсан. Чтобы исправить такое Зло, нужна Сила и знания великого мастера.
Я устало вздохнула. Ответа у меня не было. Когда я хотела подняться, муж и Гарет дружно удержали меня.
– Отдыхай, сера, – сказал мальчик. – В поварском искусстве мы тебе не ровня, но как-нибудь справимся.
И я осталась лежать, глядя, как они суетятся: рубят овощи и коренья, свежуют и разделывают мясо, выстругивают грубоватые, но годные в дело вертела, разводят в каменной чаше огонь.
Поданный ими ужин укрепил меня, помог восстановить силы. Все мы проголодались и ели молча. И, насытившись, еще несколько минут отдыхали, глядя в темнеющее небо. Наконец Гарет встал.
– Сегодня я засыплю зерна лошадям, господин, – объявил он, поднимая похудевший мешок.
– Зерно тоже придется выменивать, – заметил Керован, – не то наши кони слишком ослабеют, чтобы нас носить. Надолго еще хватит корма?
– Раза на три-четыре, если давать с каждым разом все меньше, – ответил юноша и ушел со двора. Его шаги гулко простучали по каменной мостовой.
Керован кивнул на восточные арки:
– Ты еще чувствуешь свою Другую?
– Да, – откровенно призналась я, – но пока при мне амулет, она только во сне может ко мне пробиться.
– Сегодня я буду тебя стеречь, чтобы ты не нырнула в новый сон, – угрюмо предупредил он. – Пусть твоя Сильви, как ты говоришь, сама не от Тени, все равно новая встреча с ней слишком опасна.
Я помолчала, перебирая воспоминания о вечернем видении, и, поразмыслив, заключила:
– Она сказала мне все, что мне нужно было знать. Зачем и почему – остается загадкой, но…
– Сера! – донеслось из коридора, и в тот же миг мы услышали топот бегущих ног. – Лорд Керован!
Едва мы успели подняться, во двор, чуть не налетев с разбегу на фонтан, ворвался Гарет.
– В Большом зале! – выдохнул он. – Там что-то… что-то… – Он попытался выровнять дыхание. – Его не видно, не слышно, не пощупать рукой – но оно там есть. Клянусь священной Лошадиной Шкурой!
Муж кинулся к выходу. Мы, торопясь за ним, расслышали его слова:
– Теперь и я чувствую. Ищет, открывает…
– Я хотел пройти мимо трона, а там оно… уже там, – зачастил Гарет. – Я почти увидел…
Я, чтобы не отстать от Керована, перешла на бег:
– Ищет? Кто, Ниду?
– Нет, – уверенно ответил мой муж. – Не знаю, что это, но грязи, которая сопровождала шаманку, не чувствую. – Он нахмурился и чаще застучал копытами по камню. – Но мальчик прав, что-то там есть.
– Что?
– Что-то знакомое. Не могу вспомнить…
Он замолчал, потому что мы влетели в Большой зал с огромным, странного вида троном на круглом помосте. Теперь и я ощутила возмущение в воздухе.
Мы медленно двинулись по кругу вдоль стен, приближаясь к месту напротив трона, и с каждым шагом это возмущение делалось явственней. Здесь присутствовала живая Сила – Древняя, многие годы копившаяся без употребления. Она, как туман, оседала на наших лицах по мере того, как мы с мужем приближались к центру. (Гарет благоразумно предпочел наблюдать за нами, укрывшись под аркой входа.) Я потянула носом и различила резкий незнакомый запах.
Керован задержался у ведущих к возвышению мостков и, решительно сжав зубы, ступил на них.
– Керован! – Я хотела схватить его за руку.
– Нет. – В его голосе послышались чужие, незнакомые и гулкие ноты. – Я должен.
Я хотела шагнуть за ним, и всем телом почувствовала нарастающее сопротивление. Пришлось сдаться, отступить назад. Этой преграды не пробили бы никакие мои чары. Значит, мужу придется встретить неведомое в одиночку.
Коснувшись изваянного из тяжелой глыбы камня-металла трона, он долгое мгновение медлил, прежде чем одним плавным движением опуститься на сиденье. Его копыта почти на ладонь не доставали до пола, и ему пришлось поерзать, чтобы найти удобную опору. Ясно было, что прежде людям на этом месте сиживать не приходилось.
Едва он уселся, как туман, словно по сигналу, стал обретать видимость, сгущаясь в середине зала. Две далеко отстоящие друг от друга плиты голубого камня засветились лазурным сиянием, которое, простираясь вверх, осветило воздух. Сила протянулась между ними, как паутина между колоннами. Когда она явственно замерцала, я попятилась, вспомнив о ребенке. Слишком могущественными были разворачивающиеся здесь Силы, а мне бы не хотелось попасть в ловушку черного колдовства.
По протянувшейся сети расползалось лиловое сияние, искорками тянулось вверх, образуя картину живого существа – грифона!
Телпер!
Его облик привел на память зверя, заслонившего меня в сражении с Галкуром.
– Телпер! – позвала я, потянувшись к нему.
Глаза цвета ласкового пламени обратились ко мне, пасть приоткрылась, вот-вот заговорит.
«Джойсан, – дошло до меня мысленное предостережение мужа. – Не касайся его! То, что ты видишь, – лишь образ Отпирающего Ворота».
Я обернулась: Керован вскинул руку, сложив пальцы в незнакомом мне знаке, а потом быстро начертил тот крылатый шар, что, как видно, служил гербом Ландислу. Губы его странно изогнулись, выговаривая совершенно чужое слово – неслышимое уху, а отозвавшееся в нем отдаленной болью и уловленное внутренним чувством.
Изображение грифона пошло рябью от середины и раскололось, порвалось по ослепительным фиолетовым линиям. Я заслонила глаза ладонью, и тут Керован, спрыгнув с помоста, оказался рядом, приветственно вскинул руки…
– Войди! – выкрикнул он, используя слово из Древнего Языка.
И протянул руку к свету.
Внезапный резкий хлопок напоминал острую боль. Волна сияния поглотила нас обоих, как ветки, сметенные весенним паводком.
Я, шарахнувшись, налетела на край возвышения и грохнулась на пол. Глаза заслезились, в нос ударил тот запах, что сопровождает удар молнии. Пытаясь подняться, я увидела на камнях перед собой не одну, а две распростертые фигуры.
– Гарет? Керован?
Прозвучали торопливые шаги, на плечи мне легли руки, помогли встать.
– Сера? Что это было? Кто он?
Я, еще пошатываясь, взглянула в озабоченное лицо мальчика. Если Гарет здесь, то кто же тот второй, что лежит рядом с мужем? Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Опираясь на молодого киога, я качнулась вперед:
– Керован?
Муж уже сидел, держась за голову. Второй, рядом с ним, застонал, перевернулся, проскрежетав мечом и кольчугой по каменным плитам. Он был в шлеме, и снаряжение его словно вышло из одной кузни с моим и Керована…
Из долин? Здесь, в Арвоне? Может быть, как и мы, попал в Кар Гарудвин через колдовские Ворота?
Вопросы не умещались в голове, но ясно было, что этому человеку пока не до разговоров. Я поспешила к нему, коснулась шеи. Шлем наполовину скрывал лицо «гостя», но жилка под пальцами билась, и билась сильно.
– Кто это? – спросила я, когда Керован добрался до нас.
– Не знаю, – ответил муж. – Пробудилось Древнее знание, и действовало оно, кажется, через меня: я знал, что должен оказать помощь застрявшему в Воротах, но кто это может быть… – Он пожал плечами.
– Помоги снять с него шлем, – распорядилась я. – Гарет, принеси воды и тряпок.
Мы осторожно стянули шлем. Под ним открылось лицо обычного человека из долин: волосы немногим светлее моих, обветренная кожа бродяги, правильные и даже приятные черты. Выглядел он несколькими годами старше моего мужа.
Черты вдруг будто сложились по-новому, и я ахнула, узнавая!
– Джервон! – Я запнулась, еще не веря глазам. – Как… что…
Я встретила этого человека три года назад, когда отправилась в Пустыню на поиски мужа. Тогда с ним была женщина Древней крови, Элис. Мы втроем не один день искали Керована в Пустыне – Джервон с женой по доброте своей решили мне помочь. Без их помощи мне бы не выдержать того опасного путешествия, которое закончилось для меня земляной ловушкой, вырытой подземными жителями – мерзкими тасами. В последний раз, уже проваливаясь под землю, я видела, как мучительно тянулся ко мне Джервон. И вот он здесь, в Арвоне.
– Джервон? – Керован нахмурился, вспоминая, и вдруг распахнул глаза. – Не может быть! Где же Элис?
После того как я стала пленницей тасов, Джервон с Элис помогали уже моему мужу искать меня. Керован рассказывал, что его спутникам пришлось повернуть обратно по требованию некой Силы – потому что Элис была колдуньей, и немалого Дара. Керован сказал, что им двоим еще не приспело время пройти по ведущей в Арвон дороге. Он с грустью распрощался с друзьями и поехал дальше один. Элис, рассказывал муж, надеялась, что однажды и для них откроется древняя страна…
Я устроила голову Джервона у себя на коленях, смочила принесенную Гаретом тряпку и протерла ему лицо. Когда он чуть ожил и я дала ему напиться, Джервон открыл глаза, заморгал.
– Все хорошо, Джервон, – тихо сказала я. – Ты меня помнишь? Я Джойсан.
– Джойсан…
Он округлил глаза – видно было, что разом вспомнил все.
– Где Элис, Джервон? – спросил мой муж, наклоняясь так, чтобы Джервон мог его видеть. – Я Керован, помнишь?
– Керован? Здесь?
Он обводил глазами круглый зал и, похоже, не верил тому, что видит.
– Где…
– Ты в жилище Древних, – объяснил муж. – Ты прошел сквозь очень древние Ворота. Не помнишь? Так где госпожа Элис?
– Элис… – Он впервые огляделся и рывком сел, преодолев мои попытки его удержать. – Ее нет? – И, с подступающим ужасом: – Она должна быть… Элис! Элис! 
Большой зал зазвенел от его криков, и мы втроем едва сумели его удержать, не дав очертя голову кинуться через Кар Гарудвин с риском вывалиться в открытый проем.
– Джервон! – Я вцепилась ему в плечи. – Джервон, послушай! Если хочешь найти Элис, послушай меня!
В его глазах стояло безумие, и я на миг испугалась, что оно вырвется наружу, овладеет им, – так ужасно было его горе. Но Джервон уже обмяк.
– Элис не прошла с тобой через Ворота, – как можно отчетливее выговорила я. – Откуда вы входили? Если Элис отстала, тебе придется за ней вернуться.
– Из Пустыни, – понуро откликнулся Джервон. – Мы заехали в ту часть, где прежде не бывали, и наткнулись на дорогу. Странная была дорога. Жене виделись на ней те, кто в древние времена покинул Высший Холлак. – (Я услышала быстрое прерывистое дыхание Керована.) – По обе стороны были высечены огромные каменные стены, а затем то, что Элис назвала Великой Звездой.
– Дорога! – воскликнул мой муж. – На ней мы с Ривалом когда-то нашли хрустального грифона! А с вами что случилось?
– Мы дошли до конца. Дорога просто уперлась в скальный обрыв и оборвалась. Но Элис сказала, что на самом деле она не кончается, это скорее порог для владеющих Силой.
– И она попыталась открыть Ворота? – спросила я.
– Да, – медленно ответил он. – И я был уверен, что двери открылись для нас обоих. Перед скалой мы стояли рука об руку, а потом… – Он покачал головой. – Мы оказались… нет. Мы оказались между,  там, где не было тел, где только дух что-то значил. Я видел, только не глазами. Но Элис была со мной. Я это знаю! Если я что-то чувствовал, так это ее руку в своей.
– А потом?
– Что-то случилось со временем… – Он с трудом подбирал слова, не умея выразить пережитого. – Оно словно тянулось без конца и при этом вовсе не двигалось. Нас потянуло к лиловому сиянию, в нем мне почудилось живое существо. Зверь из легенд, крылатый, с орлиными передними лапами, а уши и задняя половина от льва. грифон.
– Это и были Ворота, – кивнул Керован. – Элис еще была с тобой?
– Была – а потом что-то прошло между нами и вырвало у меня ее руку.
– На что было похоже это «что-то»? – сквозь вставший в горле ком спросила я. Если Элис застряла между входом и выходом, много ли надежды ее найти?
– Это было… – Джервон хмурил брови, словно потрясение стерло часть воспоминаний. – Из Тени, – решился он, и ужас поселился в его глазах, как будто всегда там жил. – Я его не видел, но оно ныло, зудело, и вонь… – Он покачал головой. – Оно светилось желтизной. И было… омерзительным.
– Только не это! – пробормотала я, чувствуя, как обрывается сердце, как тянет меня вниз, словно якорный канат.
Муж серьезно кивнул мне:
– Боюсь, что так, госпожа моя. Ты можешь что-то узнать у Сильви?
Я колебалась, вспоминая сон, из которого вполне могла не вернуться. И все же кивнула. Перед Элис я была в неоплатном долгу, а люди долин, так же как киога, научены признавать и отдавать такие долги.
– Попробую, – решилась я. – Но на этот раз тебе придется разделить мои мысли, Керован, чтобы не дать мне уйти слишком глубоко.
– Согласен, – кивнул он.
Я под беспокойными взглядами Джервона и Гарета села на край возвышения, а муж устроился позади так, чтобы я опиралась на него спиной. И обнял, поддерживая за плечи. Я, бережно снимая с себя амулет Янтарной госпожи, постаралась не выдать ни страха, ни тревоги. Гарет забрал у меня подвеску.
Едва мои пальцы выпустили амулет Гунноры, я вновь ощутила в себе присутствие Сильви и поняла, что та пытается что-то мне передать. Закрыв глаза, я подчинилась ее воле, но на сей раз не переставала ощущать поддержку Керована – как надежную руку на усталом плече.
После затянувшегося мгновения темноты Иное подхватило меня, закружило и унесло из этого мира… куда? Ничего подобного ни я, ни она не испытывали в жизни. Я опять была внутри Сильви, но теперь она не воскрешала видений далекого прошлого. Нет, мне открылись смятение и ужас существа, вырванного из пределов времени, из нашего телесного мира.
Я бежала – не имея ни ступней, ни ног, – и ничего вокруг меня не менялось. Но ум и тело мчались вперед, кровь струилась по жилам, каждый вдох обжигал легкие – хотя у меня не было ни крови, ни груди, чтобы втянуть в нее воздух.
Я, с трудом владея собой, принимала противоречивые послания от несуществующего тела и все бежала, бежала от наступающей на пятки жуткой охоты (притом что пяток у меня не было). За мной катила тяжелая волна Силы – беспредельной, безудержной ярости, и эта злоба мерцала желтым отливом распада и тлена. Так, могучей волной злобы, здесь, между временами и мирами, являл себя Малерон.
Но я знала – или, что то же самое, знала Сильви, – что в охоте что-то переменилось. В ловушке, кроме нас, возникла новая Сила. Она давала себя знать как чистый свет, пробивший болотные туманы, и я не сомневалась, что этот светоч – Элис. Она запуталась в силках.
По силам ли мне ее освободить? Забрать с собой? Едва этот вопрос мелькнул в моем сознании, я уловила новое послание от Сильви – и, осознав его смысл, едва не захлебнулась страхом.
Чары, удерживающие ужасную охоту между мирами и временами, стерлись за века, колдовские путы растянулись, истончились, как тянущаяся с прялки нить… А всякую нить можно порвать. Под моим не-взглядом связующие заклятие узы натянулись, надорвались и лопнули. Меня ударила отдача Силы из того мира, в котором осталось мое тело, потом мелькнуло узкое, как нож, лицо – почти череп под вздыбленными ночным ветром черными космами.
Ниду!
Вместе с видением меня достиг рокот барабана, и я увидела кровь и жир на каменном жертвеннике, над которым она сплетала заклятие, что порвет цепи, сковавшие бегущего по хребту, выпустив его на ничего не подозревающую землю.
Это великое колдовское деяние оказалось бы ей не по силам, ни исхитрись Ниду направить свой призыв через Элис. Сила Мудрой служила шаманке проводником, способствовала смертоносному освобождению.
Я чуяла, как нарастает власть Малерона, как он набухает гибельной, враждебной всему, что я знала, Силой. Паника отбросила меня от него. «Керован! » Его имя стало таким же проводником для моего мысленного призыва. «Керован! Ко мне…»
«Керован! » Сквозь бестелесную, но ощутимо сковавшую меня Силу пробился ток новой, и я, вцепившись в нее, сумела высвободиться.
Рывок, от которого пуще прежнего пошла кругом голова, перенес меня в Большой зал Кар Гарудвина, в крепкие объятия мужа. Одну мою руку держал Гарет, другую Джервон. Я громко всхлипнула от облегчения: снова дышать, ощущать свежесть воздуха, чувствовать движение крови в теплом живом теле.
– Джойсан! – Керован приник щекой к моей голове, стиснул меня так, словно и в самом деле выдернул из когтей смерти. – Что там было?
Я от усталости едва шептала, но сумела все же послать Гарета за набором снадобий. Среди них был эликсир из гвоздики и драконовой крови – две его капли на чашку воды на время поддержали бы меня, а ребенку не должны были повредить. Мальчик по моим указаниям развел эликсир, а Керован держал чашку, пока я пила.
Понемногу я почувствовала себя крепче, прошла дрожь в руках, и сидеть я уже могла без опоры, а в голове прояснилось. Теперь предстояло собраться с духом, чтобы поведать Джервону и мужу грозное известие. Сберегая силы, я выбирала самые простые слова и говорила без обиняков.
– Я была в теле Сильви, спасающейся от охоты. Там появилась Сила Света, тоже попавшая в ловушку, и я узнала в ней Элис. Ниду тянет из нее силы, использует как проводник для своих чар. И она близка к успеху!
Я, сдерживая сотрясающую все тело дрожь, взглянула на Керована:
– Она безумна, муж. От ярости на нас лишилась остатков рассудка. Не сумев пробить охрану долины, она целиком отдалась Тени, чтобы обрушить на нас страшнейшее из Зол! Этой ночью, когда охота поднимется по склону к руинам Кар Рэ Догана, ее барабан порвет узы, удерживающие их свору вне времени. Охота освободится, обретет плоть и кровь… Станет уже не призрачной – настоящей! Безрассудная шаманка выпустит на волю огромную Силу, которая снесет все на своем пути.
Керован пустым взглядом обвел стены Большого зала. Его лицо застыло без выражения, но я и так чувствовала, как горячо он привязан к этому месту – к замку, признавшему его хозяином, обещавшему стать ему домом.
– И мы, и Кар Гарудвин прямо на пути с того пика, – сказал он. – Охота снесет нас и уйдет дальше в долину – к Анакью и к пастбищам киога.
– Она вольна будет свернуть куда пожелает – или куда направит ее Малерон, – тотчас согласилась я.
– И все это из-за Ниду? – спросил Гарет.
– Да, – ответил ему Керован, – хотя я сильно сомневаюсь, что эта женщина хоть немного представляет, чему так бездумно дала волю. Подчинить Силы Тьмы она так же бессильна, как голыми руками запрудить реку.
– Что за Ниду? – вмешался Джервон. – И как вы с Джойсан сюда попали, Керован?
Пока муж вкратце пересказывал воину долин нашу историю, я поднялась и поспешно стала подбирать травы, свечи – все, что могло понадобиться для встречного заклятия, – и тщательно раскладывать их по мешочкам. Руки у меня дрожали; мне страшно было подумать о столкновении с колдовским могуществом Ниду – не говоря уже о ярости великих колдунов, вырвавшихся из векового рабства.
– Что ты делаешь, сера? – спросил меня подошедший Гарет.
– Собираю свои снадобья. – Я отыскала свой жезл и уложила его поверх мешочков.
– Но, сера… – Гарет побледнел. – Ты же не надеешься выстоять против такого врага?!
Керован, стремительный, как клинок в битве, оказался рядом со мной – хотя сейчас мы не делили мыслей, помимо сознания общей угрозы всему, что мы с таким трудом обрели.
– Отваги моей жены хватит на двоих, но ей не придется стоять одной. Кар Гарудвин – мой дом… наш  дом, и я не для того искал его столько трудных и страшных лет, чтобы теперь потерять. Мы должны остановить их… – Он серьезно взглянул на меня. – И остановим!

10
Керован

– Нет, господин! – Молодой киога яростно замотал головой и обратился не ко мне, а к Джойсан: – Против такого врага нам не на что надеяться, сера!
Тронув его за плечо, я ощутил дрожь, не заметную глазу.
– Спокойно, Гарет. В этом деле мы попытаем счастья вдвоем с Джойсан. Для тебя на эту ночь будет другое задание: скакать на юг, предупредить рыбаков Анакью, а потом свой народ о том, что им грозит, если нас одолеют.
– Это безумие, господин! – Голос Гарета немного вздрагивал, но глаза твердо смотрели мне в лицо. – Вы не видели Джервина на пути у этой… этого… А я видел. Господин, от него и хоронить было нечего! Куски мяса… – Он сглотнул. – Осколки кости не больше жеребячьего зуба. И вы не видели, как мой побратим Тремон чахнул, будто вырванный из земли росток, усыхал с каждым новым рассветом, а все ждали его смерти – больше с надеждой,  чем со страхом!
– Гарет… – Стоявшая радом со мной Джойсан взяла мальчика за плечо. – Мы с Керованом…
– Нет! – Он встал напротив нас. – Вы не понимаете, что я вам говорю! Встать против шаманки – смерть, а против той твари – смерть вдвойне! Глупо так бросаться жизнью!
Джойсан оглянулась на меня, и я уловил ее безмолвную речь: «Очень может быть, что он прав, муж мой».
«Возможно», – мысленно согласился я, но вслух сказал другое:
– Гарет, нам не впервой вставать против могущества Левой Руки.
Я умолчал о том, что три года назад нашими союзниками были Нивор и Ландисл, обладавшие Силой не чета человеческой.
Парень словно тоже читал мысли, так быстро он ответил:
– Но в этот раз у вас нет хрустального грифона… Вам не помогают ни талисманы, ни союзники из древности. Ты столько раз повторял, что не властен над Силами, мой господин. Правда, здесь, в Кар Гарудвине, ты проделывал такое, что у меня и в голове не укладывается, но разве этого довольно? Не думаю. Два человека не справятся…
– Три, – подал голос от дальней стены Джервон – так спокойно, как если бы говорил о погоде. – Я с вами, Керован.
– Нельзя, Джервон, – возразила моя жена. – У нас с Керованом есть хоть малая возможность защитить себя, а у тебя…
– Еще меньше того, – без выражения закончил он. Рука его легла на рукоять меча и сжала ее как ладонь старого друга. – Зато при мне холодное железо, которого не терпят многие сторонники Тени. И меня после стольких лет в Пустыне с женой-колдуньей не так просто заморочить и сбить с толку наваждениями. Вы пытаетесь спасти не только эту страну, но и Элис. Я не могу не встать рядом с вами.
Я, чтобы дать себе капельку времени на раздумье, стал через голову натягивать кольчугу. Когда на плечи легла холодная тяжесть металла, я нашел Джервона глазами и всмотрелся в его лицо. Он с вызовом встретил мой взгляд, и в его глазах я увидел, какую боль он пытается скрыть. Я представил, что делалось бы у меня на душе, попади вот так в ловушку Тени Джойсан, и кивнул ему.
– Хорошо. Этой ночью нам с тобой одна дорога, Джервон.
– Вот и это еще, – вмешался Гарет. – Дорога! Солнце уже село, вы не успеете даже добраться до той вершины. Придется ведь спускаться снова в долину и объезжать гору с севера – вы опоздаете! Оно  проносится по хребту до полуночи, я точно помню.
Я обнажил меч, проверил остроту лезвия, убедился, что клинок выходит из ножен одним плавным и быстрым движением, и коротко ответил:
– Не опоздаем, если проедем по старой тропе между вершинами.
Взяв седла, я кивнул Джойсан на упряжь. Она, как я заметил, тоже надела кольчугу и вооружилась. Мне очень хотелось отправить ее на юг вместе с Гаретом, но хватило ума о том не заговаривать. По глазам было видно, что она решила твердо.
– По тропе между вершинами? – Гарет перепугался еще сильнее, хотя казалось, больше некуда. – Она и днем-то ненадежная, а ночью вы сломаете шеи себе и коням.
– Луна почти полная, – напомнила Джойсан. – Справимся.
– Некия хорошо видит в темноте, – поддержал я. – Она найдет дорогу. Мы будем осторожны.
Юный киога безнадежно взмахнул руками.
– Мать Кобылиц! Вижу, что вас не отговоришь, господин. Но тогда и я еду с вами, а не на юг.
– Нет, – отрезал я.
Он хотел заспорить, но Джойсан подошла к парню и отвела его в сторону. Я уловил обрывок ее мысли: «Гарет, ты должен послушаться Керована…» Остальное от меня ускользнуло.
Гарет мотнул головой, потом что-то ей зашептал. Моя жена поджала губы, раскраснелась, гневно сверкнула глазами. Парень слабо, но упрямо улыбнулся ей. Она развернулась ко мне – каштановые пряди от резкого движения взметнулись, как лошадиный хвост перед боем. Заговорила скороговоркой:
– Керован, Гарет тут мне напомнил: чтобы поспеть в Кар Рэ Доган ко времени, ехать придется верхом всем троим. Венги не потерпит на себе чужого, зато может нести двоих. А Некия понесет только тебя – тебе она доверяет. Я на этом жеребце никогда не ездила, и Джервон тоже. Как видно, придется нам взять Гарета.
Я взглянул на нее с большим подозрением: чем таким пригрозил ей парень, что заставило ее передумать? Но на препирательства времени не осталось. Я коротко кивнул:
– Пусть будет так. Теперь идем – и быстро.
Мы вчетвером, не разговаривая больше, поспешно спустились в долину. Луна в самом деле светила ярко, освещала рунные знаки, указывавшие тропу, превращая наше предприятие из безнадежного в рискованное… Впрочем, как я уже говорил, выбора у нас не было.
Кони ответили на наш призывный свист настороженным фырканьем, голубоватые лунные тени пугали их.
– Некия, – как можно увереннее позвал я, – иди сюда, девочка… иди…
Любая заминка доводила меня до бешенства, но я сдержал нетерпение и продолжал ласковые уговоры. Если испуганные кони заартачатся, все пропало.
– Ну же, – услышал я голос Гарета. – Хороший мальчик, Венги…
Наконец его жеребец ударил копытом в землю, фыркнул и нерешительно подошел к хозяину. За ним последовали кобылы. Мы торопливо оседлали их и, пока что пешком, повели к эстакаде.
Кони тяжело задышали при виде необычной дороги, но, поддавшись на наши уговоры, согласились ступить копытами на каменный помост. Я с Некией шел первым и тоже стучал копытами по плитам настила. Кони с трудом вписывались в крутые повороты, но все же мы кое-как справились. Очень скоро у меня тяжело забилось сердце: трудно было рассчитать скорость подъема так, чтобы задние не наступали нам на пятки и в то же время не отстали.
Я быстро догадался вести левой рукой по стене ограждения, потому что камни под пальцами загорались слабой голубизной, отчасти разгонявшей сумрак. Наконец, одолев последний крутой подъем, мы вышли на плато перед Кар Гарудвином. Я с трудом перевел дыхание и сплюнул горькую слюну. А ведь гонка только началась.
Джерон поднялся последним; задыхаясь, бросил неласковое словечко и сплюнул на камни:
– Ну и дорожка!
– Не думал, что так тяжело будет поднять сюда лошадей, – признался я.
Мы дали себе передышку всего на пару вдохов и поскорей сели в седла. Я повел всех к задней стене цитадели, забрав влево по узкой тропинке вдоль склона.
Сверху, с башни, трудно было разобрать, где именно начинается тропка от вершины к вершине. И теперь мне пришлось склоняться с седла, разглядывая землю слева – там, где плато обрывалось черной ветреной пустотой. Луна серебрила скалы внизу, размывала наши силуэты, но не слишком успокаивала. Падение с такой высоты обернулось бы верной смертью.
Я щурился и моргал, пока от усилия высмотреть тропу не стало мутиться в глазах. Но ведь я знал , что тропа должна ответвляться влево где-то здесь! «Свет… мне бы света!» – подумал я и, едва эти слова сложились в голове, в памяти всплыли обрывки Древнего знания. Выставив вперед руку с браслетом, я громко произнес слово Света на Древнем Языке: «Гит!»
Браслет засветился, выбросил зыбкие золотисто-голубые лучи, – казалось, что пламя охватило мое запястье. Некия фыркнула, шарахнулась. Позади ахнула Джойсан:
– Керован! Мое кольцо, подарок Древней!
Я осторожно повернулся в седле и увидел, что на ее пальце так же пылает кольцо с кошачьей головой. Как видно, эти изделия все еще повиновались отданному приказу.
Снова повернувшись вперед, я поймал взглядом пролом в скальных бастионах вокруг плато, присмотрелся – и понял, что тропа уходит туда.
– Стойте! – Я повелительно вскинул руку, слез с кобылы и нагнулся, высматривая освещенную луной и дарами Древних дорогу. Она была узка – местами едва могли пройти лошади – и уходила вниз головокружительной крутизной до седловины, откуда начинался более пологий подъем. Некия вытянула шею, заглянула за край и замотала головой, показывая белки глаз.
– Мне эта дорога тоже не по душе, – обратился я к ней, – но другой нет. Ты ее видишь, Некия? Сумеешь показать дорогу остальным?
Чуть помедлив, кобыла тряхнула головой, словно поняла и согласилась попытать счастья.
– Поедем верхом или поведем в поводу, Керован? – В голосе Джойсан я расслышал легкую дрожь.
– Верхом. – Мне и самому не без усилия дался ровный тон. – Пешком мы рискуем оскользнуться и потянуть коней за собой. Да и видят они ночью лучше нас. – Я сделал шаг вниз, прощупывая дорогу копытами. – Тропа здесь – пыльный камень, скользит, но конские подковы, надеюсь, найдут опору. Постарайтесь как можно ровнее держаться в седле, вес переносите вперед, к шее, чтобы им легче было держать равновесие. Назад не откидывайтесь, надо облегчить задние ноги.
Я обернулся к Джервону:
– Здесь Венги с двойной ношей не пройдет.
Отцепив от седла веревку, я кинул моток ему. И Джойсан поступила так же.
– Свяжи их вместе и закрепи конец за камень, и сам обвяжись на случай, если сорвешься. Я еду первым, вы поочередно за мной. Готовы?
Все трое кивнули. Я быстрым движением вскочил в седло, развернул Некию к этой тропке, неприятно напоминающей детскую катальную горку.
– Пошли, Некия, – сказал я, встряхнув поводьями и сжимая бедрами ее бока. Кобыла фыркнула, осторожно тронула копытом склон и тут же отдернула ногу. – Иди, – попросил я, ласково потрепав ее по шее.
Она снова вынесла вперед ногу, за ней другую и, задрав круп, начала спускаться. Несколько шагов она держалась, тесно сдвигая ноги в поисках равновесия и раскачиваясь, как в танце, а потом, когда склон стал еще круче, поехала вниз, едва не садясь на хвост, а я завис над ее холкой, силясь не качнуться в седле.
Наконец мы в туче пыли благополучно оказались внизу.
– Теперь Джойсан! – крикнул я, сдвинувшись с тропы, чтобы дать ей место.
Аррен заупрямилась было, но жена отвесила ей звонкого шлепка, и она тоже начала спуск. Гарет спустился за ней, а потом мы все трое следили, как медленно ползет вниз Джервон. В конце он оступился и съехал к седловине на собственном заду, явившись нам бледным, как призрак, и весь в пыли. Мы бы посмеялись, не будь наше положение таким отчаянным.
– Больно? – спросила Джойсан, когда он, поднявшись, стал отряхивать штаны.
– Нет, – бросил он и, опершись на протянутую руку Гарета и освобожденное мальчиком стремя, уселся к нему за спину. – Но если, вопреки вероятности, нам предстоит возвращаться в твою цитадель, я предпочту длинный путь в обход.
– Да поможет нам Янтарная госпожа, чтобы все мы вернулись той дорогой, – сухо согласилась Джойсан. – Эту тропку я лучше оставлю горным козам и не стану им завидовать.
Мы миновали относительно ровную часть седловины, где свет моего браслета выхватывал из темноты невероятно острые зубцы скал. Мир казался зыбким, бестелесным, словно лунный свет выпил из него не только краски, но и часть материи. И ни звука, кроме шорохов мелких ночных зверьков да раз почти неслышного биения совиных крыльев над головой.
Тропинка пошла вверх, поднимаясь по длинному изгибу к вершине, где, по словам Джойсан, стоял когда-то Кар Рэ Доган. На подъеме мышцы Некии напряглись. Я склонился вперед, отпустил поводья, вцепился пальцами в ее гриву и пожалел про себя, что киога седлают без шлеи. Если седло съедет…
Но седло удержалось, и в конце концов мы выбрались на уступ, где можно было дать передышку коням перед последним коротким взлетом. Над уступом виднелись руины – те самые, что мы заметили утром. Лунный свет обрисовал их еще резче и придал развалинам что-то призрачное.
– Они сродни защитным наваждениям долины, – задумчиво проговорила Джойсан, подъехав ко мне.
Я оглядел ее в бледном сиянии: тяжелые, отброшенные за спину косы, сияющие глаза. Из-под коротких рукавов кольчуги виднелась расшитая по белому полотну блуза киога. Поняв вдруг, что, может статься, последний раз в жизни смотрю так на жену, я не сумел проглотить вставшего в горле кома.
«Люблю тебя, Джойсан», – подумал я, не пытаясь связать наши мысли воедино. Привычка сдерживать чувства меня не оставила, и я боялся, что, приоткрыв их, не решусь пройти остаток пути. Мне хотелось их высказать – еще как хотелось! – но эти слова остались во мне, и только во мне.
– Нам, мой господин, наверное, придется ехать вслепую, – спокойно продолжала она, не догадываясь, конечно, о чем я думаю. – Лошади, если с ними произойдет то, что было вчера, ничего не заметят.
– А ты не знаешь… тебе видения не показывали, что там, на вершине? – спросил я.
– Нет.
– Гарет! – позвал я, и молодой киога подвел поближе своего вспотевшего жеребца. Венги был сильнее всех наших лошадей, а все же хорошо, что и мальчик, и Джервон были легкого сложения. Воин долин самую крутую часть склона одолел пешком, цепляясь за лошадиный хвост. – Когда доберемся до места, лошадей оставим с тобой. Они, увидев… это , сойдут с ума от страха. Я прошу тебя их стеречь.
Я постарался сказать это самым уверенным и непререкаемым тоном, и Гарет, к моему облегчению, кивнул:
– Слушаюсь, мой господин.
– Идем, – приказал я, поворачивая Некию к последнему участку подъема.
Мы двигались цепочкой, и с каждым шагом все сильнее ощущали на себе морок руин – я уже не сомневался, что впереди развалины могучего замка или крепости. Обвалившиеся стены тянули кверху выкрошившиеся зубцы, луна их почти не освещала – чудилось, будто они поглощают свет и стоят в ночи непроницаемыми тенями.
И еще они менялись. Стоило направить взгляд на что-то, в чем почти точно узнавались стена, крепостной двор, галерея, как камни шли рябью, расползались, таяли на глазах, то перетекая в другой облик, а то и вовсе исчезая. У меня свело живот при виде перегородившей тропу высокой стены, а Некия, и ухом не шевельнув, преспокойно прошла сквозь прочную с виду преграду. У самой вершины я закрыл глаза и больше не открывал, потому что видимость искажалась все сильней и моему помутившемуся зрению представлялась сдвоенная, а то и строенная картина.
Открыв наконец глаза, я увидел, что тропа – она-то оставалась на месте, позволяя счесть ее настоящей, – уходит вправо. Она изгибами протянулась на восток через чащу руин и колонн – подлинных или призрачных. Мне подумалось, что она ведет к Пустыне и дальше в мои родные места, в Высший Холлак. Ступали ли по ней Древние? Может быть, этот Кар Рэ Доган был чем-то вроде сторожевой крепости на горном рубеже между древним Арвоном и молодыми человеческими поселениями?
Не находя ответов на эти вопросы, я развернул Некию, позволив ей осторожно ступать по древней тропе, а сам глядел только в узкие щелочки между веками.
– Все хорошо? – окликнул я спутников.
Мне ответили утвердительным бормотанием. Едва мы, миновав вершину, начали спуск, по сторонам тропы стали подниматься скальные стены – все выше и выше, пока мы не оказались как бы в туннеле, только сверху открытом лунному небу. Во мне откуда-то возникла уверенность, что мы близки к цели.
Пройдя еще один поворот, мы вышли на широкую площадку, где остатки руин теснились к выходу из туннеля. Они тоже колебались и растворялись, тут же складываясь в новые полузнакомые очертания. Впереди стена ограждала большое овальное пространство. Крыши над ним не было. Тропа ныряла под арку и скрывалась за ней. По земле клубился, растекался туман, а ведь ночь была ясная.
Движением коленей остановив Некию, я обернулся к спутникам:
– Вот и поле боя. Гарет, ты с лошадьми останешься здесь.
Я довольно неуклюже слез с седла, и мне показалось, что земля под копытами качнулась. Когда Джойсан спрыгнула с Аррен, я поспешил поддержать жену. В лунном свете, среди бледных отсветов тумана, лицо ее казалось призрачным, осунувшимся, но глаза блестели ярко.
– Они близко, Керован. Я чувствую присутствие Сильви.
– Тогда не будем терять время, – отозвался я. – Как тебе кажется: там, впереди, их логово?
– Нет, – возразила она, сдвинув брови, как если бы ловила ускользающее воспоминание. – Это место Сильви знала. Оно не от Тени. Оно и для нее стояло здесь с незапамятных времен.
Гарета мы оставили у входа и втроем с Джервоном и Джойсан осторожно прошли под арку, заглянули внутрь. Тропа делила овал ровно посередине, а на его стенах по обе стороны виднелись ниши. Устроенные с равномерными промежутками, они на четверть оставались открытыми сверху; и если в каждой был некогда свой обитатель, ему или ей в это окошко был виден всякий проходящий. Перед каждой нишей были начертаны руны, но у дальнего конца очертания их почти стерлись от времени.
Задержавшись у входа, я вдруг понял, вернее, ощутил, что эти два десятка пустых с виду ниш вовсе не были  пустыми! Я ахнул и пошатнулся под тяжестью нацеленных на меня взыскующих взглядов!
– Керован! – Ногти Джойсан впились мне в руку повыше браслета. – Они здесь еще живые! И спрашивают, кто я и зачем пришла!
Я облизнул губы.
– Не живые, нет. – Слова шли от вновь шевельнувшихся во мне воспоминаний – нелегко было разобраться в этих клочках и обрывках знания, мелькавших и пропадавших независимо от моей воли. – Это Стражи; колдовство вложило в них подобие жизни, сделало хранителями памяти и мудрости – только не человеческих памяти и мудрости. Их долг – допрашивать каждого вошедшего, но бояться их, думаю, не стоит.
Разглядывая эти ряды ниш, мы почти забыли о мрачной цели нашего путешествия. Я все еще чувствовал на себе оценивающие, измеряющие меня взгляды и гадал, поставлены ли эти Стражи только для допроса, или им дана власть определять, кто вправе пройти этой дорогой. Если тот, кто носится по хребту, проходит здесь еженощно, значит они только наблюдатели, потому что, какими бы чуждыми они ни казались, пятен Тени я на них не ощущал.
Я заметил на нашем конце, ближнем к арке, одну не отгороженную стеной нишу – открытую и не отмеченную знаком. Может быть, последний Страж потерялся? – подумалось мне.
– Рискнем войти? – шепнул Джервон. – Нам нужно искать лучшее место для обороны…
Я прервал его взмахом руки, и он тоже услышал и напрягся. Обнажив меч, я развернулся на глухую дрожь воздуха.
– Джойсан? Это?..
– Нет, – бросила она, – как ты не слышишь? Это барабан!
Звук, переливаясь и усиливаясь, превратился в странную болезненную музыку.
– Ниду! Она здесь! – Я взглянул на остальных. – Ее надо найти. Она барабаном ведет их сюда, чтобы освободить.
– Да, – согласилась Джойсан.
Оглянувшись на руины позади, я увидел, что туман сгущается, сворачивается белой сывороткой и оседает, растекаясь по каменистой земле, как кровь из смертельной раны. Биение воздуха отзывалось в сердце, и я с ужасом заметил, что и туман колеблется в такт барабану шаманки.
– Туман! Она где-то там, в тумане. Ее надо найти!
С мечом наголо я бросился в развалины, но рябь наваждений обманывала взгляд, а странные испарения совсем сбивали с толку. Несколько раз мне померещилась сгорбленная женская фигура в черном, но ее образ тут же сливался со скалами и трещинами мостовой. Один раз я чуть не сломал меч, ударив по камню. Тогда, не полагаясь больше на глаза, я выставил перед собой браслет, рассудив, что его руны предупредят о близости шаманки. А барабанная дробь вздымалась и опадала среди теней, угрожая помутить разум, заставляя забыть о цели и заманивая в дрожащий ритм шаманской песни.
– Керован! – чуть слышно донеслось до меня. Расстелившийся туман, как видно, одни звуки поглощал, а другие усиливал. Я только по сиянию перстня с кошачьей головкой отыскал скорчившуюся у арки жену и Джервона.
– Нашли? – спросил я, увидев их.
– Некогда уже искать, Керован.
Джойсан еще не договорила, когда я услышал жужжащий гул и ощутил дрожь земли. Тот, кто носится по хребту, приближался со стороны предгорий.
Я сразу понял, что видение – одно дело, а это  во плоти – совсем другое. Оно вливалось в овальный двор Стражей болезненно-желтым облаком с алыми прожилками. Зудящий вой сводил с ума, глаза мои отказывались на это смотреть: миг-другой – и приходилось опускать их или отводить взгляд.
А смрад! Словно алхимик слил всю Тень в перегонный куб и вскипятил на огне – такая поднялась мерзкая вонь. Я давился, зажимая ладонью рот и нос, до боли щипал себя за ноздри, чтобы хоть так совладать с собой. Стоявшего рядом Джервона вырвало.
Хуже всего была душераздирающая чуждость  явления. Все говорило, что оно совершенно не от мира сего: вывернуто наизнанку, отвращено от должного порядка вещей. В голове дико билась мысль: бежать, бежать от этого ужаса! Я, цепляясь за валун, поднялся на ноги, уже обернулся к лошадям…
И тогда увидел Ниду. Шаманка скорчилась по другую сторону проема у одной из ниш, пригнулась, но пальцами продолжала выбивать все тот же призывный ритм. Частая дробь сменилась отрывистыми ударами. И словно в ответ ей, то, что проникло в круг Стражей, стало раскручиваться, толчками расширяясь с каждым оборотом.
Не помню, как вытащил меч, но он снова был у меня в руке. Я выставил свой гнев против страха, по-прежнему толкавшего меня к Некии. «Не побегу! – думал я. – Я дал слово, что больше не стану убегать, и не нарушу клятвы».
При виде Ниду я вспомнил ее насилие над Гаретом, брошенные мне насмешки, жестокость к Элис – но самым оскорбительным, тем, что дало мне силы сделать первый шаг, было воспоминание об издевке над Джойсан. «Твоя прокисшая женушка!»
Я сделал три шага к шаманке, навстречу тому, что носится по хребтам. И тут передо мной встали Джервон и Джойсан.
– Нет!
Джервон перекрикивал барабанный бой, разросшийся теперь до грохота страшнейшей из гроз.
– Нельзя!
Я поднял меч, повел им, приказывая отступить с дороги.
– Я тоже не любитель хладнокровных убийств, Джервон, но это надо сделать, пока она не выпустила тех тварей.
Джойсан покачала головой:
– Нет, Керован. Надо дать ей закончить.
– Зачем? – Мне показалось, что оба выжили из ума.
– Затем, что иначе нам больше не видать Элис, – крикнул мне Джервон.
Барабан уже отдавался у нас в костях, сотрясал камни под ногами. Рум -ду-да-дум … Он словно заполнил собой целый мир.
Я, поняв его правоту, опустил меч и вместе с ними забился под арку. При всей моей решимости было пыткой смотреть, как вращается эта туча, и знать, что завершенное заклинание выпустит на волю нечто еще более страшное.
С последним оборотом облако словно взорвалось, заполнило все пространство – и уже в полной тишине сбросило с себя желтые миазмы, открыв глазам призрачную охоту.
Их было, пожалуй, два десятка посреди овала Стражей. Многие были прекрасны. И все – смертоносны, это я знал твердо. Всматриваясь из-под арки, я искал в их мельтешении Элис.
Конные внешне походили на людей, хотя их кожа под шлемами сияла золотом. Доспехи под луной казались голубоватыми и словно светились изнутри. Хлысты в руках охотников оставляли в воздухе искрящийся след. Белые гончие напоминали тех псов, по которым были прозваны ализонцы, только много больше, и двигались они гибко и грациозно, как ящерицы. В открытых пастях краснели клыки, а глаза словно впивали свет, ничего не отражая, так что представлялись темными ямами.
Несколько бестелесных колеблющихся фигур показались мне человеческими – и в глазах у них, как у мужчин, так и у женщин, стояли боль и устрашающая целеустремленность. В переднем ряду я заметил юношу – вышивка на его одежде выдавала киога. Мне вспомнился рассказ Обреда о гибели юного Джервина: «Меня мучит мысль, что его смерть еще не окончена… нечистая смерть…» Вождь киога был прав – все за много веков убитые тем, кто носится по холмам, становились его частью. Мне больно было смотреть на эти жалкие привидения, я отвел глаза…
И увидел вожака. Малерон сидел на высоком белом жеребце – таком же, как у других охотников. Это животное (живую лошадь оно напоминало не более, чем их гончие – собак) выгибало длинную чешуйчатую шею, било землю когтистой лапой. Его хозяин непринужденно осматривался, но я даже на расстоянии ощущал исходящую от него Силу. С плеч его ниспадал алый плащ, черты лица были правильны и красивы – как часто бывает у Древних. Нас можно было принять за братьев.
Шаманка, раскатив последнюю дробь, показалась из укрытия:
– Повелитель! Это я вызволила тебя из долгого плена.
Рядом со мной вдруг шевельнулся Джервон, шепнул, горячо дохнув мне в щеку:
– Керован, ты не видишь Элис?
– Нет, – отозвался я.
– И Сильви я тоже не вижу, – встревоженно добавила Джойсан. – Но я ее чувствую – она где-то там, среди них. Должно быть, Элис укрыла их чарами.
Малерон не спешил отозваться. Наконец он шевельнулся, повернул темноволосую, не покрытую шлемом голову и взглянул на Ниду, как глядят на низшего из слуг. И коротко кивнул:
– Благодарю, шаманка.
– Чем благодарить… – Одетая в черное женщина выпрямилась, коснулась пальцами барабана, словно черпая из него силы. – Лучше избавь меня от врагов! Они и твои враги, повелитель!
Малерон с сомнением поднял бровь:
– Мое сердце на свободе не пробило и сотни ударов. Неужто я так легко и быстро приобрел врагов в этом месте и времени?
Голос шаманки задрожал:
– Они трусы, укрывающиеся за Светом! Они собрались покончить с тобой здесь и сейчас, не дав вкусить обретенной свободы. Убей их!
Она протянула костлявую руку прямо к нам, словно видела сквозь стены арки.
Малерон хмуро покачал головой:
– Ты слишком поспешно обо мне судишь, шаманка. Может, ты  и выбрала Путь Левой Руки – но не я. Я ищу только знания и могущества.
Ниду буйно расхохоталась:
– Если ты и вправду веришь своим словам, ты не колдун, а дурак! Сколько в твоей свите погибших страшной смертью от легчайшего соприкосновения с тобой и твоей охотой? Разве так действует Свет?
Лицо колдуна застыло, он протянул к ней руку. Но ни взмахнуть ею, ни заговорить не успел: что-то мелькнуло у меня перед глазами, и я услышал пронзительный вопль:
– Элис!
Джервон метнулся к ней. Всего на мгновение я увидел двух жмущихся друг к другу женщин и против них – две Тени такой черноты, что представлялись просто дырами в ткани ночи. В этих извращенных созданиях Тени мелькали и гасли красноватые искры – от одного взгляда на них у меня встал ком в горле.
Джервон уже выбежал из-под арки навстречу двум женщинам, которые, пока их не вынюхали Тени, невидимками крались к нам. Я услышал перекрывший все голоса крик Малерона:
– Сильви!
Ненависть волнами билась в воздухе. Охотники, повинуясь приказу предводителя, погнали своих скакунов к воину долин.
Я с обнаженным мечом в руках тоже бежал к ним. Мы с Джойсан, всего на несколько шагов отстав от Джервона, встали рядом с обнажившими клинки женщинами.
Мы успели выстроить круг – плечом к плечу, клинками наружу, – прежде чем налетели четверо всадников.
Они были вооружены только охотничьими хлыстами, но я быстро понял, что это оружие при взмахе выбрасывало искристое пламя. Не успев парировать, я получил жгучий удар по бедру. Мой стальной клинок скрестился с хлыстом, скользнул по нему, так что мы сошлись запястьями, и враг болезненно оскалился от прикосновения стали. Припомнив заклятый колодец на равнине, я поднял браслет. Белый жеребец охотника с воплем вздыбился перед пламенеющими рунами моего талисмана. Всадник сдержал его поводьями и снова развернул ко мне в смертном молчании – мне даже пришло в голову, что их порода лишена голоса.
Хлыст снова протянул ко мне огненную дугу, но на сей раз мне удалось поднырнуть под удар, и я рискнул сделать шаг к открывшемся противнику. Опасно было разрывать круг, но если бы мне удалось…
Есть! Острие меча оцарапало ему грудь.
У него вырвался пронзительный визг, а нанесенная мною царапина прорвалась лиловым огнем. Я тут же отступил, смыкая строй, а он пошатнулся и упал, обведенное светящейся чертой тело осталось корчиться на земле. У меня на глазах его плоть – если это была плоть – словно выгорала изнутри. Отворачиваясь, я увидел, как Джойсан пугает коня слева от меня светом своего перстня.
Миг спустя ее меч нашел горло всадника. Я, крикнув что-то ободряющее, взмахнул рукой в воинском приветствии, и оба мы повернулись к следующему златокожему врагу, успев увидеть, как сталь Джервона пронзает ему грудь. Воин долин тут же сделал шаг назад, высвобождая клинок. Уцелевший охотник попятился, а когда мы вчетвером нацелили на него мечи, обратился в бегство.
Но ему не суждено было вернуться к своим. Колдун бросил короткую фразу, и охотник вспыхнул, с воплем повалился с седла. При виде корчащегося на земле горящего тела у меня перехватило горло. Воистину, то была Сила . Малерон убивает единым словом – разве нам устоять перед ним?
Я отступил на полшага, вновь смыкая круг, и Джервон поступил так же. Справа моего плеча касалось плечо Джойсан, слева – Элис. А рядом с колдуньей встала та, кого моя жена называла Сильви… Сводная сестра Малерона. Мне хватило одного взгляда, чтобы увидеть в ней отличие от человеческой женщины: мерцающая белая вуаль стекала с ее головы на голые плечи – ее короткая туника была без рукавов. В лунном тумане я смутно видел лицо с заостренным подбородком и слишком большими глазами – по-своему красивое. И нисколько не похожее на ту гнусную хищную гарпию, что видевшая охоту Ниду описывала племени киога.
Я снова обернулся к Малерону под крик Ниду:
– Смотри, могучий! Вот твои враги, они и теперь ищут твоей смерти! Спускай свору!
В призрачном тумане обращенные к нам глаза колдуна сверкнули кошачьей зеленью.
– Вас четверых я не знаю, но если вы в союзе с ней – с этой изменницей, – вы и в самом деле враги мне. Оставьте ее – и можете уйти без помех.
Я преодолел страх, заставив свой голос звучать ровно:
– И оставить тебя без помехи буйствовать и губить все на своем пути? – Я покачал головой. – Не будет этого, Малерон.
Он вздрогнул, услышав свое имя, и я с удовлетворением отметил, что хоть чем-то способен ему угрожать. Чары, укрепленные Именем, обладают большой силой – если бы только я умел обращаться с этим мощным оружием! Но скрытое во мне знание молчало: ни намека на подсказку.
– Спускай свору! – вновь завизжала Ниду. – Я натравлю псов, Малерон!
Тот угрюмо кивнул нам:
– Пусть будет так.
Взмахнув рукой, он отвернул жеребца от мельтешивших под ногами коня созданий. Их узкие морды потянулись к нему, а потом псы замотали головами, словно в провалах их глазниц не было зрячих глаз. Снова зазвучал барабан шаманки, и в ответ на его удары мое тело стало наливаться жаром. С каждым биением сердца из него разливался горячий свет. Джойсан вскрикнула, и я, обернувшись, увидел, что и ее тело облито жарким сиянием.
– Они чуют тепло тел, – торопливо бросила Элис. – Этот барабан должен замолчать. Поделитесь со мной Силой, сестры!
Попытавшись сделать шаг, занести меч, я сразу облился потом, словно стоял в кольчуге под жарким летним солнцем. И не мог шевельнуться.
Тум…тум… тум… тум … тум …
Багровая волна залила мне глаза, скрыла гончих. Я уже не отличал ударов барабана от стука собственного сердца. За спиной у меня запела Элис, но она была сейчас так же далека от меня, как Ульмсдейл. Псы медленно, разинув пасти и вывалив узкие мокрые языки, подступали к нам. До них уже оставалось немногим больше выпада…
Тум… Тум… ТУМ … ТУМ …
Захлебываясь в горячей волне, я силился поднять меч, оторвать ногу от земли.
ТУМ! ТУМ! ТУМ! 
Что-то неуловимо мелькнуло мимо меня, выбило барабан из рук шаманки. Я вновь обрел зрение. И мог двигаться! Барабан еще дрожал, пробитый навылет коротким копьецом Гарета. Юноша под аркой распрямлялся после броска. Я выкрикнул короткую благодарность и напружинил колени, принимая защитную стойку. Парень подарил нам шанс отбиться…
Пение Элис у меня за спиной звучало теперь громко, а разделив мысли с Джойсан, я почувствовал, что она вкладывает в защитные чары и свою Силу. Собаки застыли на расстоянии одного выпада от меня, озадаченно вздернули узкие морды. А потом их головы медленно повернулись к жмущейся к нише Ниду.
Она задохнулась от ужаса, когда очертания ее тела тоже налились светом. Казалось, все сияние луны перетекло в нее, и я даже со своего места чувствовал исходящее от шаманки тепло. Элис повелительно возвысила голос…
Вожак стаи обратил к Ниду провалы глаз – эти колодцы Тени. Колдунья тонко вскрикнула, потянулась к пробитому барабану, но от нее уже било жаром, как от дюжины солнц…
Псы прыгнули – но прыгнули на шаманку. Их гибкие извивающиеся тела накрыли одетую в черное женщину, визг страшно оборвался.
Я не смог на это смотреть и снова обратил взгляд к колдуну. Малерон, дернув плечом, отвернулся от трупа Ниду.
– Она вмешалась в дела, которые ей не по уму, – бросил он. – Может, этот урок вразумит тебя, получеловек?
Я щеками чувствовал стекающий со лба жар, но ответил ему твердо:
– Тебя, изувеченного смертью, уже ничем не проймешь, Малерон. Как ты не видишь: твое время прошло! Мы здесь, чтобы помешать тебе накрыть всю землю такой же Тенью, какая столько веков лежала на этой пустынной горе.
– Помешать мне? – хмыкнул он, и его хихиканье мгновенно остановило терзавших тело Ниду псов, заставило их заскулить – Не осталось тех, кто мог бы меня остановить, получеловек… полузверь… – Он быстрым уверенным движением соскочил с седла, прямо взглянул на меня через залитый луной овал Стражей. – Все, кто мог встать против меня на равных, ушли. От них не осталось ни памяти… ни праха…
Долгий миг я стоял, глядя, как он собирает Силу, словно солдат – свое оружие. Слабое темное мерцание охватило его фигуру, и он вдруг показался еще выше ростом, а глаза засветились бледным пепельным серебром. Я перевел дыхание, поднял браслет, готовясь противопоставить ему всю Силу, что была во мне…
Всю Силу, что была во мне…
Она хлынула в меня, наполнила до краев, и все же в этот раз я остался собой, не стал другим. Скрытое во мне знание дождалось своего срока, и я уже не был бездумным, бессмысленным орудием Древней мудрости – а был собой и более чем собой. Ландисл дождался, пока я приму свое наследство, найду свой дом, буду готов…
– Неправда! – Голос мой гремел, как призыв к войску, собравшемуся на этом околдованном пепелище. Джойсан ахнула, но мне сейчас нельзя было отвести глаз. Мой взгляд, усиленный волей, вонзился ему в глаза, и колдуну теперь было нелегко выдержать этот взгляд. – Пора тебе понять, что ты натворил, Малерон, и это понимание решит твою судьбу.
Он прищурился, а Тьма вокруг него вспыхнула, будто ветер раздул огонь.
– Кто ты? – Он смотрел только на меня. – Я не знаю тебя, но…
– Ты меня знаешь, – поправил я. – Мы в давние времена были соседями, маркграф. Твоя сестра была со мной в дальнем родстве, а ты – нет, потому что первая жена твоего отца была из людей. Ты забыл мое имя?
Он, потрясенный, отступил на полшага:
– Ландисл? Но ты не…
– Я – он, – сказал я. – По наследству грифона, если не по крови. Кар Гарудвин – мой дом, как твоим домом был Кар Рэ Доган. Но ты, заплутав на путях Тени, обесчестил то, что возвели твои предки. Оглянись вокруг! – Мой крик зазвенел, будто меч ударил по щиту. – Твой дом – прах и наваждение, ты и твое Зло обратили его в руины. Смотри, и хорошо смотри!
Он медленно повернулся к арке, за которой виднелись призрачные стены, двор, жилые постройки.
– Нет, – прошептал он. – Нет…
– Сильви верно сказала, Малерон. Ты спутался с тем, о чем даже помыслить нельзя, и тем погубил свои владения, свой род и все, что звал своим. Здесь ничего для тебя не осталось, кроме Зла, окружавшего тебя все эти столетия, кроме тех духов, что крадут и убивают. Этого ты хотел?
Он не отвечал – застыл, тараща глаза. Я видел, как бьет его дрожь. На миг во мне шевельнулась жалость, но я сурово загасил ее. Десять мгновений раскаяния не оплатят десяти веков злодеяний.
Колдун снова повернулся ко мне, взглянул тускло и безнадежно.
– Вижу, – тихо сказал он. – Что мне делать? Как исправить?..
– Никак, – отрезал я, вновь затушив в себе искру жалости. Сейчас во мне жила мудрость Ландисла, больше и полней моей мудрости, и она знала правду. – Если в тебе наконец пробудился Свет, это ненадолго. Тень с незапамятных времен держала тебя в рабстве, и сейчас ты должен действовать, пока она снова не помутила твой разум.
– Я должен исправить…
– Нет. – Я покачал головой. – Поздно, маркграф. Это тяжело, но это так. Лучшее, что ты теперь можешь сделать для мира, – это навеки лишить себя возможности творить Зло.
Я указал ему на пустующую нишу возле арки, и лиловый свет, сорвавшись с моих пальцев, очертил ее края. Я весь дрожал от протекающей насквозь Древней Силы, но с угрюмой решимостью пропускал ее через себя, обращая всю силу своей воли на Малерона.
– Там покой, владетель. Ты столько веков мечтал отдохнуть от этой безумной погони. Отдохни там.
Он долго смотрел на меня, потом покорно ссутулил плечи и кивнул. Глаза, в которых зеленоватое серебро подернулось свинцовой тусклостью, обратились мимо меня к Сильви, и она шагнула ему навстречу.
– Прощения, сестра! – промолвил он, умоляюще протянув к ней руку.
– Оно твое, брат мой. – Я впервые услышал ее голос. Звонкую мелодичную трель, скорее песню, нежели речь.
Малерон отвернулся от нас к очерченной холодным сиянием нише, снова расправил плечи. Высоко держа голову, он решительно шагнул в проем, застыл в нем, обернулся к нам. Скрестил руки на груди и закрыл глаза. Пальцы мои, почти без участия воли, наливались Силой, и я медленно поднял руку. Стена голубого камня, названного Ландислом квантовым железом, вырастала перед колдуном, но не остановилась на четверти высоты от свода, как перед другими Стражами, а полностью закрыла проем.
Когда она подступила к подбородку колдуна, я в последний раз взглянул на его лицо и увидел, как наполняет его покой, а потом квантовое железо закрыло все.
– Замурован, – прошептала рядом со мной Сильви. – Навеки…
– Нет, – тяжело уронил я, чувствуя как Сила, покидая мое тело, словно уносит с собой частицы жизни. – Его больше нет. Если вскрыть нишу, внутри мы найдем только пыль.
В меня, покинутого Силой, вливалась волна изнеможения. Такой усталости я никогда не знал – даже после спасения Ниты. Джервон подхватил мою руку, перебросил себе через плечо, поддержал. Я пытался устоять на ногах, но не мог даже поднять голову. И все же что-то во мне подсказывало, что в следующий раз обращение к Древней Силе дастся легче… хотя такое усилие воли всегда будет брать с тела немалую дань.
– Керован! – Джойсан и Гарет уже стояли рядом.
«Я цел… – Язык не слушался, и мне пришлось перейти на мысленную речь. – Нужно… отдохнуть…»
– Джойсан! – В певучем голосе Сильви слышалась тревога. – Пленники… и эти Тени…
Я поднял глаза и встретил пустой, алчный взгляд того мальчика – Джервина. Он с другими пленниками и пленницами людского рода двигался к нам, уже миновав то место, где Гончие свалили Ниду. Я поискал глазами белых псов – их не было. Жалкие призраки надвигались на нас в молчании и оттого казались еще страшнее. Джервон, усадив меня на камни в кругу Стражей, с мечом наголо шагнул им навстречу, но отступил, наткнувшись на жалостные взгляды.
– Я не смогу их рубить, – выдохнул он. – Я воин, а не мясник. Чего им надо?
– Они – не умершие, – прошептала Сильви голосом, сделавшимся от страха совсем нечеловеческим. – Они ищут смерти или жизни – им это все равно. Они тянутся за тем, чего их лишили, и в слепоте своей отберут наши жизни.
Я хотел подняться на ноги – новая угроза требовала собраться с силами, но сейчас, даже вспыхни вокруг пожар, я не сумел бы отползти на длину меча от огня. Пустоглазые приближались, а я тупо соображал, возможно ли убить то, что давным-давно мертво.
А потом справа надвинулась пронизанная красными искрами темнота. Создания Тени тоже шли в наступление.

11
Джойсан

Я встала на колени над мужем у той стены, что в воспоминаниях Сильви звалась Местом Королей, и он повернул ко мне лицо. Свет его браслета потух, лицо теперь представлялось туманным пятном, и глаза больше не сияли янтарным светом, укротившим даже колдовское могущество Малерона. Я понимала, сколько воли он истратил, чтобы поколебать маркграфа, убедить его покинуть Арвон, – никакая рукопашная битва не отняла бы больше сил. Я только хотела поддержать его голову, когда его руки соскользнули на камень мостовой и он замер.
Один ужасный миг я боялась худшего, но, коснувшись его сознания, нашла в нем обычное беспамятство, а не смертную пустоту. Услышав вскрик Сильви: «Джойсан, обороняйся!» – я вскочила на ноги, подняла меч против призраков и двух созданий Тени, теснивших наш маленький отряд. Малерона и Ниду не стало – но с ними пропала и надежда договориться, урезонить противника, и рукоять меча скользила в моей потной ладони, пока я силилась придумать средство от этой новой угрозы. На сталь у меня в этот раз надежды не было. А обессилевший Керован не мог защитить даже самого себя.
Гарет, дрожа, произнес у меня над ухом:
– Джервин… сера, это Джервин. Но я же видел его смерть!
– Он мертв, – рассеянно бросила я. Передо мной встал бестелесный образ женщины, она с мольбой протягивала руки. Судя по черным волосам – соплеменница Элис. Я задумалась, сколько веков провела она во власти этой ужасной судьбы. – Они все мертвы, Гарет. Они хотят только покоя.
Я запнулась, услышав в собственных словах подсказку. Задумалась о природе смерти… о том, что, согласно естественному порядку вещей, она – часть жизни. Природа…
Мысль метнулась во мне, дразня обещанием ответа, но тут же ускользнула, потому что привидение тянуло ко мне прозрачную руку, и я, как ни приказывала себе стоять твердо, невольно отпрянула от ее прикосновения. Холод… сводящий судорогой, леденящий холод исходил от этой женщины, и я знала: позволю ей дотронуться – и она прокрадется в меня, ища покоя в моем тепле…
Столь отвратительной показалась мне эта участь, что стоило большого усилия не побежать, перешагнув через лежащего Керована. Вскрикнул Джервон – он пятился от наползавшей на него Тьмы. Я знала, что создания Тени еще опаснее привидений, что они не ищут тепла и жизни, как призраки, а хотят выпить нашу Силу, наши души. И тот, в ком было больше Силы, манил их сильнее…
Тени проплыли мимо Джервона, направляясь прямым путем ко мне.
– Нет! Уходи, Джойсан! – Сильви заслонила меня, ее тревожная трель резанула слух. – Твоя дочь! Им нужно твое дитя!
Я вся сжалась, поняв, что она права. Часто билось сердце. Теперь каблуки моих сапог были прижаты к боку Керована – призрачная женщина опять потянулась ко мне, и я переступила, поставив ноги по обе стороны его тела. Еще один шаг означал бы, что я ради спасения ребенка бросаю мужа. Нет! Я не могу… Я отказываюсь выбирать между ними!
Рука моя сама собой потянулась к груди, нащупывая хрустального грифона, – и, конечно, не нашла. Пальцы наткнулись на амулет Янтарной госпожи – на колос с виноградной лозой… Гуннора! Я подняла взгляд к луне – этот шар тоже ее символ.
– Гуннора, – вслух выговорила я. – Янтарная госпожа, услышь меня, прошу! Даруй этим несчастным покой, которого они жаждут, молю тебя! Ты, защитница детей и тех, кто их носит, – помоги мне!
Амулет, как и прежде, засветился, залил янтарными отблесками несчастных призраков. Они, как иней под утренним солнцем, стали таять… таять и вот погасли совсем.
Остались лишь две Тени. Я поспешно шагнула к Сильви, но та снова махнула мне – прочь!
– Нет, – твердо сказала я. – Дай мне руку, сестра. Я не побегу, не брошу друзей: чем жить после такого предательства, лучше погибнуть здесь и сейчас.
Я заставила себя прямо взглянуть на две Тени, хотя живот сводило от их чуждости , криком кричавшей, что им здесь не место и не время. Они казались крошечными прорехами в ткани мироздания, наплывающими на нас двоих…
Нет, вдруг осознала я, нас трое ! Дитя во мне обладало Силой, какой не было дано ни одной из нас. Пусть пока это был лишь зародыш Силы, не умеющий мыслить и рассуждать… «Дитя, – подумала я, прижимаясь к плечу Сильви, – поделись и ты со мной своей Силой!»
Сильви схватила меня за руку, и с этим первым прикосновением я поняла, что только через ребенка она могла дотянуться до меня в течение этих многих дней. Как будто она была связующим звеном в цепи между мной и моей дочерью. (Да, Сильви была права, я носила дочь, коснувшаяся меня душа была, несомненно, женской.)
Я крепко зажмурилась, обратившись вовнутрь себя в поисках Силы, которую мое дитя еще не умело направить. Вот она! Я словно открыла в себе вторую волю, обитающую в моем теле, но мне не принадлежащую.
Нащупав эту Силу, я создала для нее русло, направила вовне…
Создания Тени – незаконные обитатели нашего мира. Значит, им здесь нечего делать. Обратив Силу дочери в режущее орудие, я вскрыла…
Я услышала крик Элис и подняла глаза к небу, где полыхнул над нашими головами лиловый свет, а за ним обозначились звезды – черные звезды на белом, как бумага, небе .
Все закружилось у меня перед глазами при виде этого Иного мира за открытыми мною Воротами. Укрепив волю, не выпуская руки Сильви, я указала созданиям Тени туда:
– Вот ваш дом! Ступайте!
И всей скрытой во мне Силой я толкнула .
На один страшный миг мы соприкоснулись, я ощутила сопротивление, но оно тут же рухнуло, и с грохотом горного обвала мой мир вывернулся наизнанку.

12
Керован

Ночь ласково гладила меня по лицу, в ней глуховато, как сквозь шерстяную кудель, звучал негромкий разговор. Я лежал на жестких камнях, но под головой было тепло и мягко. Сейчас мне ничего не хотелось вспоминать – довольно было отдыха и сознания, что я жив. И открывать глаза не хотелось. Подняв веки, я бы вернулся в мир борьбы и боли, узнал бы…
Я праздно вслушивался в знакомые голоса.
– Дай, пожалуйста, еще попить, Джервон. В жизни не упомню такой жажды!
Это Элис. Я, и не видя, знал, что она сидит рядом с мужем, прижавшись к нему.
Булькнула жидкость. У меня тоже пересохло во рту… Хотелось облизнуть губы, но я сдержался. Проснуться – значит снова действовать, а мне сейчас ничего не хотелось, только знать, что жив, и жена тоже… потому что Джойсан была рядом. Это мягкое у меня под головой – ее колени.
– Вот, госпожа Сильви… – (Прозвучали шаги.) – У меня есть сельдереевый сок, хочешь?
Это голос Гарета.
– Спасибо!
А это трель Сильви.
Значит… все выжили. Я лениво задумался, как они справились с призраками и Тенями. Во время боя сознание у меня то уплывало, то возвращалось, я слышал, но не видел, вспоминались отдельные слова. Сильви что-то говорила о… я мысленно отпрянул от подобравшегося слишком близко воспоминания. Конечно, это мне послышалось…
– Как он, Джойсан? – Это спросил, садясь рядом с моей женой, Гарет.
– Поспал, – ответила она, и я почувствовал, как рука легче ночного ветерка тронула мои волосы, убрала прядь со лба. По голосу слышно было, что Джойсан улыбается. – А теперь проснулся, но пока ленится открыть глаза.
Уличила! Пришлось поднять веки, а там и попробовать подняться. На деле это оказалось куда труднее, чем думалось, но я все же сел и огляделся. Мы сидели в руинах за стеной Стражей. Стреноженные лошади стояли рядом, а отважный маленький костерок отгонял последние ночные тени. Вокруг костра собрались Джервон, Элис, Сильви, Гарет и Джойсан. Врага не видно…
– Тени… призраки… – начал я, но пересохшее горло только скрипнуло. Джойсан протянула мне мех с водой и, пока я жадно пил, успокоила: они все ушли, отбиты.
– Как? – спросил я, надкусив извлеченную Гаретом из мешка лепешку.
– Это госпожа Джойсан, – со скрытой улыбкой ответила Элис. – Она сначала допросилась у Гунноры покоя истинной смерти для призраков, а потом открыла Ворота и отправила Тени восвояси. Подумать только: каких-то три года назад я полагала, что при должном усердии и терпении она, может статься, и откроет в себе крупицу Дара.
Жена моя улыбнулась:
– Если у меня что и получилось, Элис, то благодаря тебе, ведь это ты внушила мне надежду научиться и намекнула, что стоит поискать мудрости в самой себе.
– Ты, как я вижу, отличная ученица, – усмехнулась Элис. – Очень рада, что мы с тобой на одной стороне.
– Но открыть Ворота… – Я покачал головой. – Мне это удалось только Силой Ландисла, и то в крепости, насквозь пропитанной копившимся многие годы колдовством. Как ты сумела?..
Джойсан отвела глаза, и румянец на ее лице был не просто отблеском костра.
– Мне помогала Сильви.
– А Тени… – Я свел брови, вспоминая. – И голос Сильви… она сказала…
Я осекся, вспомнив все. Взглянул на Джойсан, уже зная правду.
«Почему ты молчала? – безмолвно возмутился я. – Я и не догадывался… Это правда? У тебя будет ребенок?..»
Она вздернула подбородок, но смело встретила мой взгляд, только губы дрогнули.
«У нас , – так же молча признала она. – Я пыталась сказать, да все времени не находилось. – Она вглядывалась в мое лицо, словно в первый раз увидела. – Скажи, Керован, ты… пожалуйста, скажи! Ты рад?»
Обернувшись на шорох, я увидел, что Гарет и остальные деловито собирают провизию и седлают коней. И коротко бросил:
– Давай-ка пройдемся.
Джойсан вместе со мной прошла за арку Стражей, на площадку, откуда уже не видно было костра. Идти быстро я еще не мог, хотя силы возвращались. За аркой я взглянул на пустовавшую прежде нишу – никак не верилось, что ночь битвы еще не кончилась. В задумчивости я сделал еще несколько шагов.
– Керован! – Джойсан поймала мою руку, развернула лицом к себе. В ее глазах теперь была мольба. – Скажи, о чем ты думаешь!
– Думаю о том, как я люблю тебя, жена, – просто ответил я. – И еще – как мне не терпится увидеть нашу дочку. Поверить не могу, что Гуннора нам наконец улыбнулась.
Притянув ее к себе, крепко обнимая, я чувствовал, как в нас поднимается тихая радость, переливается через край, хлещет наружу, – ручаюсь, ее почувствовали даже эти древние короли.
Когда я наконец неохотно выпустил жену из своих объятий, она погладила меня по щеке:
– Ты знаешь, Сила, открывшая Ворота, нашлась в ребенке. Нам с тобой туго придется, Керован. И обычного малыша растить хлопотно, а эту… – Она улыбнулась, повела плечом. – Да что там, мы с тобой оба не любители скуки.
Я согласно кивнул:
– Хотя тревог и дорог могло бы быть чуть поменьше. Когда ты?.. Она?..
– Примерно к Празднику Середины зимы, – сказала жена. – Надо будет заготовить побольше дров.
– И нам с Гаретом работа – заложить те арки, – добавил я и тут кое-что припомнил. – Он знал, да? Догадался?
Джойсан кивнула.
– Я бы должен чувствовать себя слепым дурнем. – Я покрутил головой. – Но я ведь был уверен, что при моих особенностях нет надежды…
– Знаю, – сказала она. – Так ты будешь просить парня остаться с нами?
– Киога нужен дом, – напомнил я. – Теперь им незачем бояться гор. В долине богатые пастбища…
Она задумчиво кивнула.
– Может быть… для этого все так и случилось, – шепнула она. – Помнишь, Обред говорил, что с приходом Близнецов киога найдут новый дом?
– Помню, – сказал я. – И через день-другой, когда ты отдохнешь, мы втроем поедем к ним – расскажем, что можно без страха вернуться в горы.
– А Сильви? – спросила она. – Ей тоже дороги эти места.
– Она последняя кровная родственница Ландисла, у нее на Кар Гарудвин больше прав, чем у меня.
– Не так, – пропела Сильви, и мы, обернувшись, увидели ее у выхода из арки. – Наследие грифона твое, Керован, потому что он сам выбирает себе хозяина или хозяйку. Я лишь прошу разрешения вместе с тобой и твоей женой трудиться над возрождением цитадели и моей долины.
– Мы будем трудиться все вместе, – сказал я. – Мы с Джойсан, Элис с Джервоном, если захотят. Места всем хватит, Арвон просторен.

13
Джойсан

Мы вместе выехали из Кар Гарудвина: Сильви у меня за спиной на Аррен, Элис с Керованом на Некии, а Джервон с Гаретом на Венги. Двигаясь к северу по древней горной дороге, я обернулась на покинутый так давно восток и увидела в небе первый румянец зари. Сколько их миновало с начала нашего путешествия… так много, и все же сейчас мир представлялся мне свежим и новым, словно я вступила в него впервые.
Я завистливо покосилась на бегущий вдоль дороги ручеек и подумала, что, вернувшись в Кар Гарудвин, первым делом отгорожу часть берега для купальни, – а может, где-то в цитадели найдется и ванна?
Услышав тихий печальный вздох за спиной, я оглянулась. Сильви неподвижным взглядом уставилась на струйку воды.
– Что с тобой, сестра? – обеспокоилась я.
– Этот ручей… – Она на миг уступила боли. – Кажется, только вчера мой брат не смог его переступить, проиграл мне в споре.
Я нащупала за спиной ее руку:
– Он теперь покоится в мире. Постарайся помнить его таким… и не забывай, что ты спасала долину.
Она кивнула, и я снова обеими руками взяла поводья. Горные вершины горели алым и оранжевым, их гранитные кости оделись в цвета победы. Впереди был прекрасный день.
Я вдруг выпрямилась в седле, ощутив в себе слабое движение. Невероятное чувство – я столько раз слышала о нем, но не могла представить, пока сама не испытала… Во мне ворочалось, потягивалось и лягалось что-то живое!
Наша дочь! Я обернулась на мужа, увидела, что тот, привычно направляя Некию по крутой дороге, беседует о чем-то с Элис. Можно было сразу дотянуться до него мыслями, поделиться новым событием, но я решила подождать, пока останемся одни. Время, что ни говори, еще будет. Будет и время разговорам, и много-много рассветов…
Дорога перед нами осветилась теплым светом – взошло солнце.

Наследник Ульмсдейла
Рассказ 

Когда лорд Ульрик отказался от жены, леди Элвы, оттого что в течение двух лет она рожала только мертвых младенцев, далеко не донашивая их до срока, в долине много шептались как об обитателях крепости, так и о тех, кто жил на этой земле. Правда, шептались большей частью из-под руки, поглядывая, не случится ли рядом доносчиков, одобряющих поступок лорда. Все понимали, что Ульмсдейлу нужен наследник. Долина, где некому по праву крови занять верхнее место в замке, будет растерзана междоусобицами, и очень может быть, что народу придется жить под знаменем захватившего владения чужого рода. Знакомое зло и знакомые опасности казались всем лучше такого будущего.
Не то чтобы Ульрик был так уж зол и опасен для своего народа. Нрав его испортился от несчастий, в которых сам он винил судьбу, а другие, вполголоса, – проклятие его рода. Со времени его отца Ульма, дерзко разграбившего сокровищницу Пустыни, в его роду не рождались живые дети – сам-то лорд Ульрик был зачат до того грабежа. Древние, хоть и считаются покинувшими наши края, сурово карают воров.
Первая жена лорда умерла в родах – это, впрочем, считалось обычным делом. Всё же и тогда пошли шепотки, что к ней не пригласили служительниц Гунноры, хотя все знали, что в женских бедах всегда поможет Мать Плодородия.
Мой господин не выдержал даже года траура, как стал снова присматривать супругу, и в тот раз выбор его пал на мою любимую госпожу. Я гордилась тем, что она приблизила к себе меня – отчасти разделявшую то проклятие и жившую в замке лишь из милости, потому что отец мой командовал отрядом в злосчастном походе лорда Ульма в Пустыню, чем по греховной глупости навлек несчастье и на свой род. Оттого я и родилась со звериной печатью на лице – верхняя губа у меня была раздвоена, как у зайца. Я еще не осознала своего уродства, а видела уже, что люди отворачиваются от меня с отвращением.
Одна госпожа Элва никогда не брезговала мною. Она говорила со мной по-доброму, хвалила мое искусство швеи и умение, не дернув, расчесать ее длинные волосы. Длинные и красивые – таких светлых я ни у кого не видела, – они блестели золотом и сами собой вились, если я распускала приличествующий замужней даме узел. Теперь эти волосы скрываются под темной вуалью, но она не ропщет.
Ведь когда лорд тонким, не своим голосом, глядя куда угодно, только не на нее, произнес слова отпущения, она без жалоб удалилась в аббатство Норстед и приняла там малые обеты – для тех, кто пришел из мира, побывав замужем. Хотя до нее такие обеты принимали лишь вдовы, искавшие безопасного пристанища вдали от мира.
Я умоляла ее взять меня с собой и вот тогда впервые узнала, что, хотя в госпоже текла чистая кровь долин, она обладала Предвидением или частицей этого Дара. Потому что тем же взглядом, каким смотрела, когда лорд Ульрик изгонял ее из своего дома, она теперь взглянула мне за плечо, как если бы видела за ним не каменную стену, а живое существо.
– Илас, в скором времени появится тот, кто будет тебя заботить – и не тебя одну. Останься здесь и жди этого часа, когда от твоего выбора будет зависеть многое, и многое он изменит для людей.
С этими словами она сняла с шеи старинную цепочку, которую носила под одеждой, так что никто, кроме меня, о ней и не знал. Подвеска на ней стерлась от времени и прикосновений, но все же в ней нельзя было не узнать амулет Великой госпожи Гунноры – той, что улыбается женщинам. И госпожа Элва надела эту подвеску мне на шею и накрыла моей рукой, прижав так, что я ощутила ее тяжесть сквозь платье и сорочку, и при этом добавила:
– Вот что будет твоим щитом, милая, когда придет этот час. Почаще думай о той, кому принадлежит этот знак; и когда в долину прокрадется Зло, зови ее!
Так она ушла от нас, канула за стены аббатства и не имела больше связи с миром. Горькой, очень горькой для меня была эта разлука – я снова стала отверженной. Но думается мне, что лорду случалось пожалеть о своем решении – хоть им и руководила прямая нужда в наследнике, – потому что он щедро выделил мне верхнюю комнату в главной башне и запретил превращать меня в мишень для грязных шуток и насмешек. Искусство в обращении с иглой меня не покинуло, так что я честно отрабатывала свой хлеб – шила одежду и расшивала занавеси для замка.
Мой господин недолго проходил холостяком. Правда, в этот раз ему пришлось искать жену далеко, потому что сплетни о проклятии уже вышли за пределы нашей долины. Новую невесту, леди Тефану, он привез к нам с севера.
Люди говорили – вернее сказать, женщины шептались, – что не ей чураться проклятия, потому что она сама из непростого рода, имевшего дела с оставшимися в Пустыне Древними, так что и в ее жилах текла чужая кровь.
Насколько моя любимая госпожа была светловолосой, настолько эта – темной и такой бледной, словно не солнце, а луна дала краску ее коже. Ростом она была мала, движениями быстра, но изящна и много смеялась, хотя я никогда не замечала улыбки в ее темно-серых глазах.
Я больше не прислуживала в господских покоях, но все же она разыскала меня и вручила отрезы тонких тканей, подаренных лордом к свадьбе, вместе с искусными собственноручными рисунками, пояснявшими, что она хочет из них сшить. Мерку снимала с нее своя служанка, – видно, моими прикосновениями она брезговала. Мне и самой не хотелось ее касаться, потому что вокруг нее мне все мерещился полупрозрачный серый туман. А еще я с самого начала заметила, что, стоит ей оказаться рядом, амулет моей доброй госпожи наливается холодом, словно о чем-то предостерегая.
Служанку она привезла с собой с севера. Эта крепкая угрюмая женщина была много старше хозяйки. Говорили, что она вынянчила госпожу и с малых лет ее опекала. Звали ее Мауг, и она ни с кем в замке не завела дружбы, зато держалась как высокородная, так что люди ее слушались. Ей стоило только взглянуть, и каждый спешил исполнить ее желание, лишь бы скрыться с глаз.
Впрочем, если она и обладала каким Даром, то на мне его не испытывала. Но, имея дела с ее госпожой, я все время ловила на себе пристальный взгляд Мауг, каким телохранитель смотрит на дерзкого встречного.
Леди Тефана, пробыв невестой не более месяца, выехала из Ульмсдейла, объяснив, что ей надо посовещаться с жившей у Святилища Гунноры Мудрой: как лучше исполнить свой долг согласно желаниям лорда. Она уже выносила одного ребенка, но с собой его не привезла, оставила в замке своего рода. Так что все говорило, что Гуннора и так к ней благосклонна и лорд удачно выбрал плодовитую жену. А все же, когда они с Мауг и двумя стражниками выезжали из ворот, я следила за ними в окно своей башни и заметила, что леди не свернула на тропу, ведущую к Святилищу Гунноры, а проехала дальше. Меня взяло любопытство, и я сменила домашнее платье на короткую накидку, обулась в крепкие горные сапоги. Прихватив заплечный мешок с едой на два дня, я в сумерках выскользнула из замка и двинулась той же дорогой.
Зачем мне понадобилось следить за новой хозяйкой, я сама не понимала, но что-то грызло меня, как голод, и устоять было невозможно.
Дело было в середине лета, как раз народилась новая луна, так что я ничего не опасалась, но на всякий случай взяла крепкий рябиновый посох, провела по всей его длине своим амулетом и натерла листьями, отгоняющими дурной глаз. Никаких заговоров я не знала, но всем сердцем и мыслями обратилась к Гунноре, положившись на то, что она, Великая, сама поймет, что я дурного не хочу, а просто должна кое-что разузнать.
Тропинка была извилистой – ее не мужчины прокладывали и прорубали, а вытоптали ноги женщин, искавших покровительства Госпожи. Я не раз по ней хаживала, с тех пор как поклялась служить леди Элве, – просила у Гунноры исполнить сердечные желания моей госпожи. И сейчас, пусть и в полутьме, я доверилась ногам, знавшим здесь каждую колдобину.
Святилище, к которому я направлялась, строили не люди Ульмсдейла. Как и многое другое в долинах, камни его стен клали те, кто был там раньше, и они же насадили у дверей благоуханные травы, чей запах на время приносил свет в самую угрюмую душу. Но когда в эти земли пришел наш народ, женщин потянуло к этому месту, и за одно поколение наших жизней вся долина признала обитавшую в нем Силу.
Я вышла к склону холма, на котором стояло Святилище, но не увидела там ни привязанных лошадей, ни следа стражников. Без слов было ясно, что леди Тефана сюда не добралась.
Я все же подошла к двери и приложила ладонь к гладко вытертому бесчисленными прикосновениями древнему дереву. Чисто зазвонил колокольчик, и дверь отворилась, хотя за ней никого не было. Но внутри меня, как всегда, встретил мягкий золотистый свет, и повеявший в лицо ветер донес запахи урожайной поры.
Войдя в первую комнату, я опустила на пол посох и мешок с припасами. Потом – на такое я решалась, только когда тяжело было на сердце, – я достала амулет и протянула его перед собой, чтобы во мне признали молящую о совете дочь, и так вошла во внутреннее Святилище, где по сторонам золотого камня башнями поднимались столбы света. Посредине камня в выемке стояла вода – ровно пригоршней зачерпнуть. И рядом – кувшинчик из золота, украшенный узором Гунноры: спелый колос, перевитый лозой с гроздьями винограда, – на свету в узоре мерцали богатые каменья.
Подойдя к этому столу, я дважды протягивала руки к кувшину и дважды отдергивала в страхе перед задуманным. Но и отступиться было уже нельзя. И вот на третий раз я подняла сосуд и зачерпнула им чистой голубоватой жидкости, наполнила его до краев, позаботившись не пролить ни капли. А потом сняла с шеи цепочку с амулетом и положила его у воды. Слова пришли сами: не я выбирала их, а что-то, шевельнувшееся во мне и говорившее моими устами.
– Госпожа… смиренно прошу… дай знать…
Вода закружилась водоворотом, – само собой, я ее не трогала. Лужица потемнела, стала черной, как полночные тени. Что-то вышло из этой темноты, осветилось горящим в ней дымным факелом.
Я увидела две фигурки в плащах с капюшонами – такие крошечные, будто я смотрела издалека. Одна из них поднялась и всем телом легла на камень. Камень этот был красноватым, словно его когда-то окунали в кровь.
Вторая в лужице воды шагнула вперед, стянула с лежащей плащ, и я, узнав леди Тефану, не усомнилась, что вторая – Мауг.
Мауг достала из-под плаща короткий посох или жезл и, держа его над своей госпожой, принялась вычерчивать что-то в воздухе. В темноте же, куда не доставал свет факела, мне явственно увиделись лица и тела, возникавшие и пропадавшие слишком быстро, чтобы хорошо разглядеть, хотя пробравшая меня дрожь ясно сказала, что они – от Зла.
А потом факел погас, вода в лужице успокоилась, и, словно сняли узду с моего языка, я вскричала, обращаясь к свету, к камню, к стенам Святилища:
– Что мне делать, Великая? Какое Зло творится этой ночью и где?
«Придет время, узнаешь…» Прозвучал ли этот ответ в воздухе или у меня в голове, как если бы мысль ответила мысли? Не знаю, но тогда я поняла, что другого ответа не получу.
Одно было ясно: леди Тефана связалась со Злом. И еще я понимала, что запуталась в больших делах. Поднимая амулет, чтобы снова надеть его на шею, я заметила, что старинное изделие стало будто бы тяжелее и от него исходил жар, каким бьет от яростного пламени.
В ту ночь я отдыхала во внешней комнате Святилища и видела сон – это запомнилось. Но, проснувшись, я не сумела вспомнить, что мне снилось, только – что была там великая опасность и я должна была ее предотвратить.
Я оставила на столе в первой комнате приношение – ленточку тонкой ткани, которую со всем старанием украсила вышивкой. И с восходом солнца покинула Святилище, унося с собой не утешение, как надеялась, а мысль о непонятном пока деле.
Госпожа вернулась в замок раньше меня. И я услышала, что она якобы провела ночь в Святилище, моля о том, чтобы принести новому господину желанный дар – плоть от плоти его, родного сына.
Не знаю, в каком Святилище она была, только не Гунноры. Хотя двое стражников клялись, что провели ночь перед воротами, за которые мужчинам хода не было. Не навела ли она обманных сновидений на свою охрану, чтобы скрыть, что обращалась не к Госпоже?
Подходя к башне, я столкнулась с Мауг, и мне показалось, что та запнулась – хотела заговорить, да передумала. Но ее взгляд мне не понравился: она будто знала, что я подглядывала, и знала, каким способом.
Мне приснился новый сон, и этот я, проснувшись в лунном луче, удержала в памяти. Я побывала в каком-то другом месте. Я помнила его так живо, что еще миг-другой дивилась знакомым стенам, ожидая увидеть то, другое место: длинный зал с высокими колоннами и сияющим вдали белым светом – манящим ломтиком луны. Там, в сердце света, лежал тот, кто был мне нужен, в хрустальном сундуке… Но полыхающее сияние скрывало от меня лежащего. А я знала, что должна увидеть.
Я протянула руку к ослепительному свету. Он не обжигал кожи, как можно было ожидать. Нет, ладонь словно закололо иголочками, и я почувствовала, что в руку мне вкладывают Силу, которую я обязана была удержать, хоть и не была ни Мудрой, ни из Древних.
Когда сон отпустил меня, я взглянула на свою ладонь и даже в лунном свете увидела, что на каждом пальце появилось широкое кольцо. Под моим изумленным взглядом кольца пропали из виду, но я продолжала ощущать их на своих руках, чувствовала их тяжесть, сгибая и разгибая пальцы.
Откинувшись навзничь на узкой постели, я накрыла этой рукой амулет Госпожи на груди. И он нагрелся, вливая в меня Силу, какой я никогда в себе не знала, а в уме сложились слова, выстроились в непонятные фразы и стали повторяться, словно я учила заговор для неведомого обряда, навсегда вбивая его в память.
В ту ночь я больше не спала, хотя лежала тихо, согретая внутренним теплом больше, чем всеми одеялами, что натянула на себя, защищаясь от холода каменных стен. Припоминая каждый клочок сновидения, я гадала, кто же лежит в том хрустальном сундуке и зачем Великому понадобилась такая, как я.
За ночью настал странный день. Беспокойство не давало мне подолгу усидеть над шитьем: я все вставала, расхаживала по комнате. А спустившись на кухню, услышала смешки служанок и заметила, что они краем глаза поглядывают на высокую фигуру, склонившуюся над кипящим горшком в очаге.
Это была Мауг, редко покидавшая покои своей госпожи. Она подбрасывала в кипящее перед ней варево то щепотку порошка, то какие-то сухие листья. От горшка поднимался густой и неприятный запах – так бывает, когда запашок подтухшего мяса забивают пряностями. Помешивая и приправляя свой отвар, она напевала – без мелодии, не так, как напевают за работой, – ее невнятное мычание так и впивалось в голову. Еще я заметила, что вся кухонная прислуга обходит ее по большому кругу и даже властвующий на кухне повар держался от нее подальше.
Но не так далеко, как я. Едва увидев ее спину, я спрятала свою странно отягощенную руку за пазухой и неловко управилась с хлебом и сыром одной левой. Потому что меня окружил злобный холод, разогнавший весь уют, что всегда встречал меня в теплой кухне.
Я, давясь, проглотила несколько кусков и поспешила убраться к себе. Теперь мною овладела лихорадочная спешка: заняться работой, которую все откладывала до сих пор. Шаль была того гордого цвета, которым окрашивает небеса заходящее солнце. Ее надлежало расшить невиданными птицами. Их рисунок, сделанный на толстой досочке, принесла мне два дня назад Мауг. Оперение птиц сверкало всеми оттенками красного, но если кто другой украсил бы их золотом, то на ее рисунке клювы, ноги и хохолки были выведены мрачным черным цветом. Мне не хотелось браться за эту работу: все чудилось, что хохлатые головки повернутся под моей иглой и вышитые глазки уставятся на меня. Прежде у меня не случалось таких фантазий, и сейчас я строго гнала их из головы. Еще мне казалось, что отягощенная невидимыми кольцами рука очень уж медленно кладет ровные стежки. И все же я чувствовала, что работу надо закончить – поскорей отделаться и вернуть шаль той, кто будет ее носить.
И я трудилась так прилежно, что солнце еще не зашло за гребень холма, а я уже положила последний стежок и расправила ткань, проверяя, не ошиблась ли где в узоре. А потом, сложив, повесила ее на локоть, прихватила дощечку с образцом и пошла сдавать работу.
Леди Тефана занимала западную башню, и я, чем спускаться во двор и потом снова лезть вверх, прошла к ней по наружной стене. Часовых на гребне не было: мы не знали таких врагов, что решились бы испытать мощь Ульмсдейла, но в окнах, там, где уже легла тень, я видела мигающие огоньки.
Я только собралась постучать, как Мауг, словно предвидела мое появление, отворила дверь и сделала мне знак войти. Я вступила в душистое тепло внутренних покоев, где новая хозяйка замка сидела перед зеркалом, вглядываясь в него так, словно не любовалась своим отражением, а высматривала нечто чрезвычайно важное. Какие странные фантазии в тот день лезли мне в голову!
– Илас! – не оборачиваясь, обратилась она ко мне. – накинь ее на меня, только осторожно! – Леди Тефана говорила резко, словно для нее в ту минуту не было ничего важнее, чем увидеть шаль на своих плечах.
Я ждала, что Мауг заберет у меня легкую ткань, но, услышав приказ, послушно положила образец на столик и, встряхнув шаль, бережно, как было велено, дала ей лечь на плечи госпожи. Ощутив рядом с собой движение, я скосила глаза на Мауг, которая, забрав отложенную мною дощечку, бросила ее в жаровню.
Впрочем, для меня сейчас больше значило иное: пока я по указаниям леди Тефаны расправляла шаль, тяжесть у меня на пальцах исчезла и вернулась не раньше, чем я, закончив, сделала шаг назад.
Леди собрала ткань на груди, короткими рывками натянула потуже, и мне снова померещилось, что зловещие птицы движутся сами собой. Однако расцветка отлично подходила к ее темным волосам, и леди показалась мне сейчас красивой как никогда. Улыбнувшись своему отражению, она рассмеялась.
– Ты хорошо потрудилась, Илас. Мой муж останется доволен. У нас с тобой будут еще дела.
Мне показалось тогда, что она подразумевала не просто заказы на вышивку. Тем не менее я ответила реверансом и пролепетала, что рада ей угодить. Леди отпустила меня взмахом руки, а Мауг тут же подступила к ней с гребнем, чтобы расчесать ее длинные локоны, такие же черные, как клювы и лапки недобрых птиц.
Так вышло, что, пока я поворачивалась к дверям, обе уже забыли обо мне. А мой взгляд упал на край столика – там стоял начищенный медный поднос с золотым кубком. Из чаши на тонкой ножке с выбитыми на ней невиданными зверями, поднимался тот же запашок, что я учуяла в кухне от варева Мауг.
Рука у меня дернулась – словно чьи-то пальцы ухватили ее и занесли над чашей. И – я чувствовала это так ясно, словно видела глазами, – невидимые кольца соскользнули с пальцев.
Жидкость в чаше всколыхнулась и замерла.
Такого страха даже я, увечная сирота, не испытывала за всю жизнь. Я выбежала из покоев на продуваемую ночным ветром стену, сломя голову бросилась в свою комнатушку.
Я не знала, какое колдовство мною овладело, но некуда было деться от истины: мною воспользовались, как пользуются гусиным крылом, чтобы вымести золу из очага. Добежав до своей комнаты, я крепко заперла дверь и руками зажала рот, сдерживая частое дыхание. С бешено стучащим сердцем, задыхаясь, я упала на кровать и принялась растирать лишенную колец руку другой, потому что мне казалось, что пропавшие кольца оставили после себя ледяной холод.
Ни в ту ночь, ни на следующую я не видела снов, хоть и засыпала в страхе перед новыми видениями. Не случилось и новых происшествий, какими мне так хотелось поделиться с кем-нибудь близким. Потянулись скучные дни, но я ничего не забыла и часто за шитьем поглядывала на свою руку, растопыривала пальцы, силясь понять, что же случилось со мной в тот день.
Нам недолго пришлось ждать известия, что надежды лорда сбылись, – леди Тефана понесла дитя. Чтобы доставить ей радость, лорд привез в замок ее сына Хлаймера и много им занимался. Ребенок был не из приятных: слишком крупный для своих лет и к тому же болтливый, навязчивый. Впрочем, я мало его видела, а слыхала, что лорд радовался крепкому здоровью мальчика, ожидая такого же в своем наследнике.
Еще он уговаривал жену вызвать к себе Мудрую из соседней долины – по слухам, служительницу Гунноры. Но от этого леди отказалась, сказав, что Мауг принимала ее саму и больше понимает в родах, чем какая-то чужая женщина, пусть и самая искусная. И разве не Мауг приняла ее первенца, а кто скажет, что он не крепкий парень?
Через восемь месяцев после радостного известия о беременности госпожи мне опять приснился сон. Я снова попала в зал со скрытым в сиянии сундуком. Я стояла перед ним и по приказу, услышанному не ушами и не совсем внятному, протянула в это сияние обе руки.
Из того видения я не вынесла колец – зато мне казалось, будто на каждый мой палец и на обе ладони туго натянута тончайшая кисея. Не сразу после того я решилась взять в руки иглу: боялась, что эта кисея опадет на ткань и выдаст меня тем, для кого я была только никому не нужной уродиной. Но ничего подобного не случилось, и в тот самый день, когда я в этом уверилась, Мауг вызвала меня к леди Тефане.
Та лежала на подушках – большой живот доставлял ей много неудобств. Но рядом с ней лежала стопка материи, отрезы двух цветов: один ослепительно-белый, на родильную пеленку – первую одежду новорожденного, а другой – тончайшей красной ткани.
– Илас, мне снова требуется твое швейное искусство, – обратилась ко мне леди, обеими руками поглаживая скрытое в животе бремя. – Тебе я поручаю сшить лучшую пеленку, какой не видели ни в этой, ни в других долинах. А это на подкладку. – Она протянула руку к красному отрезу. – Ты украсишь ее по рисунку, который получишь от Мауг. В обычае моего рода просить покровительства Высших Сил, чтобы выношенные нами сыновья были крепки и сильны телом, прекрасны лицом.
Отказать я не могла – меня снова настигло то же сознание необходимости. Я взяла и ткань, и раскрашенный пергамент, оказавшийся у Мауг наготове. С этим грузом я вернулась к себе. Я говорю – «грузом», потому что ноша была тяжела. Я еще не успела развернуть пергамент, но листок тонкой светлой кожи оттягивал руку, как стальной меч.
Я бросила его на стол с таким чувством, словно держала в руках что-то гадкое. Но и тогда не спешила его разворачивать, а посидела немного, баюкая одну руку в другой и по-прежнему ощущая на обеих кисейные перчатки. Наконец я достала нитки и набор тончайших игл. Разложив ткань, я увидела, что белый кусок вдвое длиннее, чем требовал обычай, и догадалась, что красный отрез надо будет с двух сторон укрыть белым, чтобы никто не заметил.
Только теперь я заставила себя развернуть пергамент, и тут на меня обрушился удар неведомой Силы. Вернулось прежнее чувство, что в руках что-то мерзкое. Мне почудился гнилостный запах, и я поднесла поближе лампу. Еще стоял день, но из углов выползли тени и будто дымной пеленой затянули красные и черные-черные линии рисунка.
Не было сомнений: то, что я вижу, – от Тьмы, и я удивилась, как это они так обнаружили свои намерения, хотя бы и передо мной, отверженной в этом замке. Видно, сочли слишком ничтожной, чтобы со мною считаться.
Но вышить такое на родильной пеленке! За кого они меня принимают?.. Или (меня пробрал холод) уже придумали, как заставить меня замолчать, когда сделаю свое дело?
Не раз с тех пор мне приходила мысль, что мною тогда правила Сила больше моей, а Мауг с леди Тефаной, наводя на меня чары послушания, не догадались, что я перед ними не беззащитна.
Я снова свернула пергамент по складкам и посидела, размышляя, как поступить. Уже поняв, что от меня требовалось вшить красную ткань между слоями белой, я на пробу сложила их: получился розоватый оттенок. Но вышивать на ней знаки Тьмы… НЕТ!
И я обугленной веточкой рябины (это дерево – сильная защита от любого Зла) наметила два других узора. Один срисовала с амулета Гунноры, а другой… Ну что ж, грифон красовался на гербе моего господина, и все мы жили под его знаменем.
Оглядев рисунок, я взялась вышивать. Игла моя порхала так легко и свободно, словно двигалась сама по себе, без моего участия. Места на ткани хватило всего на четыре символа – каждый знак по два раза, зато я, видя в них лучшую свою работу, вышила узор серебряной нитью – лунный блеск благословен Госпожой в ее Святилище. Потом я быстро сложила красную ткань с белой и сшила края такими мелкими стежками, что у меня должны были бы заболеть глаза, но не было во мне ни боли, ни усталости, пока мной двигала та незнакомая доселе внутренняя Сила.
Закончив, я тщательно сложила работу: розовый отлив, конечно, просвечивал, и я опасалась, что на просвет будет виден и мой узор вместо предписанных знаков. Пришлось рискнуть.
Я проработала ночь напролет, но голова осталась ясной, спина не ныла, глаза не покраснели и не болели. Я пока не спешила вернуть работу – пусть себе думают, что я много дольше корпела над заданной ими задачей.
Открыв ставни раннему солнцу, я глубоко вдохнула утреннюю свежесть, а потом вернулась к столу, чтобы исполнить последнее: провести над сложенной тканью своим амулетом. В моей руке при этом возникло приятное тепло. А потом на меня навалилась вся накопившаяся за ночь усталость, и я, шатаясь, добрела до постели, упала на нее одетой и заснула раньше, чем закрыла глаза.
Под вечер меня грубо растолкали: я увидела над собой худое злобное лицо Мауг и вдохнула кисловато-горький запах, что всегда сопровождал эту женщину.
– Где работа, дура? – Она занесла руку для пощечины, но удержала, словно решив повременить с наказанием.
– Там… – Я указала на стол.
Она проворно развернулась и сначала схватила пергамент, запихнула его в скрытый где-то на ее заношенной хламиде карман. Потом ее серые пальцы добрались до сложенной пеленки. Но коснуться ее она не коснулась – а развернула принесенный с собой платок и жестом приказала положить на него мою вышивку и завернуть.
С этим свертком она и ушла, но от двери обернулась, и я поймала на ее лице улыбку, больше похожую на злорадную гримасу. И снова заподозрила, что обе они не добра мне желают. Впрочем, это подозрение не слишком меня растревожило. Я уже не сомневалась, что укрыта броней от самых злобных их замыслов, и вознесла благодарности Гунноре. Я искренне верила, что отваги мне придал ее амулет. И еще те облегающие руки невидимые перчатки, от которых сейчас немного звенела кожа.
Еще через три дня весь замок узнал, что леди Тефана, чтобы заручиться благосклонностью Гунноры, собирается рожать в самом Святилище Госпожи, – уж тогда ее муж наверняка не будет разочарован. Лорд легко дал на то согласие. Неожиданностью стала просьба леди, чтобы ее сопровождала я, – якобы она знала мою преданность Госпоже и не сомневалась в ее ко мне благосклонности.
И вот, хотя над недалекими холмами висели в тот день тучи, мы выехали из ворот: леди Тефана на конных носилках, люди лорда под уздцы ведут кобыл, между которыми носилки подвешены, я еду позади с двумя служанками, кое-что понимающими в тайне рождения.
Несмотря на собирающуюся грозу, ехали медленно, и я не удивилась, когда мы миновали поворот на подъем к Святилищу, – для лошадей там было слишком круто. Мы двинулись в обход, заходя с другой стороны, хотя жители нашей долины обычно избегали этой дороги, проложенной когда-то Древними.
Едва мы доползли до той дороги, как разразилась гроза, и леди Тефана вскричала, что боится продолжать путь в такую лютую непогоду. Поблизости было лишь одно укрытие: полуразрушенные постройки, возведенные теми же Древними строителями, что проложили дорогу. Волей-неволей мы спрятались в руинах.
К счастью, там уцелели две каморки, и воины, отвязав носилки, перенесли леди Тефану во внутреннюю. Там же уместились те, кого она выбрала себе в услужение.
Тут она стала корчиться на носилках, крича, что ребенок спешит выйти, а место здесь злое и она не верит, что это кончится добром. Мауг тихо уговаривала ее, держа за руку, но Тефана не переставала кричать, и ясно было, что в самом деле ей пришел срок рожать.
Тогда мы, как могли, приготовились принять ребенка, а я стала молиться Гунноре, чтобы дитя родилось живым и здоровым. Потому что, хоть я и считала, что его мать запятнана неведомой Тенью, дети приходят в мир безгрешными.
Дитя родилось – это был сын, крепкий и крикливый. Пока Мауг занималась хозяйкой, мне выпало принять его на родильную пеленку, и, разглядев, что́ держу в руках, я едва не выронила младенца. Потому что на крепких маленьких ножках вместо ступней были копытца, как у козленка, а когда я стала его пеленать, мальчик открыл глаза, сияющие золотым блеском! Мауг оглянулась на мой крик и протянула руки за ребенком. Но в этот миг раздался звук, перекрывший и ярость бури, и стоны госпожи. Словно крылья ударили по ветру, и мне в самом деле привиделось несказанно огромное крыло, взмахнувшее между мною и Мауг. В то же время мы услышали голос – хотя я и теперь не скажу, говорил ли он вслух или звучал только у меня в голове.
– Сын отмечен моей печатью! – победно провозгласил он, и Мауг попятилась, руками закрыв глаза, а леди испуганно вскрикнула.
На меня же снизошел покой; я поняла, что все хорошо и на руках у меня не отродье демона, а просто ребенок, как и я сама, отмеченный природным клеймом. И я с великой жалостью прижала дитя к груди, не знавшей собственного ребенка.
Ветер стих, и я увидела, как всхлипывают жмущиеся к стене служанки: обе дрожали и крепко жмурились, словно ослепленные вспышкой. Я повернулась, собираясь, как требовал обычай, поднести дитя матери для наречения имени, но тут между нами встала Мауг.
– Демон! – выговорила она и, пожалуй, выхватила бы у меня младенца, но тут леди Тефана закричала в голос и замахала руками, отгоняя меня от себя.
Так оно и вышло. Нас доставили обратно в Ульмсдейл, но леди отказывалась видеть сына, а те, кто нас сопровождал, винили во всем родовое проклятие и чары Древних над местом его рождения.
Мать не желала ни кормить, ни видеть дитя, так что я много дней заботилась о нем, кормя теплым молоком с пальца. Однако мальчик не зачах и, что ни говори о его глазах и копытцах, радовал глаз, так что я его полюбила.
Но лорд Ульрик твердо решил, что, коль скоро у него есть наследник, надо позаботиться о его воспитании. Он вызвал к себе лесничего, с которым они вместе росли и сдружились, как братья. Ему отдали маленького Керована, и лесничий унес его на дальнюю окраину долин. Об уродствах ребенка лорд говорить запретил. Служанок, присутствовавших при его рождении, он отослал вместе с сыном. Что до меня, я обратилась к самому лорду и высказала ему сердечное желание отправиться в аббатство Норстед вслед за моей госпожой. Он потребовал у меня клятвы на сильном амулете, охранявшем замок, что я стану молчать о Кероване, и я охотно поклялась.
Мне немного осталось сказать об этом деле, выпавшем на мою долю. Невидимые перчатки пропали с моих рук, едва я передала младенца приемной матери. Забыть я не забыла, но и говорить была не вольна. А в Норстеде мне хватило других забот, потому что свою госпожу я нашла в чахотке и поняла, что ей недолго осталось жить. Добрые сестры позволили мне за ней ухаживать. И вот в летнюю ночь полнолуния она заговорила – со мной одной, потому что сестра, помогавшая готовить лекарства, вышла за эликсиром от кашля.
– Илас… – Мне пришлось склониться к ее губам, чтобы услышать этот слабый шепот. – Я видела… ты сделала, чего желали от тебя Силы. Он… он… – Она глотала воздух, силясь втянуть хоть немного, чтобы еще на минуту задержаться с нами. – Он… тот, кто родился… наследник… Не демон… как хотели эти две… не демон…
С этими словами она совсем утонула в подушках, и я поняла, что моя госпожа отошла.
Я больше не имела дел с колдовством. Мне поручили заниматься бельем и одеждой. Только в сновидениях я искала Иных мест – но те, маяча передо мной, оставались недоступными. И все же я никогда не забуду того могучего гласа, что приветствовал новорожденного Керована, и слов моей любимой госпожи, предсказавшей его судьбу.